Выпускного не будет: электричество кончилось

Лето. Июнь. Жара. И не менее прекрасное слово в этом списке: выпускной. Наконец-то. В детском доме с утра стоит суматоха, особенно громко возбуждённые голоса доносятся из комнат девчонок. Парни тоже, хоть и с меньшим энтузиазмом, но всё же готовятся к вечеру: никому не хочется в последние дни перед свободой получить нагоняй от Раисы Михайловны (Райки в простонародье) за мятую рубашку. Серёжа расчёсывает свои чуть влажные после душа длинные рыжие волосы («Вот ведь космы отрастил!» голосом Райки маячит где-то на периферии), пока Олег дремлет на его кровати рядом. Осторожно распутав спутанные пряди, Серёжа откладывает расчёску и задумчиво устремляет взгляд за окно, туда, где светит жаркое июньское солнце, и почти в самое стекло упираются зелёные ветви клёна. Он вздыхает. Олег на этот звук чуть приоткрывает один глаз, но снова закрывает, стоит Разумовскому посмотреть на него. — Олег? — В ответ раздаётся короткое мычание, означающее, что его слушают. — Тебе не страшно? — Вопросительное мычание. — Я просто… я просто так подумал… это же всё, совсем всё, понимаешь? Сейчас вот поступим, общежитие получим и всё, уйдём отсюда. Навсегда. Последнее слово произносится в комнате почти шепотом. Олег всё же открывает глаза и, повернув голову на подушке в сторону рыжего, чуть хмурится. — Так ты же мне сам чуть ли не весь год твердил, как ждёшь-не дождёшься, что сможешь хлопнуть входными дверьми и послать все двенадцать лет куда подальше? Серёжа горбится, уголки его губ опущены вниз, а глаза моргают чаще, чем нужно. — Я помню. Но всё равно почему-то мне так страшно стало сейчас, что я… — Эй, — Олег перебивает его, чуть приподнимаясь, цепляя Разумовского за руку и потянув на себя, заставляя сесть рядом с ним на кровати. — Мы же всё равно не могли бы жить здесь всю жизнь. И в любом случае, где угодно будет лучше. Сложнее, страшнее, но лучше. Пальцы Олега чуть массируют кожу на затылке, вновь путая волосы, но Серёжа только улыбается на это. Страх, мимолётно взявшийся когтями за нутро, послушно уходит, поджав хвост. *** –… и в заключении, желаю Вам удачи, выпуск две тысячи шесть! Директор детдома Александр Серафимович отходит от микрофона и хлопает, к нему присоединяются преподаватели и воспитатели, а дальше и весь актовый зал с несколькими десятками воспитанников-выпускников. — Ставлю сотку, что он речь от года к году не меняет, — Олег поднимается с кресла, продолжая хлопать, и начиная продвигаться к спортивному залу, в котором будет проходить празднование. Спортзал украшен шариками, лентами, несколькими нарисованными плакатами, и большим стендом с фотографиями выпускающихся ребят. Ладно, это даже мило. Каждый год для выпускников украшают зал десятиклассники, на класс младше, и в этот раз там, видимо, нашёлся кто-то сентиментальный. — Ой, смотрите, это когда мы в Петергоф ездили? — О, а это Тёмыч слона в автомате выиграл, помните? — О, гляньте, тот дед из залупы, куда нас на лето отвозили! — Не «залупа», а «посёлок». — Да пофиг. Серёжа смотрит на фотографии с маленькой улыбкой в уголках губ. Всё-таки, здесь было и что-то хорошее. Его взгляд цепляется за фото песчаного пляжа с перевёрнутой лодкой и на фоне — холодные даже на вид волны. Олег становится рядом, приобнимая за плечи. — Это моё второе лето в детдоме, — рыжий кивает на фотографию перед ними. — Я его смутно помню, но точно помню, что тогда у меня какое-то время была собака. — Если захочешь — заведём даже две. Они рассаживаются за накрытые столы: на выпускной администрация не скупится: и мясо, и конфеты, и даже шампанское — самое дешевое, но всё-таки. — Ну чо, — Андрей, по прозвищу Сотка, местный «уважаемый пацан», поднимается со стула. С мощными кулаками и подвешенным языком он странным образом был тем типом, которого можно было охарактеризовать как «интеллигентный гопарь», что был вроде умным, но если вломит — прощай челюсть. Свой статус он-таки заслужил драками, но удержал мозгами. Олег его уважал, и это было взаимно. — Пацанва и дамы, поздравляю вас с окончанием нашего срока пребывания в этих стенах. Желаю нам всем стать миллиардерами и жениться на Дженнифер Лопес! За обоими столами поднимается смех и начинают тянуться друг к другу руки, чтобы чокнуться. — А нам? — Притворно хмурясь, кричит Машка-Муха. — О, пардоньте, а дамам — стать миллиардершами и выйти замуж за Бреда Питта! — Ураа! Пространство вокруг оглашает общий смех, улюлюканье и звон бокалов. *** Примерно через час застолья появляется аж самый настоящий диджей и спортзал наполняется музыкой, встречаемой одобрительным гулом уже подвыпившей молодёжи, которой уже можно сказать всё равно, что играет: Шатунов, Ляпис или 50 Cent. Через пару песен, когда начинает играть бессмертная «Восьмиклассница», Олег всё-таки встаёт, протягивая руку Серёже, что вопросительно-озорно приподнимает брови, и на губах которого расползается улыбка. — Мы ж танцуем оба как Буратины, Волче. — И что? Это выпускной и все уже надрались, так что не пофиг ли? Да, собственно, действительно. Сергей цепляется за большую и тёплую ладонь Олега, и они выходят поближе к дрыгающейся, дёргающейся и покачивающейся в разной степени тяжести ритме толпе. По стенам мерцает светомузыка, сердце в груди стучит чуть чаще из-за алкоголя, а Олег притягивает Сергея ближе к себе за талию, теперь уж совершенно не оглядываясь на то, что и как подумают чопорные воспитательницы. Серёжа мягко улыбается, укладываясь щекой на чужое плечо, и покачиваются из стороны в сторону они абсолютно не в ритм песни, сменившейся на вроде бы новую песню Меладзе. Но кто сказал, что им не всё равно? Песни сменяют друг друга, более оживлённые, но Олег и Сергей танцпола не покидают, отдаваясь под власть музыки и очарование момента. Когда же снова начинается медляк — «Дым сигарет с ментолом», куда ж без него — Разумовский как-то оглядывается, а потом, прихватив в одну руку открытую бутылку шампанского, а во второй руке сжав ладонь Волкова, тянет парня за тот самый стенд с фотографиями. За стендом полутьма, от потолка отражаются разноцветные блики светомузыки, и никого нет, что удивительно в разгар выпускного вечера. Нэнси печально поёт про то, что «хоть не любит, но целует», а Олег уж сам притягивает к себе Серёжу и прижимается к губам, у которых вкус дешевого шампанского и шоколадных конфет — самый вкусный. Науку поцелуев они постигают уже давненько, и выучили её получше серёжкиной любимой информатики, и сейчас поцелуй их нежный, неспешный, тягучий. Серёжа притягивает Олега к себе за шею, а тот прижимает его к себе за талию, слегка водит широкими ладонями по спине, а грудью чувствует, как в грудной клетке напротив сердце бьётся часто-часто, как та маленькая птичка, что питается нектаром. С губ серёжиных тихий стон срывается, почти неслышный, и Олег вдыхает глубоко через нос, ещё ближе к себе притискивая, буквально вплавиться друг в друга хочется. Волков чужие губы прикусывает слегка, и, в этот самый момент, наполовину пустая (полная?) бутылка накреняется из слегка ослабевших пальцев и проливается жидкостью прямо на злополучно оказавшийся не в том месте и не в то время электрический удлинитель. Летят искры. Свет и музыка тухнут. Долю секунды стоит тишина. А потом, чуть запыхавшимся голосом в ухо Олегу раздаётся шепотом: — Нам пиздец? Ну и тут, собственно, даже думать не надо. — Нам пиздец. Серёжка тут же начинает паниковать. — Блин-блин-блин, чо делать? Олег интуитивно перехватывает его руку с бутылкой и шепчет тоже прямо в чужое ухо, щекоча рыжими волосами себе нос. — Тихо, мы сейчас в темноте звоном бутылки как раз к себе и приведём. Волосы у Серёжки пахнут дешевым цветочным шампунем, девчачьим, но так сладко и хорошо, словно огромным цветочным лугом под ярким солнцем, что это мешает думать. А придумать выход надо быстро. — Так. У тебя глаза к темноте привыкли? — Разумовский угукает. — Пошли аккуратненько на выход. За двор сбежим. Олег осторожно идёт вперёд, переплетя свои пальцы с длинными и музыкальными пальцами Серёжи. Они вжимаются в какой-то угол, когда мимо, свирепо бормоча что-то на старые пробки, проходит на ощупь Райка с их трудовиком Палычем. Перебежкой добравшись до входных дверей, они толкают их и выбегают на улицу. Пробежав по дорожке и напрямик через клумбу (им уже за это не достанется), они валятся на скошенную траву на заднем дворе. Дышат часто, но, переглянувшись, начинают смеяться, громко, несдержанно. Когда смех чуть спадает, Олег, наконец, забирает из чужих рук шампанское и отставляет чуть в сторону, притягивая к себе своё рыжее чудо и вновь целуя: мягко, трепетно, чувствуя, как улыбка ещё не совсем сошла с чужих губ. С родных губ, родных и любимых. Над головой — бескрайнее июньское небо, под ними — молодая пахучая зелёная трава, за их спинами — все те испытания, которые они преодолели, а впереди — тысячи дорог в будущее, по которым они пойдут. Вместе.