С треском

В декабре, по сути, уже надо бы носить подштанники. В Москве хоть и не морозы, как в том же Мурманске, который они всей командой недавно посетили, но даже злосчастные минус пять воспринимаются как все минус двадцать. И, кстати говоря, Арсений поддерживает идею носить подштанники — без них можно и всё самое драгоценное отморозить, и вообще не по-пацански так-то. Привычный вечерний сабантуй перед завтрашними съёмками «Историй» не отличается чем-то интересным: обсуждение ошибок прошлых моторов, какие-то новые предложения от Стаса. Арсений про себя ухмыляется тому, что не отличается не только рабочая встреча — также не отличается состав подштанников у него и Антона. И у того, и у того ноги обтянуты смесью полиэстера и эластана в разных пропорциях, только вот у Попова под джинсами термобельё, а у Шастуна под огромными пижамными штанами — колготки в сетку. Такие красивые, с достаточно мелким плетением и широким тугим поясом. Арсения заводит только одна мысль о том, что он около часа назад собственнолично медленными движениями распределял синтетику по этим длинным ногам, параллельно оставляя на гладкой коже невесомые поцелуи. Удержаться от перспективы завалить Антона за несколько минут до выхода у Попова получилось с трудом — он был буквально в шаге от того, чтобы настрочить Стасу многозначительное «мы отравились» и разложить Шастуна прямо там, в гостиной, на до жути неудобном икеевском диване. Невозможно было ощущать собственными ладонями гладкость кожи на голенях и выше и не иметь возможности полноценно облапать каждый сантиметр этого тела, которое, кажется, и само только об этом мечтало. Сейчас Попов прокручивает в голове, как Антон стонал от укусов внутренней части бедра, как ойкал от лёгких щипков и как смеялся — так, как смеётся только для Арсения: тихо, непривычно высоко — от щекотки. В сегодняшней игре «Не спали своё возбуждение» первым, наверное, впервые за всю историю их отношений проиграет Арс, потому что не может спокойно смотреть на то, как Антон развалился на офисном диванчике и закинул ноги на подлокотник. Перед глазами сразу картинки того, как Шастун выглядит в такой же позе, но без своих фирменных мешковатых брюк. Ещё бы снять с Антона «контактовский» худак, и тогда точно получится шедевр на миллион долларов. Не будь Арсений таким ярым собственником и конченным ревнивцем, то без промедлений бы достал телефон и нажал на кнопку записи видео, чтобы каждый житель этой огромной планеты знал, как выглядит венец творенья. Где-то во французском Амбуазе слезами обливается да Винчи, потому что его зарисовки человеческого тела — ничто, если в мире есть ноги Антона Шастуна, обтянутые синтетическими нитками. Такие бесконечно длинные, дьявольски изящные, что постоянно хочется закинуть их себе на плечи. Арсений слышит, как Антон нагло хмыкает — этот звук вполне можно считать ответом на реплику Стаса, но Попов знает, что это для него. Шастун вызывающе смотрит, одними глазами говоря, что сам сдаваться не собирается. Как-нибудь Арс обязательно докопается и спросит Антона о том, как можно смотреть так, что внутри всё переворачивается, а желание, натурально животное желание, одолевает высокоразвитый человеческий мозг. Мастер, у которого учился Попов в театральном, о таком приёме не рассказывал, но Арс примерно догадывается, почему — такой взгляд невозможно подделать. Он идёт откуда-то изнутри, будто на блюдечке подавая все испытываемые человеком эмоции и предлагая на них отреагировать. И Арсений реагирует. Нажимает кнопку на пульте, позволяющем дистанционно управлять его любимым приобретением — виброплагом с насадкой. Обычная пробка — слишком скучно, вибрирующая — уже веселее, но и стимуляцию от неё Антон научился терпеть (ну, или хотя бы внешне не реагировать на неё), а вот эта игрушка — нечто. Она вибрирует и внутри, и снаружи, стимулируя всё самое чувствительное. Здесь же Шастун даёт слабину и стонет, пусть и сразу оправдывает это мебелью для ебаных гномов. Счёт в их игре уже один-один, и в ход идут самые грязные приёмы. Антон выбирает провоцирующе молчать, заставляя Арсения кипятиться ещё сильнее. Даже если бы Шастун разделся прямо здесь и начал вилять бёдрами, Попов не так сильно бы заводился, как сейчас: его будто берут на слабо тем, что не реагируют на всё происходящее. И это делает Антон, который в своих реакциях вообще человек крайне несдержанный и все свои эмоции выдающий сразу. Арс делает чёртову дыхательную гимнастику, чтобы успокоиться, но помогает так же, как гомеопатия, — никак. Око за око: Попов прибавляет мощности игрушке и почему-то даже не задумывается, что делает это в момент, когда все резко замолчали. Тихое жужжание заставляет всех оторваться от телефонов. Антона в этот момент надо видеть: вот он, тот Шастун, у которого всё буквально на лице написано. Ему бы для полноты картины ещё надпись на лбу «у меня в жопе плаг». — Слышите, что-то вибрирует? — спрашивает Дима. — Ага, есть такое. И звук такой бесячий! — Арсений поднимается со своего места, начинает ходить по офису и делать вид, что занят поисками вибрирующего предмета. Незаметно для всех он всё-таки выключает игрушку. — Затихло, вроде. Наверное, ремонтные работы какие-то рядом делают, — Стас разводит руками, — кто ж их знает? Действительно, никто не знает, какие работы и где происходят. И лучше бы не знать, потому что за время их тура всей команде пришлось с лихвой натерпеться их выкрутасов: чего стоит тот раз, когда они впервые решили заснять свой секс на видео в отеле какого-то города, но не знали, что стены не просто картонные, а бумажные, потому что на утро Дима напевал себе под нос заставку из «Сам себе режиссёр» и постоянно им подмигивал. Игру «Я никогда не» Оксана запрятала куда-то — с её слов играть стало слишком предсказуемо, потому что она постоянно выигрывала. Снова обсуждают рабочие моменты, снова Стас бухтит на то, что многие зрители будут смотреть оба концерта, а не один. Арсений не понимает, в чём здесь проблема, и хочет высказаться, но быстро вспоминает о том, что не на диалог с Шеминовым надо обращать внимание, а на успокоившегося Шастуна, который преспокойно лежит на диванчике уже кверху задницей, которую так несправедливо ради рамок приличия пришлось одеть в хлопок, несмотря на то, что ей куда больше подходит не этот натуральный материал, а голимая синтетика. В этот раз Арсений намеренно переключает игрушку на мощный режим, чтобы жужжание вибромотора слышали все. Из-за затянувшейся дискуссии это замечают не сразу. Ну, все, кроме Антона — тот лишь закусывает свои и без этого пухлые губы, стараясь походить всем своим видом на бесчувственный кирпич. Смотрит на Попова так, что у него в голове оргазмические фейерверки и кричащие о победе тараканы, — Арсений в этом многозначительном взгляде тонет, потому что видит всю подноготную Шастуна: и то, как ему самому хочется прямо здесь и сейчас, и то, что он еле-еле сдерживается, чтобы не провалиться с треском в своей роли главного похуиста страны. — Да что же это, блять, жужжит! — Попов вновь вскакивает со своего кресла и специально подходит к диванчику, потому что больше не может выдержать эти несколько метров расстояния. — Ну жужжит и жужжит, Арсений, у нас есть куда более важные дела! — в своей привычной манере говорит Стас. — Приподнимись! — Арс как можно более не подозрительно хлопает Антона по пояснице (а хотелось бы по чему-то ниже). — Нахуя? — непонимающе спрашивает Антон. — Вдруг там в диван у кого-то телефон провалился, а люди звонят, чтобы его найти. Давай, поднимайся уже! — Да как я тебе поднимусь? Действительно, а как, если Антон сейчас ровно в том положении, когда стимуляция ощущается не так сильно, как в любом другом; а как, если первое неаккуратное движение точно станет последней каплей в этом круговороте терпения? — Как-как, жопой кверху! Не тупи, Шаст, звук бесит! — Арсений мысленно сам себе вручает Оскар за то, какой он актёр и как у него получается играть раздражение и скрывать своё желание просто прикоснуться к Шастуну. Антон послушно приподнимается, позволяя Попову обыскать проём между элементами дивана. — О боже, избавьте меня от этого хоть сейчас! — стонет Дима. — Вы ко мне в кошмарах приходите, кролики! — О, у меня похожая проблема! — вклинивается Серёжа. — Закрываю глаза, и сразу же звуковое сопровождение. Это лечится? Стас говорит что-то про то, что им надо уменьшить концентрацию секса на одно помещение и дорешать уже оставшиеся вопросы, Позов с Матвиенко шуточно ноют о травмах их плюшевой психики, а Арсений удачно пользуется моментом, поддевает сквозь ткань худака пояс от колготок и резко отпускает. — Как тебе? — шёпотом спрашивает Арс. — Ненавижу тебя, — так же тихо отвечает Шастун. — Всё равно я люблю тебя сильнее. Арсений всматривается в покрасневшие щёки и слегка промокшие пряди у лба и понимает всю суть происходящего: понимает, почему Антон не хотел подниматься, почему вообще так лёг и почему Дима так начал возмущаться (всё-таки хочется верить, что он это сделал из принципа, а не из-за внимательности). Шастун не просто на волне легкого или не очень возбуждения, у Шастуна стоит, поэтому он стыдливо вжимается торсом в диванчик. Арсения с этого мажет так, что свалить прям сейчас хочется намного сильнее, чем раньше. — Антош, плохо? — Попов театрально опускается на колени перед диваном и прикладывает ладонь ко лбу Шастуна. — Температура? — Не знаю, наверное, — Антон понимает его с полуслова: прикрывает глаза и мотает головой. — Вообще ничего уже не соображаю, если честно. — Стас, — Попов оборачивается к Шеминову, — я не думаю, что остались вопросы, которые без нас не решить. Завтра съёмка, а Шаст температурит. Думаю, мы лучше поедем и полечимся, а вы уж без нас как-нибудь управитесь. — Только завтра чтоб как штык, — Стас закатывает глаза, — а то знаю я вас! — Шаст, погоди, не вставай! Я за твоей курткой! — Арсений добегает до вешалки и обратно. — На, держи. Встать сможешь? — Ну уж не такой я и больной, Арс, сам бы куртку взял, — Антон берёт свой безразмерный пуховик из рук Попова и старается использовать по назначению — не прямому, конечно, но всё же. Антон идёт до выхода медленно, видимо, стараясь симулировать своё болезненное состояние. Только Попов знает, что ноги Шастуна косятся далеко не из-за этого — сейчас даже давления игрушки, работающей на слабом режиме, достаточно, чтобы сильное возбуждение не только не спадало, но и переходило в ранг невозможного. С парнями Арс прощается за двоих. До парковки Антон чуть ли не ползёт, попутно чертыхаясь на каждом шагу и обещая Попову, что ни за что больше не согласится на его эксперименты. Но Арсений знает, что он согласится; знает, что Антон сам предложит какую-нибудь крышесносную идею, от которой сначала захочется закутаться в остатки смущения, а потом и их откинуть куда подальше и воплотить всё задуманное в наипошлейшем виде. Антон по привычке открывает водительскую дверь своей машины, и Попов с этого хихикает: сидение уже отрегулировано под него, как происходит всегда, стоит Арсению приехать в столицу. Куртки оба откидывают на заднее сидение — слушать всю дорогу «фить-фить» от пуховиков не хочется. — О, вы так галантны, — Арсений кланяется, — спасибо, что открыли дверь. Вам в соседнюю. — Ты жестокий, — вымученно стонет Антон, — слишком. — Всё для тебя. Наблюдать за тем, как Шастун стоит и рассчитывает наиболее удобный способ сесть в машину, немножко смешно. Всё равно Антон чуть ли не подпрыгивает, когда приземляется в кресло. — Включай навигатор, посмотрим, сколько нам до дома, — говорит Арс, выезжая с парковки. — Пиздец! Всё чуть ли не чёрное. — Ну, ничего нового в этой вашей Москве. — Арс! — А? — Я не выдержу до дома. Вообще. — В смысле? — У меня или яйца лопнут, или сердце не выдержит. И я не знаю, что из этого хуже. — И что мы с этим будем делать? — Твои предложения? — Снимать штаны и бегать, блять. Не знаю, Антош. — Я тебя понял. Арсений старается не отвлекаться от дороги, но не перевести взгляд на Антона не получается. И лучше бы Попов этого не делал: Шастун, который всё по жизни воспринимает буквально, возится со своей ширинкой, а после уже стягивает штаны. Слышится характерное щёлканье регулировщика сидений, и кресло Антона отъезжает максимально назад. Шастун вытягивает свои бесконечно длинные ноги, и Попову становится всё труднее решить, что у него в приоритете — дорога или такое умопомрачительное зрелище. — Блять, Антош, ты ебанулся? — спрашивает Арс, всё-таки стараясь смотреть прямо, а не вправо. — Останови, я выйду бегать. — Какое нахуй бегать? — Ты же сказал, что нужно снимать штаны и бегать. Вот останови, я выйду на улицу и буду бегать. — Никаких бегать! Арсений сворачивает в ближайший двор, чудом находит место, которое не освещается фонарями, и переводит машину в режим паркинга, поступает так же, как Антон — двигает кресло назад до упора. — Давай, проявляй чудеса своей изворотливости, — Попов хлопает себе по бёдрам, будто приглашая. — Другое дело. Антон каким-то чудом не задевает никакие кнопки, когда перелезает с пассажирского кресла на водительское. Арсений громко вздыхает, когда чувствует вес Шастуна на своих бёдрах, и понимает, насколько сильно ему самому не терпится сотворить хоть что-то с этим телом. Антон выглядит ахуенно. Как и всегда, конечно, но каждый раз это «ахуенно» окрашивается разными красками. Сейчас — безумием. Безумием от того, как Арсению хочется им обладать; безумием, которое твердит прямо сейчас разорвать эти переплетения и трогать, бесконечно трогать эти ягодицы и бёдра, гладить каждый сантиметр от пальцев ног до промежности. Антонов стояк натягивает сетку, и у Арсения окончательно срывает тормоза. Он выкручивает печку на максимум и стаскивает с Шастуна его фиолетовый худак. Попову до безумия нравится грудь и почти плоский (с недавнего времени) живот Антона. Арсений хватает пальцами пояс от колготок и тянет Шастуна на себя, цепляет зубами его губы, потому что терпения на обычные поцелуи не хватает. Антон такой же — кусается. Трётся пахом о чужие бёдра, провоцируя. И, стоит признать, у него это получается. С трудом Арсений отстраняется от Шастуна и ищет по салону флакон с антисептиком. Приходится долго трясти руками, чтобы спирт с них испарился, и эти секунды ощущаются как часы. Попов нащупывает стоппер от плага и тянет на себя, наслаждаясь пошлым хлюпаньем от обилия смазки, дальше снимает насадку с члена и проводит по горячему, твердому стволу несколько раз, доводя Антона до его фирменных стонов — протяжных, умоляющих. Арсений оглаживает открытое отверстие, входит двумя пальцами, проверяя количество смазки. Внутри тесно, передняя стенка упругая, и Попов уверен, что смог бы довести Антона до оргазма одними лишь пальцами, но нет, не сегодня. Арсений проклинает себя за любовь к узким джинсам, потому что стянуть их вместе с термобельём и боксерами, учитывая неслабый стояк, выходит не сразу. Попов пару раз проводит ладонью по собственному члену, параллельно кусает Антона за соски, намеренно не давая ему желаемого. У Арсения есть больная мечта — трахнуть Антона, не снимая с него колготки. Но не в этот раз, потому что не позволяет размер сетки. Порвать переплетения не составляет труда. Раздаётся характерный треск, и этот звук лучше любой музыки для ушей Попова. Антон насаживается на член сам. Арсений смотрит на их отражение в стекле пассажирского окна, наслаждается не только упругой задницей, скачущей на его члене, но и эстетической составляющей всего действия — тем, как же, блять, красиво двигается голодный до секса Шастун, как он запрокидывает голову, открывая вид на свою изящную шею. Если бы не завтрашние съёмки «Историй», Арсений обязательно бы оставил на ней несколько своих следов. Попов перехватывает руку Антона, когда тот запускает её под сетку колготок, намереваясь помочь себе. Арс ловит и вторую руку Шастуна, фиксирует обе у него за спиной. В ответ на это Антон лишь недовольно хнычет, но стоит только Арсению самому вскинуть бёдра, вбиваясь сильнее, вновь срывается на стоны, которые точно слышны за пределами машины. Но Антону с его возбуждением несильно и нужна дрочка — Попов членом чувствует, как внутри всё сокращается. Может, Арс и хотел бы подразнить Шастуна и нарочито продолжить трахать его после оргазма, когда внутри всё слишком чувствительное, но он сам слишком долго терпел невозможность коснуться Антона в офисе, поэтому кончает следом. Пусть Шастун потом и будет бурчать, что внутрь спускать было необязательно, но Арсению это нравится до безумия — ещё один способ доказать себе, что Антон только его. Арс прикрывает глаза, наслаждаясь послеоргазменной негой. Недолго, потому что Шастун со своей природной неуклюжестью откидывается прямо на клаксон, пугая и самого себя, и Арсения, и бабку, проходившую с собачкой мимо машины. — Умеешь ты портить момент, — усмехается Попов, собирая семя Антона с его же колготок. — А я так подпрыгивал каждый раз, когда ты включал эту хуйню. — Хочешь сказать, тебе не понравилось? — Такого я не говорил.