Бессмертник

Живёт в благом селе Чохын мужик по прозвищу Глаз Бога, по имени Шин Ын Ун. Слеп он был от рождения. Но вот однажды встретил старца, что сиял сквозь тьму. Тот в обмен на приют и похлёбку поведал тайну. Слепец внял. В день своего тридцати трёхлетия отправился он в лес и пропал. Местные с собаками искали, да только следы все запутаны были. Ын Ун вернулся сам спустя три недели, и зряч он был. Историю эту поведал седовласый странник. Из года в год он скитался в поисках места в мире и, останавливаясь в деревеньках и городишках, что всегда были рады приютить, рассказывал людям об увиденном в пути. Чонгук слушал старика особенно внимательно, веря каждому слову и вздоху, а потому решил непременно отправиться в село Чохын и найти Шин Ын Уна. Стало быть, тот обладал великим знанием и мог помочь. Чтобы не потерять решимости, Чонгук отправился в путь сразу же. Сумку он давно уже собрал, так, на всякий случай и ещё потому, что знал: однажды он уйдёт. Родным говорить нужды не было, разрешения спрашивать тоже: всем в деревне известно, что плевать им на мальчишку. Они скучать не будут, как и он по ним. Его уход – в сущности потеря небольшая. Некого будет работать за троих заставлять, некого колотить за провинности, некого уродом звать. Без этого жили когда-то и сейчас проживут. Лишний рот в большой семье – паразит, а уж если рот не из той же крови смешан, так и подавно. Чонгук ведь был сиротой и жил годков с четырёх в семье брата отца. Родители погибли в пожаре, ничего от себя не оставили, и даже память о них со временем пожелтела, подтёрлась и запылилась. В деревне Чонгука не только родня не любила, сверстники тоже поиздеваться были рады. Смеялись, обзывались, плевали в спину, ставили подножки и били, когда настрой петушиться был или когда хотели доказать что. Чонгук – всегда виноватый, пусть себя в обиду не даёт, но ни ответить, ни пожаловаться не может, потому что нем. Поговаривали, что когда-то слышали, как мальчиком он разговаривал, будто агукал как все хорошенькие дети, как маму, папу звать научился и как замолчал после их смерти. Но точно никто вспомнить не мог. Потому что плевать – вот и ответ. У людей и своих проблем хватает, куда им до чужого горя. Вооружившись картой, наспех нарисованной стариком, Чонгук отправился в неблизкий путь и, оказавшись пассажиром в телеге какого-то мужичка, вздохнул полной грудью, впервые, быть может, почувствовав себя свободным и счастливым. «Не так важна цель, как дорога к ней», – подумал Чонгук и решил, что не расстроится, даже если не найдёт Шин Ын Уна. Но он нашёл, когда осень уступила первым всполохам зимы. В Чохыне жители оказались добрые, отзывчивые, терпеливо разбирали, что Чонгук им сказать хочет и не может. Он всё бумажку совал, вот и позвали ребятишек, которые худо-бедно читать умели, и ахнули. — Воно зачем пожаловали, милсдарь… — но дорогу показали. Ын Ун жил на окраине, дом его одиноко виднелся издали, а за ним – лес. Высокий, лохматый мужчина встретил Чонгука радушно и, только поглядев, понял, зачем пришёл. — Тайна не моя это была, — Ын Ун налил супа в чашку, чтобы накормить гостя. — Не мне и скрывать её. Так что расскажу всё тебе, потому что вижу, ты добрый и мучает тебя недуг. Есть такое растение волшебное, на разных концах света кличут его по-разному: кошачьи лапки, нечуй-трава, златоцвет или бессмертник. Растение это, говорят, печальное, потому что живёт одно на пустом холме и хранит в себе память о времени вечном. А цветок его – целительной силой обладает, впитал её, понимаешь, с природой. Чонгук слушал внимательно, заворожённо, изредка похлёбывая горячее: замёрз он, а одёжа ветхая, не по сезону совсем. — Побрёл я в лес в глухую полночь, — продолжал Ын Ун. — Ветер гулял, нечисть да духов подгонял. Одни меня путали, другие вели. Да просто в них разобраться было, потому что полагался я на внутреннюю силу и зряч я был по-своему. Глаза не видят – душа чует. И вот взобрался я на холм и наступил на что-то… и веки закололо иглами. Я р-раз и вниз рухнул, схватил ртом цветок, помня рассказы старца, пережевал и вмиг узрел. Нашёл я бессмертник, и тот мне дар великий вернул. По пути назад мне тоже свезло, вернулся целёхонек. Но тебе, парень, опасно будет, ты молодой, красивый и сердце твоё чистое. Духам понравишься – никогда назад не вернёшься, тропинки запутают, не отпустят тебя. Духи – не люди, не послушают и не поймут. Но Чонгук был полон решимости. Всю жизнь мечтал он с птицами петь, раз, рождённый бескрылым, летать не мог. Он кивнул твёрдо, поклонился, благодаря за тайну и ужин. Ын Ун головой покачал, а делать нечего – вместе с последним напутствием дал он сапоги, варежки, шарф да телогрейку. Зима разыгралась, ветер ледяной поднялся. Полночь. Темно, холодно и странно, и только керосиновая лампа утешает, освещая дорогу да подбадривая, мол, с ней не пропадёшь. Не топчась на месте, пошёл Чонгук прямо по тропинке, вслушиваясь в шорохи леса и глядя во все стороны в чёрную глушь. Вдруг тени заплясали, скукожились, воплощаясь в нечто жуткое, и шёпот наполнил округу, да ни слова не разобрать было. То похихикает кто-то, то охнет и ахнет, кто за ногу дёрнет, кто за руку, невесомо, будто ветер. Не было в прикосновениях силы, потому не страшно совсем. Ын Ун говорил: «Не тронут, не смогут. Нечисть пугает только, смешно им на бродяг полуночных смотреть. С тропинки не сходи, и всё тут». Уверенность с каждым шагом вытесняла сомнения. Так шёл храбрясь Чонгук долго, не чувствуя ни усталости, ни голода… и небо покраснело, и просветлело, выглядывая из-за перепутавшихся крон деревьев. Стало быть, ночь прошла. А для Чонгука минута-другая, он не заметил ни часа. Время ускорило ход, жалея человека. Выпал снег, тропинку запорошило, и не видать почти стало. Глаза заслезились. Прямо ли дальше? Вкось? Чонгук растерялся на миг, а потом словно метёлкой что-то махнуло, счистило белое подчистую, оставляя на дорожке узорчатые гнутые линии и горки по бокам. Чонгук охнул. Он в жизни таких чудес не видел. Вдруг захихикал кто-то, и шёпот опять послышался, нежный, добрый. Он обещал показать всё волшебство, сокрытое в мире. Поднялся ветер, торопя и в спину подгоняя. Чонгук чуть не повалился вперёд носом и, остановившись у большого дерева, схватился за могучий ствол, чтобы дух перевести. Лампа давно не горела, но бросить её, не вернув хозяину, было жалко. Ноша эта – теперь бесполезная, но не тяжёлая, так что нести не сложно. Вслушиваясь в звуки ветра, что приносил обрывки слов, Чонгук вздохнул, прислоняясь лбом к локтю, и, глянув в последний раз на тропинку, так и оставшуюся чистой, неприкосновенной для непогоды, спрятал лицо от разыгравшейся снежной бури. — Ну, пойдём же, пойдём скорее, — послышался так близко, откуда-то за деревом, низкий, глубокий голос, до того живой, что не сразу узнаешь в нём не человека – духа. «Ветер сильный», — подумал Чонгук, жалея, что не услышат. Но дуть вмиг перестало, и его куполом накрыли снежинки. Они двигались медленно-медленно, как по спирали, и не касались земли, и было их так много, что рябило в глазах. — Идём, пока ночь не наступила, — совсем близко сказал всё тот же голос, словно пропел, рассмеявшись бархатом, и погладил по голове. Чонгук покрылся мурашками, так явно он ощутил прикосновение, совсем не как ночью. — Ты ищешь бессмертник? Я знаю, где он. Я проведу тебя, только слушай меня. В лесу уже светло было. Не могла с Чонгуком нечисть разговаривать, она только в полнолуние разгуливает, а с рассветом убирается восвояси. Как Шин Ын Ун и говорил, духи поведут. Чонгук верил интуиции, он чувствовал, что ему не причинят вреда, а потому бесстрашно побрёл дальше. В одеяле снега было и тепло, и холодно, совсем непонятно, но так уютно, словно с мороза в дом забежал и у печки сел греться, растирая ладони. Чонгук часто работал на улице в зиму, а потому помнил, как хорошо ему греться было, пока прибежавшие с катаний на санках или гуляний кузины и кузены не отталкивали. Им ведь тоже зябко, они ведь тоже устали, наигравшись, набегавшись и зарумянившись. Снег так и ходил кругом, пока не сложился в узорчатое полотно, похожее на мороз на окне. Чонгук смотрел во все глаза, а картинки, будто заметив интерес, замелькали, показывая невиданные цветы, растения, деревья, причудливых и знакомых зверей, птиц, море и звёзды. Чонгук задумался, неужели его ведёт дух зимы или вроде того? — Я прихожу с Госпожой Зимой и помогаю украшать землю, деревья, дома... Чем больше снега, тем красивее. — Голос вздохнул: — Нас Снежных духов совсем мало осталось. Я вот один на целый лес. Скука. Местные духи боятся, мол, я холодный, кусачий. Хорошо, что я нашёл тебя, — рассмеялся и снова коснулся волос. «Не холодно ведь», — подумал Чонгук, да и не кусал его никто, а снежинки щёки щекотали. Ему вдруг стало неловко, что он не может поддержать беседу. Снежному духу скучно и попался ему немой собеседник. — А то! Ещё как не холодно! Я ведь не дурак какой-то, чтобы всех морозить. «Он слышит меня?» — изумился Чонгук, почувствовав незримое присутствие слева, и повернулся, чуть рот не разинув. Вместо прежней пустоты виднелись нарисованные как белой краской очертания то ли юноши, то ли девушки. По голосу было ясно, но… какого пола вообще снежные духи? Может, ни то, ни сё? — Слышу, — отзывался Дух. — У тебя красивые мысли, Чонгук, — добавил смущённо тихо, опуская вдруг заискрившиеся ярко-голубыми глаза, расцветшие пышной россыпью белых ресниц. «Откуда ты знаешь моё имя?» — Чонгук внимательно вглядывался в вырисовывающееся лицо. Образ, пусть и становился полнее, но всё ещё виделся сквозь дымку, как в густой туман. — М-м, я чуточку в твоей голове увидел, — Чонгуку показалось, что белые щёки Духа покрылись бледно-розовым. Или это свет так упал? — Прости, по-другому никак. Но ты мне понравился, и ты… красивый. Чонгук теперь смутился тоже, вновь поглядывая на снежный хоровод, что укутывал шалью, и вдруг улыбнулся, наткнувшись на снежную белочку, грызущую орех. Дух, увидев, совсем разыгрался. Он принялся петь, с помощью снежинок устраивая целый спектакль о том, как принцессу Далёкого королевства обратил в птичку её жених, возжелавший трон, как она сбежала из золотой клетки и, сломав крыло, попала в руки странного существа, похожего на человека, как он вылечил её, а она покинула его, даже не попрощавшись. То была старая баллада, красивая и грустная. Голос Снежного духа пробрался под кожу. Чонгук расстроился, потому что не любил грустных историй. Он так и смотрел на горюющее существо, оплакивающее единственного друга, и не заметил, как давным-давно сошёл с тропинки, и дорога пошла вверх. Чонгук споткнулся об камень, не упал бы, конечно, удержав равновесие, и Дух прижался к спине грудью и зацепился за запястья. Они так и замерли, уставившись друг на друга. Но только Чонгук смотрел, потеряв дар мыслить, потому что его держало хрупкое изваяние из льда с руками, ногами, туловищем… и до того оно было прекрасно, что страшно касаться. Чонгук отпрянул, вперив глаза в пол и замечая незаметённую снегом зелень травы. — Осторожнее, — предупредил Дух, кивая вперёд. — Гляди. Чонгук взглянул. Холм был не тронут белым. Он был зелен и высок. В лучах заходящего солнца падала тень разросшегося в центре растения. Чонгук взметнулся ввысь, подобно птице из баллады. Бессмертник мерно покачивал стебли. Цветы сияли золотом, испуская дурман из пыльцы, и так тянули, тянули к себе. Только руку протяни – твои. Сердце забилось от волнения и желания. Чонгук посмотрел на Снежного духа, не решаясь что-либо сделать и спрашивая… разрешения что ли. Просто не верилось, что путь окончен, что тайна открылась и ему, что вот-вот он обретёт потерянное. Бессмертник не казался настоящим, даже теперь поверить в него было сложно. — Чего же ты? Ешь. Чонгук опустился на колени, касаясь пальцами травы, поставил рядом лампу и потянулся к ближайшему цветку. Тот смотрел в ответ, сверкая. Одинокий, маленький комочек. Мечтал ли он когда-то умереть? И почему манил человека? Чего хотел? — Ну же, — Дух опустил руки на плечи Чонгука. — Тебе жаль цветка? «Жаль…» — Почему? «Ведь он живой, а я всего лишь не могу говорить. Мой голос против жизни?» Дух усмехнулся, а затем вовсе рассмеялся. Чонгук обернулся и увидел его, оттаявшего, и поразился красоте вновь. Теперь словно никакой дух не снежный. Глаза тёмные, тёплые, кудри чёрные, улыбка пришедшего лета и только кожа бледная с карамельным отливом, чуть прикрытая белой тканью и кружевами, напоминала о зиме. Покатые плечи, почти голые стройные ноги, тонкая шея и талия… Дух коснулся уха, и на мочке повисла белая капелька серьги, провёл ладонью от груди вниз, и ткань поползла прозрачной вуалью к ступням. Изящный, величавый и: «Прекрасный…» — подумал Чонгук неосознанно. Существо перед ним не было реальным: это видение, фантазия, нечто греховное в своей великолепности, нечто божественное в хрупкой эстетичности. Быть может, вела к бессмертнику всё время нечисть? И с тропинки она же свела… Дух, не переставая улыбаться, опустился на колени и потянул руку, скользя по плечу Чонгука. Тот дёрнулся, оборачиваясь в догадке, но напрасно: цветок был сорван. — Всё хорошо. Смотри. Стебель треснул, расколовшись надвое и на конце, стремясь к небу, распустились золотые лепестки. Чонгук едва взглянул, его потянули за подбородок, надавили, подсказывая чуть приоткрыть рот. Он повиновался, расслабляя челюсть и переворачиваясь совсем, не заметив, что оторванный цветок бессмертника лежит раскрошенный на земле. Дух на мгновенье припал к губам Чонгука невесомо, отстранился, заглянув в ошеломлённые глаза и читая мимолётную мысль, а потом со всей страстью приник, отчаянно целуя, упёрся руками в грудь и повалил на спину прямо к стеблям вечного растения, ставшего молчаливым свидетелем ещё одной тайны и расписавшегося о молчании на корнях. Сначала Чонгук не мог и пошевелиться, но, сам не зная почему, ответил неумело и стыдливо, трясущимися ладонями касаясь изящной талии. Было горячо, пламенно, а грудную клетку дробило от переизбытка чувств. Дух ничуть не смущался, лаская руками всё до, чего мог добраться. Он всё целовал, распаляясь от неловкости юноши под ним, касаясь языком, кусая губы, а оторвавшись спустя вечность, обнял чужие щёки, поглаживая большими пальцами. Чонгук вглядывался в чёрные глаза напротив, полнившиеся мыслями явно недобрыми, скверными и тёмными. По крайней мере так казалось, и на то было всё равно. Чонгук, не узнавая себя, потянулся за поцелуем сам, ему хотелось почувствовать больше. Он снова приоткрыл губы, дрожа от предвкушения, как вдруг прекрасное божество, наклонившись тоже, улыбнулось, прикрывая веки, вздохнуло, наполняя лёгкие, и в миллиметре выдохнуло тысячелетним холодом. Застыло всё, заледенело. Снег повалил с неба крупными комьями. Язык точно онемел. Чонгук выпучил глаза и, задрожал, забился, пока не набрал воздух ртом. Он хотел было закричать, но из горла вырвался лишь протяжный стон. — Х-х-г… — Чонгук закрыл рот ладонью, не веря. — М-м… — Кажется, он даже заплакал, но быстро пришёл в себя, не успев поддаться то ли панике, то ли истерике, будто буря кончилась и разум успокоился. Дух ошалело улыбался. — Чонгук-и, это я тебе помог. Я тебя вылечил, — говорил он громким и чуть дрожащим голосом, словно ребёнок радуясь и не веря победе. — Теперь не улетишь, — он зарылся в его волосы. — Хочу тебя. Ты мой. — Т-ты… т-дух, а йа ч-ч-э… чэ, — набрав побольше воздуха, Чонгук попытался ответить, но никак не мог сказать правильно, потому что давно забыл, как это делается. Звуки выходили странными, нечёткими, жёванными. Язык и челюсть не слушались, и Чонгук краснел. «Человек», — отведя взгляд, дополнил он. — Нет, глупенький, я всего лишь Тэхён, а ты Чонгук. Ну, скажи: Тэ-хён. — Т-тэ-х-хё-он..? — Ты первый, кто узнал моё имя, а я первый, кто поцеловал тебя, — дух гладил Чонгука по голове, и это прикосновение, родное, привычное, было похоже на старого друга или на возлюбленного, утерянного в годах. — Н-но… — хотел ли Чонгук остаться, он сам не понимал и боялся, что Дух… Тэхён его не отпустит. — Не отпущу. Ты думаешь о доме? Хочешь назад? Тебя никто не ждёт там, а ты мне нужен. «Зачем я тебе?» — Люблю. Голову холодом сковало, точно в мыслях снова рылся кто-то. Переворачивал вверх-дном. Неужто магия? Чонгук чувствовал в теле неведанную энергию и не знал, что сказать и как поступить. — Не веришь, считаешь, что это неправда, глупость, — покачал головой Тэхён, читая открытую книгу. — Но я живу не первую сотню лет, и я чувствую, что полюбил. Я узнал тебя и выбрал. Мне много не надо. Тебя хочу и твоим быть. Возьми, — он подхватил руку юноши и прислонил к груди. Тэхён не давал выбора. Чонгук это понимал, пусть призрачная надежда мелькала где-то за забором мыслей. Стало быть, прав был Ын Ун: духам понравишься – не отпустят. Да только с любовью дела обстоят хуже: любовь стихийна и опасна. Чонгук пошевелился, желая подняться. Тэхён позволил, слезая и усаживаясь рядом. Тишина пела, бессмертник позади шептал понятные только духу слова. Что делать теперь с этой любовью? Как жизнь прошлую перечеркнуть? Бежать? Или остаться? Что будет с ним здесь? И где это «здесь»? Что за мир откроется? Чонгука ведь и правда не держит ничего, ему не к кому возвращаться, его не ждёт никто, но вдруг всё ещё будет? Он так мечтал обрести голос, что позабыл о другом, о настоящем, и потому не жил – существовал, влача себя вперёд. Тэхён шмыгнул носом. Чонгук обернулся, видя, как капельки стекают по щекам, алмазами падая на землю. — Ты не хочешь..? Не хочешь меня? Послышался пробирающий до костей скрежет. Тэхён поджался, горько плача. По телу его пробежала трещина, точно лёд на озере раскололся. Ключицы украсились тёмным узором, стремящимся к шее. Чонгук испугался, обнял крепко сделавшегося разбитым фарфором Тэхёна, пытаясь утешить, гладя по спине, а когда по удушающим всхлипам и треску понял, что становится только хуже, усадил на колени и заглянул в глаза, боясь касаться лица. — Й-я… Х-хочу… Не соврал, просто озвучил то, что, очевидно, итак пришло бы со временем, ведь захотел бы. Как такого не хотеть? Откажи, и всё было бы потеряно зря... Сердце ведь имеет такое свойство: жалеть об упущенном, сокрушаться ночами от «если бы» и плакать от того, что не имело. Сейчас Чонгук не чувствовал любви в душе, но ощущал благодарность, симпатию и горящую синим пламенем истому вперемешку с ответственностью за разбитое сердце доброго существа. Чонгук – не птица и лететь ему не к кому. Голос он обрёл, а петь кому? Окончательно стемнело. Снег перестал. Тэхён всхлипнул в последний раз и расцвёл улыбкой, засиявшей ярче искрящегося на солнце снега, ярче луны в небе. Он вновь прижался губами, с победой целуя как-то по-особенному глубоко, хватая ладони Чонгука и заводя к ягодицам. Руки покорно сжались, поглаживая, ведя выше, ниже и со смелостью падших забираясь под юбку. Чонгук сдался окончательно, когда на его шее рассыпались звёзды, когда его вдавили во что-то мягкое, будто и не в землю вовсе, когда его нехитрый наряд был сброшен, когда в зрачках Тэхёна, застилающих радужку, он разглядел вязкое, тянущее желание обладать. Оно звоном вбилось в бессознательное. Стало невыносимо горячо, когда Чонгука коснулись внизу, языком лаская возбуждение. Погружая в рот яички и влажно посасывая и слизывая выступившие капли, Тэхён мычал так томно, что ему очень вкусно. Наконец он взял глубоко до упора. Чонгука охватило невыносимо прекрасное дробящее ощущение, помноженное на тысячу игл удовольствия, которое никогда не приносила городская девочка, что целое лето ходила хвостиком, а потом уехала, не возвращаясь никогда. Каждый толчок головка упиралась прямиком в глотку Духа, вязкая слюна его вперемешку со смазкой скапливалась, стекая по стволу, пока Чонгук задыхался. Страшась закончиться тут же, он схватил Тэхёна за волосы и перевернул наземь, а тот, кусая и облизывая губы, обвился ногами за пояс, одним взглядом подгоняя и требуя. — Так жарко, Чонгук-и, помоги мне, — он чуть привстал на локтях, упираясь лбом в чужой. — Быстрее, мы оба погибнем, если ты не поторопишься. Туманный рассудок потонул в сладкой неге искушения, навеянной колдовским голосом Снежного духа, простонавшего до одури страстно, когда Чонгук аккуратно толкнулся в жаркую тесноту, принимающую так просто и скользко. — Мне не больно, Чонгук-и. Ещё… — на выдохе. Мало, мало, мало… Чонгук кивнул неразборчиво, еле-еле улавливая слова, вошёл до конца, наслаждаясь высоким громким ответом, и поцеловал Духа чуть ниже скулы, губами оглаживая, лаская, размывая остатки плещущейся в крови робости. Спину Чонгука царапали до отметин навсегда, ему отдавались, покачиваясь в такт, стирали грань, снисходя до него и только для него. Холодно не было, и шёпот леса был не слышан. Под луной всё продолжалось и продолжалось, зациклившись в круге эйфории. Бессмертник разросся, накрывая любовников и пряча ото всех. А Тэхён в какой-то момент оказался прижатым грудью. Ногти забились травой и землёй, так цепко он цеплялся, спасаясь от пронзающей его так хорошо плоти. Он хотел большего, хотел, чтобы Чонгук остался в нём навсегда, растягивая под себя и заполняя семенем, чтобы толкался и медленно, и быстро, чтобы терзал тело и душу, чтобы, как сейчас касался возбуждения, грозящегося взорваться, как сейчас посасывал шею, клеймя, чтобы испил сок и поделился своим, чтобы поцеловал влажно с любовью... Так многого желал дух, но, не сумев больше держаться, возвысился оргазменной негой, точно коронованный, до невозможной тесноты сжимаясь и выгибая спину. Его подмяли в последний раз, когда совсем не осталось сил. Сумасшедшие укусы и поцелуи раненого зверя, царапины и выдохшиеся вздохи, спёртые тяжёлые запахи, смешанные до идеальной комбинации, и переплетённые в поддержке пальцы доводили до греха и рая. Долгий мокрый поцелуй Чонгука выпил Тэхёна до дна. Сплетающиеся задушенные полустоны пропели в последний раз, когда наслаждение снежным комом разбилось, выжимая из тел последнее и позволяя собраться в целое спустя долгие минуты нежащей слабости. Тэхён учился дышать, на выдохе повторяя «люблю», «мой», «не улетишь». Чонгук ему верил и тоже влюблялся. Проваливаясь в сон, он думал, что не хочет пока уходить, понимая, что его присвоил то ли дух, то ли нечисть, то ли всего лишь Тэхён, вырисовывающий белёсые узоры на ключицах. Духи — проказливые жадные порождения стихии, не плохие, не хорошие, упрямые и эгоистичные, любящее играть с людьми и ими. Но Тэхён не только забрал, он отдал тоже и отдался сам. Всего лишь Тэхён, всего лишь Чонгук, о которых Бессмертник выдумал новую балладу и, напевая всю ночь, научил словам целый лес, который с ветром подхватил мотив на этот раз совсем не грустной истории. Наутро лампа вернулась к Ын Уну. Он вышел к тропинке, упирающейся теперь в ряд деревьев и не имевшей продолжения, вздохнул, ловя напоследок два силуэта, и, покачав головой, вернулся домой, ничуть не удивившись: он видел всё наперёд.