Я ничего не могу с собою сделать

Сияет небо, свет сквозь оспу звезд, Как вспышка гнева, я в своем доме гость…

      Это всегда приходит ночью. Днём вокруг слишком светло, шумно, людно. Встречи, звонки, сигналы оповещений не дают остаться наедине с самим собой даже на минуту.       Но ночью все ощущения обостряются. Возможно, все дело в тишине, оглушительной и густой. В ней слишком четко чувствуется собственное одиночество. В ней слишком громко кричат мысли в собственной голове. В ней всё слишком.       Я мечусь загнанным зверем в стеклянном аквариуме своей высокой башни. Не спасают ни все богатства мира, ни лежащий у моих ног город. Отражение бледного, искаженного страхом лица будто насмехается надо мной, говоря, что как бы высоко я не забирался, от себя и собственного прошлого не убежишь.       «Могут помочь только крылья…» — шепчет голос внутри меня, но я отгоняю его по привычке.       Слушать его никогда не было хорошей идеей. Нужно заглушить.

Разбитой вазой я упал на пол, Как в старой сказке, я не знал, кто волк…

      Дорогой алкоголь, вкус которого я так и не научился «смаковать» и уж тем более «наслаждаться» им, согревает горло и внутренности, но не оказывает никакого эффекта на хаос в голове. Никогда не оказывал. Алкоголь лишь делает этот несмолкающий гомон гулким, заторможенным, словно заевшая на патефоне пластинка, которую нам ставили на тихий час в детдоме.       От этой толкотни собственных мыслей тошнит. Я ищу выход, но моя голова давно превратилась в комнату без дверей и окон. И, что страшнее всего, я в этой комнате не один. Там есть кто-то ещё. Он прячется в тенях. Он ждёт.       Сделав ещё один глоток, я отбрасываю пустой стакан, равнодушно слыша звон разбившегося стекла. Не помогает.       Другое. Мне нужно что-то другое.       — Серёжа?       Обернувшись, испытываю невероятное облегчение, видя твое лицо. Лицо полное заботы и переживаний обо мне.       Твой голос, как и всегда, спасительный круг для утопающего. Клубок Ариадны, вытаскивающий меня из глубин лабиринта моего сознания, где подстерегает страшное, беспощадное чудовище.       — Олег!

Я целую тело, Синяки и вены, Плечи в веснушках и Контур обкусанных губ…

      Как и всегда, я теряюсь в твоих прикосновениях. Тепло широких ладоней, скользящих по моим плечам, рукам, спине. Приятная щекотка щетины, когда утыкаешься мне в шею. Твой запах, обволакивающий, умиротворяющий. Ты обнимаешь меня так крепко. Ты всегда обнимал меня так. С самого детства. С первого дня нашей дружбы.       Ты давным-давно стал для меня всем, Олег. Без тебя я незаконченная картина. Я словно осколки мраморных изваяний, что белеют в стеклянных гробах моего кабинета — красиво, изящно, но беззащитно и бессмысленно.       — Олег…

Твой стиль одежды — как на встречу вдов, И улыбаться через скрип зубов…

      Твои глаза в полумраке кабинета кажутся почти черными. В них есть что-то потустороннее, жуткое. Но все становится неважным, когда ты целуешь меня в губы. Прикусываешь, унимая дрожь. Ласкаешь, успокаивая, делясь настоящим, а не мнимым, даруемым алкоголем, теплом.       В ответ я зарываюсь пальцами в твои волосы, притягивая ближе, нуждаясь.       Впечатывая в себя. Делая своей частью.       Ты так нужен мне, Олег. Так нужен.       Мы падаем на диван, избавляясь от одежды, стеснения и ненужных мыслей. Когда-то наша близость меня пугала. Наш первый поцелуй в чулане приюта вызвал у меня настоящую истерику. Делить с кем-то тепло, уязвимость, показывать другую, закрытую ото всех сторону стало для меня настоящим испытанием.       Но ты всегда был рядом. Терпеливый, ласковый. Мой.       — Ты мой, Олег, ты мой, — шепчу между поцелуями, хищно цепляясь пальцами в твои плечи.       Не отпущу. Никогда. Просто не смогу отпустить.       Ты лишь улыбаешься в ответ и, опрокинув меня на спину, проводишь ладонью от шеи к бедру. Склонившись, целуешь ключицы, плечи, бормоча что-то о веснушках. «Поцелованный солнцем», так ты всегда говорил.       Нет, Олег, меня целовало не солнце, а пламя костров. Пламя, горящее внутри и вызревшее россыпью рыжих искр на коже.       Тряхнув головой, я пытаюсь сосредоточиться на тебе, оставить в мыслях только тебя. На лицо твоё падают тени, играя с чертами, искажая линии. Внутри меня что-то тревожно дёргается от мимолётного холодка.

Теперь не мил мне блеск янтарных глаз, Со мной быть просто, но не в этот раз…

      Я напрягаюсь, чувствуя непонятное волнение. Почему? Это ведь ты! Ты, Олег, единственный человек, с которым я чувствую себя спокойно. Чувствую себя настоящим. Живым. Цельным.       Рука твоя скользит обратно к моей шее, и крепкие пальцы сжимают с достаточной силой, чтобы я почувствовал.       — Не думай ни о чём, — шепчешь ты, царапая висок щетиной и опаляя мочку уха горячим дыханием. — Не думай…       От нехватки кислорода сознание начинает плыть, взгляд мутнеет, и я отдаюсь этому ощущению теплого вакуума. Я просто плыву по течению. Плыву, зная, что твоя рука меня держит крепко-крепко.       И никогда не отпустит.       Я слышу, как звякает пряжка ремня на моих брюках, и чувствую, как рука, скользнув по животу, спускается ниже. Мой стон выходит сдавленным хрипом, я выгибаюсь в твоей хватке, пальцами вцепляясь в жесткую обивку дивана.

Я запомнил сон, где мы вдвоем Пытали день, морили ночь, Пускали кровь своей мечте — Она не сохла на ноже…

      — Олег, Олег… — не уверен, что издаю хотя бы звук, но в моей голове твоё имя звучит набатом.       Всегда звучало. Я звал тебя наяву и во снах. Каждый день искал тебя в лабиринтах своего разума, как много лет назад — в коридорах детдома. Ты так нужен мне, Олег.       — Так… нужен…       Ты хмыкаешь, и… образ трескается. Я стараюсь не думать, я бегу от этих ненужных, болезненных сейчас размышлений, но другой голос в моей голове, голос ребёнка, ещё не совершившего своего первого правосудия, шепчет, что ты, Олег, никогда таким не был.       Что наши поцелуи украдкой, которые мы воровали как сладкие конфеты перед носом воспитательницы, не имеют ничего общего с тем, что происходит сейчас. Ты всегда был таким трепетным и мягким. Таким ласковым и чутким. Я не заслуживал такой нежности, но ты дарил её без остатка, ничего не прося взамен.       Но сейчас здесь нет нежности. Есть жадность, даже грубость, примитивное обладание.       Тихий, тонущий в моём же отчаянии голос шепчет, что ты давно уехал в Сирию. Шепчет, что год назад тебя не стало.       Год назад…       Через несколько дней после тех страшных, несправедливо жестоких новостей ты… ты возник на пороге моего офиса. И больше никогда не оставлял меня. Ты стал другим, зная мои желания, мысли. Ты пугал меня, ты был совсем не таким, как прежде, но…

Я ничего не могу с собою сделать…

      Ты был мне так нужен!       Открыв глаза, я чувствую, как по щекам катятся слёзы, а губы кривит гримаса боли. Я вижу, как в черноте волос твоих пробивается грязная медь. Вижу, как в глазах загорается страшное, давно знакомое мне пламя ярости. Я чувствую, как пальцы на моих бёдрах впиваются в кожу, словно когти, оставляя кровавые росчерки.       Я вижу, чувствую всё это… И обнимаю тебя лишь крепче.       Я не могу отпустить тебя, Олег. Даже если это не ты. Даже если это то самое чудище, выбравшееся из лабиринтов моего разума и ловко нацепившее нужную мне маску.       Я слишком сильно люблю тебя, Олег.

Я ничего не могу с собою сделать…