Smitten

Первый. По утрам он на вкус как сахар. С наступлением полудня всегда приходит вкус кофе. Когда садится солнце, вкус его поцелуев становится острее. Кожа Казуторы на вкус как облака, его дрожь растворяется на языке Шуджи как сладкая вата. Когда он называет его имя, Тора… Любимый, Дорогой. слова складываются на его устах и ​​оставляют привкус обещаний. Обещания нежных прикосновений в темноте; обещания тепла в его постели, в его груди, в его душе; обещаний их стонов, поднимающихся по стенам, когда они покоряют тела друг друга; обещания любви. Он великолепен, и ему не может быть достаточно. Второй. Понедельник наступает медленно. Солнце пробивается сквозь небо, распугивая ночные тени. Шуджи спал не больше трех часов — Тора очень сильно пнул его около четырех утра, и сон покинул его тело в тот момент, когда он мельком взглянул на тело, лежащее рядом с собой. Залитые тусклым голубым светом, его темные волосы рассыпались по подушке, некоторые пряди достигали края кровати Шуджи. Тора спит на животе, обычно голый. Гордость и жар скручиваются в его животе, когда он думает о том, что именно ему позволено избавиться от любого барьера между ним — его ртом, руками, напряжением мышц, потребностью в его крови — и землей обетованной, скрытой за тканью постельного белья. Прошлой ночью они боролись с холодом жаром губ друг друга. Он довел своего мужчину до экстаза, достигая его души ловкими пальцами. Это так приятно, когда они так близко друг к другу. Как соприкасающиеся души. Чёрт. Он действительно может держать его вот так. Он видит его на вершине наслаждения, ему позволено создать для себя дом на этом бледной теле, у него есть привилегия сцеловывать собственное имя дрожащими губами. Они занимаются сладкой и нежной любовью, а затем падают в яму своей непрекращающейся жажды стонов и тепла. Ханма видит доверие в золотых глазах каждый раз, когда просит его идти дальше, он чувствует преданность в том, как тот движется каждый раз, когда он следует по пути, проложенному Шуджи. – Который час? – слышит он его бормотание. Шуджи тихо смеётся и наклоняется, чтобы поцеловать его голое плечо. Но одного поцелуя никогда не бывает достаточно, поэтому два поцелуя на его плечах превращаются в три и четыре, а затем три вниз по спине. Тора смеется, и это заставляет всё его тело дрожать, мурашки на спине заставляют его бедра двигаться из стороны в сторону, а затем- – Ты знаешь, что ты делаешь со мной, – говорит он ему, наблюдая, как выгибается спина Торы, когда он смотрит на Шуджи через плечо. – Ты знаешь, какой силой обладаешь, – говорит он с улыбкой, заставляя его повернуться и лечь на спину, чтобы он мог разместить свое тело между красивыми ногами. – Ты знаешь, что ты великолепен, – шепчет он, прежде чем поцеловать его. Тора удовлетворенно вздыхает, проводя мягкими пальцами по рукам, поймавшим его в ловушку, а затем тянет его за волосы, чтобы углубить поцелуй. Они смеются и трутся носами друг о друга. Сейчас семь утра, и Шуджи пьянеет от любви. Третий. Он сияет. Свет в его улыбке, в его глазах, на его коже. Боже. Он такой… Шуджи думает, что пережил бы самую суровую зиму, если бы Казутора держал его в своих руках, чтобы согреться. Он думает о землетрясениях, которые сотрясали его грудь каждый раз, когда он видел, как Казутора смеется, и задается вопросом, как они становятся сильнее после всего этого времени, проведенного вместе. Тора готовит, Тора улыбается, Тора поет, и Шуджи недоумевает... Что заставило его выбрать меня? Он целует его в лоб, прижавшись потрескавшимися губами к безупречной коже, и мечтает воспользоваться этим моментом, заморозить каждое чувство и ощущение, обрамить его — сделать вечным. Они раскачиваются, совершенно необычно, запутавшись в объятьях друг друга. Песня грустная и повествует о разбитом сердце, но кого волнуют боль и упущенные возможности? В мире Шуджи грустные песни ничего не значат, потому что Казутора выбирает его танцевать на кухне. Он выбирает его, чтобы поспорить о вкусе смазки. Он выбирает его, чтобы разделить с ним постель, дом и жизнь. – Почему ты влюбился в меня? – спрашивает Ханма шепотом. Казутора приподнимает одну бровь, этот жест полон насмешки. – А тебе хотелось бы знать? – Ну, да, – отвечает он, пытаясь сдержать свою жажду подтверждения. – Ты уже знаешь, что заставило меня влюбиться в тебя. Расскажи мне о своих причинах. Казутора смотрит на него, теперь уже более серьезно. Он изучает его лицо, легкими прикосновениями проводя по ключицам. Песня меняется, но ритм остается медленным и спокойным — Тора подносит руку Шуджи к губам и оставляет поцелуи на костяшках пальцев. А затем он целует его запястье, сгиб локтя, плечо. Он целует его шею, мягко целует в челюсть, поджимает губы, так что Шуджи – тот, кто целует его. Целовать эти губы… это как амброзия. Это как глоток воды после нескольких дней, проведенных в пустыне. Шуджи всегда испытывает жажду, голод и нужду, когда дело касается Казуторы. Он думал, что время позволит ему привыкнуть к близости, которую ему разрешено разделить с ним. Это только ухудшило ситуацию. Казутора прерывает поцелуй, проводя пальцами по челюсти Шуджи, и говорит: – Я влюбился в тебя гораздо раньше, чем думал, – голос нежный и мягкий, как моти-сакура, которые они ели до того, как его позвала музыка. – Я просто внезапно понял, что ты должен быть моим. Потому что я уже был твоим… – Это действительно слащаво, Тора, – говорит он, чувствуя, как его скулы горят от восторга. Ему нравится, когда Тора говорит о своих чувствах, так редко можно услышать от него приятные слова, кроме ласкательных имен. – Я стал твоим в тот момент, когда увидел тебя, – добавляет он. Четвёртый. Моменты, подобные этому, заставляют его поверить, что вселенной правит что-то большее. Когда грудь Казуторы вздымается, когда веки Казуторы трепещут, прежде чем закрыться, когда губы Казуторы приоткрываются, Шуджи думает о божественном. Бледный свет ноябрьского утра просачивается сквозь зеленые занавески, единственный луч падает на лицо его возлюбленного. Он очерчивает контуры его скул, теплой лаской на разгоряченной коже. Как будто солнце вышло только для того, чтобы коснуться его. Только его. – Аа-ах... Когда он смотрит на него вот так, глазами, полными желания, Шуджи внезапно осознает, как ему повезло. Он может коснуться этой кожи, поцеловать эти губы, любить этого мужчину. Он был избран, возможно, божественным вмешательством, чтобы быть бедным ублюдком, которому позволено заставлять Казутору стонать одним прикосновением. – Шуджи… Когда его горло дрожит от желания, а губы складываются в два слога, соответствующие его имени, он проклинает то, как красиво оно звучит. Шуджи, Шуджи, сильнее... Шуджи, быстрее... Он говорит, и это почти как стать свидетелем чуда. То, как его волосы каскадом спадают на спину; то, как изгибы его тела словно светятся изнутри, как его бедра двигаются, будто волны, разбивающиеся о берег, чтобы унести его глубоко ( глубоко, глубоко от потребности, от агонии, от утешения) и привести домой. Казутора такой красивый, что выглядит как мечта, гонясь за собственным удовольствием, клеймя тело Шуджи. Шуджи ложится и его руки повторяют изгиб стройных ног, обхватывающих его бедра, и задается вопросом, не молитва ли это. Так и есть, – думает он сквозь туман в голове, подстраиваясь под движения Казуторы своими бедрами. У него нет слов, чтобы описать эти чувства, сила удивления и преданности в его груди столь же ощутима, как и присутствие этого ангела над ним. Он садится, чувствуя, что его тело рухнет, если он не прикоснётся к нему; его руки хватают и сжимают упругую кожу; он чувствует, как дрожащие руки тянутся к его плечам, короткие ногти оставляют полосы восхитительной боли по его спине, когда он впивается зубами в шею Торы. Он вдыхает его запах — смесь чистого белья и цветов, которые ассоциируются у него с безопасностью. Притягивает его к груди и целует в челюсть, ​​острую и бледную. – Боже, Тора… Ты прекрасен. Дыхание Торы сбивается, его бедра двигаются быстрее, губы касаются губ Шуджи. Их объятия так крепки, так близки, но этого недостаточно — если он не чувствует, как его сердцебиение резонирует с сердцебиением Торы… значит, они все ещё недостаточно близки. Утопая в глазах друг друга, Шуджи берет на себя управление, когда ритм Торы сбивается, и направляет его навстречу своим толчкам, медленным и крепким. Его руки обхватывают изящную талию, они толкают и тянут, не позволяя ему зайти слишком далеко. Он король на своем троне. Прекрасное зрелище. И все же он так уязвим, как сейчас, погруженный в своё удовольствие. Шуджи целует его в шею, помечая безупречную кожу. – Моя любовь, – шепчет он. Тора вздрагивает. – Так хорошо... Тора стонет. – Такой великолепный, моё сокровище. Он чувствует, как тот напрягается, почти выскальзывает из его рук. Рыдание смешивается с тихими, хриплыми стонами. Казутора двигается быстрее, сильнее, его руки нащупывают волосы Шуджи, и он начинает подпрыгивать у него на коленях так живо, что это может означать только то, что он близок к небесам. Шуджи позволяет взять Казуторе то, что ему нужно, превратив себя не более чем в слугу. – Я люблю тебя, Тора, – шепчет он голосом, полным обожания. Казутора хнычет и тянется к небу. Но Шуджи – тот, кто держит солнце. Пятый. Он приходит домой, когда садится солнце. Мягкий ветерок конца мая раздувает и сжимает шторы, обрамляющие открытую дверь на балкон. Из генкана он может видеть небо, охваченное огнём, самые дальние облака окрашены в пурпурный и цвет индиго. Почти полная луна уже восседает среди немногих звезд, избежавших правления солнца. Он слышит, как рисоварка делает свою работу на кухне, но больше ничего. Ни музыки, ни аниме-баттлов по телевизору. Пера не вышла, чтобы мяукнуть в своем обычном мягком приветствии — ей должно быть действительно комфортно и спокойно, где бы она ни была, чтобы игнорировать его. – Я вернулся, – говорит он, но ответа нет. Он идет в спальню мягкими шагами, уверенный, что ему удастся застать Тору (всегда бдительного, всегда внимательного) врасплох и напугать его. Но когда он открывает дверь и заглядывает в комнату, его собственное сердце колеблется и спотыкается в груди. Пера поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Она зевает, широко и протяжно, и снова засыпает, прижавшись маленьким телом к ​​боку Торы. Теплый свет заката укрывает его, как одеяло, оберегает, пока в углах комнаты сгущаются тени. Одна рука у него зарыта в кошачью шерсть, другая лежит на животе. Вверх. Вниз. Вдох. Выдох. Мир Шуджи сводится к этому моменту – времени и месту, недоступным для простых смертных, подобных ему. Ему почти кажется, что он вошел в священное место. Казутора лежит на кровати как подношение, соблазнительное и запретное; все вокруг него выглядит приземленным в этом месте причастия. Шуджи забирается на матрас, вспоминая, когда они в последний раз пачкали простыни и наслаждались друг другом. Ему интересно, теперь когда он может прикоснуться к этому миражу света и кожи, когда их спальня стала алтарем. Он обхватывает лицо Торы ладонями, мягкое прикосновение, чтобы не потревожить его, но все же достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло. Он целует его в лоб, наслаждаясь ароматом бергамота, вплетенного в его волосы. Его большой палец обводит изгиб верхней губы, и в этот момент Казутора открывает глаза — медленно, бесконечные ресницы распахиваются, открывая океаны золота. Тора моргает два раза, пытаясь прояснить зрение, а затем улыбается. Сначала он касается губ Торы своими. Затем он покрывает их нежными поцелуями, дразня и щекоча. Когда Тора хнычет и умоляет, он смягчается. Мягкий и открытый, теплый и влажный. Этот поцелуй имеет то же значение, что и их первый: С тобой я в безопасности. — Добро пожаловать домой, Шуджи