Sincerely

— Я пытался написать тебе письмо. — Правда? — Но оно получилось не слишком длинное. — Что ты написал? — Только «Дорогая Мария». — Папа, — сказала она, — если ты не выбросил это письмо, отдай его мне. Оно и не должно быть длиннее. Туве Янссон. Каменное поле

       Погода в Марли всегда была хорошей. Хуже — безупречной. Все время, что они пробыли здесь, светило солнце, но ни разу не было слишком жарко. Если с моря дул ветерок, то всегда мягкий и нежный и никогда — холодный и злой.   Прохожие улыбались — самим себе, друг другу и даже ей, Микасе, пока она ступала вниз по широкой улице, что была выстелена ровной гранитной брусчаткой. Улыбались так, словно были искренне счастливы в этот ясный погожий день.   Словно все были счастливы, кроме нее.   Обзорная карта города — вернее, схематичный набросок, кое-как выполненный от руки, — хрустела и дрожала на весу, грозя вырваться из неверных пальцев, будто пойманная в ладони юркая маленькая птичка. Ветер, быть может, оставался мягким и теплым, но бумага все равно была нежнее и хрупче. Уголки самодельной карты успели порядком измяться, как бы Микаса ни старалась поворачивать рисунок, лишь бы сохранить его изначальный вид и не испортить.   По всей карте, точно бусины из порванного ожерелья, были рассыпаны маленькие красные точки, но предстояло найти всего одну. Требуемый адрес был аккуратным мелким почерком вынесен на узкое поле справа сверху. Когда Микаса обнаружила перед собой искомое строение, то сложила карту, разгладила листок и аккуратно поместила во внутренний карман строгого темного пиджака.   Здание, отмеченное на карте яркой «бусиной», еще издали бросалось в глаза. Не было оно ни высоким, ни вычурным, однако сам вид двухэтажного дома из красного кирпича говорил: здесь, несмотря на внешнюю заурядность, скрыто нечто особенное и очень-очень важное.   Так оно и было.   Массивные двустворчатые двери из темного дерева словно приглашали войти. Посетители разных возрастов, достатка и наружности сновали туда-сюда: широкий проем за время, что Микаса наблюдала снаружи, ни разу не оставался пустым слишком долго.   Здесь располагалось отделение местной почтовой службы — и кое-что еще.   Наконец пришел черед Микасы зайти внутрь. Так решила она сама: не вечно же стоять под окнами в ожидании знака, приглашения или чуда. Улучив минуту, когда на улице перед домом стало тише, а число прохожих не прибавлялось, она отважно шагнула вперед. За один рваный вдох преодолев расстояние до дверей, только опустив ладонь на ручку, еще даже не обхватив холодными пальцами, поняла, что для нее двери не откроются. Микаса не сможет, слегка надавив, распахнуть их, ступить за порог. Ничего-то у нее не получится. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю — никогда.   За простым двухэтажным домом из красного кирпича — отделением местной почтовой службы нашелся маленький розовый сад. Там она выбрала узкую скамейку в самой глубине и села, уложив руки на коленях, словно в ожидании.   Микаса не могла зайти внутрь и не разрешала себе вернуться обратно, вот и осталась в этом укромном розовом саду. Он стал ее убежищем, где можно было спрятаться на случай, если не способна отправиться ни вперед, ни назад и только ждешь, когда произойдет что-нибудь — и все переменится.   Скромный, но ухоженный сад благоухал. Лилейные, пунцовые, нежно-розовые розы, душистые и безупречные в своей идеальной красоте, без единого изъяна на бархатных лепестках, пребывали на пике цветения, будто лето и не собиралось заканчиваться. Розы обещали, что осень не наступит никогда. Микаса тоже бы этого хотела.   Спустя время в розовом саду появилась — она.   Микаса не сразу обратила внимание на чужое присутствие в ее «убежище». Она уже думала о нем как о собственном, поэтому вторжение гостьи насторожило. Микаса непроизвольно стиснула пальцы обеих рук в кулаки — и разжала. Злость и раздражение разом схлынули: так холодная морская волна смывает любые следы на прибрежном песке.   Девушка напомнила ей Хисторию. Мягкие золотые локоны, собранные в аккуратную прическу. Большие добрые голубые глаза. Высокая, изящная — и прямая, почти с солдатской выправкой. Ей шли, однако, не военные мундиры и безликая униформа, что носила Микаса бóльшую часть дней, а воздушные платья из шелка и сатина. В точеных руках, облаченных в узкие перчатки, незнакомка держала парасоль голубого цвета, украшенный лентами и рюшами, и кожаный чемоданчик, на вид тяжелый, но не грузный.   Девушка была красива. Микасу это ничуть не смутило, хотя взгляд она все же невольно отвела.   Незнакомица спросила, может ли она занять место на единственной скамейке в саду, где уже сидела Микаса. Получив согласие, девушка тихо села рядом и поставила вещи на землю у своих ног.   Микаса ожидала, что девушка так и продолжит молчать, немножко посидит и уйдет. А если и заговорит, то обязательно о погоде или о чем-нибудь неважном, при этом сладко, лучезарно улыбаясь — как те прохожие, что встретились по пути сюда. Как улыбались розы вокруг, обещая нескончаемое лето.   Незваная гостья действительно заговорила. Но никаких улыбок или замечаний о погоде. Со всей серьезностью и естественным, природным тактом девушка повернулась к Микасе и деликатно спросила:   — Вы собирались отправить письмо, верно?   Микаса растерянно моргнула. Это было не совсем так, но осторожная прямота, с которой был задан вопрос, обескураживала. Она открыла рот, чтобы вымолвить хотя бы слово, но так и осталась сидеть молча, с уложенными на коленях руками.   А незнакомка терпеливо ждала ответа.   — Я… Не совсем, — выдавила из себя Микаса. — Письма у меня нет.   — Нет с собой? — переспросила девушка, внимательно посмотрев на нее.   — У меня его… просто нет. Никакого письма.   Собеседница понимающе кивнула, будто не была удивлена. Микасу и это кольнуло, совсем немного.   — Тогда, возможно, вы хотели бы его написать?   — Его? — переспросила Микаса, все еще пребывая в замешательстве. Не ожидала, что таинственная незнакомка проявит к ней интерес.   — Письмо, — вкрадчиво уточнила та и наклонилась, чтобы раскрыть свой чемоданчик, извлечь оттуда и поставить себе на колени предмет, увидеть который Микаса ожидала в последнюю очередь, — печатную машинку.   Аккуратно вложив кремовый лист писчей бумаги между рулонами прибора, еще не дождавшись разрешения Микасы, девушка положила руки на клавиатурное поле, точно уже была готова набирать буквы под диктовку.   Буквы, что не хотели подчиняться. Разве получится у другой, если не вышло у Микасы? Она опустила голову, сбивчиво объясняла:   — Что вы, не нужно, я… Я не…   — Почему бы не попробовать? — предложила девушка. — Это не будет стоить вам очень дорого. Обычный тариф…   Микаса недослушала и произнесла, поджав губы:   — Ничего не выйдет. Я уже пыталась.   Она помнила бессонные ночи, сотни впустую потраченных листов бумаги и десятки огарков свечей. Cвои в чернилах онемевшие пальцы и вяжущую горечь на языке. Помнила, как хорошо знакомые буквы не желали складываться и в простые слова.   Бесполезно. Сколько ни пытайся, ничего-то у нее не выйдет. Но что все это значило?   — Все в порядке, — отвечала незнакомка. — Не у всех получается хорошо составлять письма. Я тоже не умела когда-то.   За всю жизнь Микаса не отправила ни одного письма, но знала, что ее проблема заключалась не в отсутствии навыка, опыта или таланта. Но слова девушки звучали с такой убежденностью, что ей хотелось поверить — здесь, в этом уединенном розовом саду, в эту минуту. Мгновение, которое не продлится вечно. Другого случая ей может не представиться.   Микаса знала об упущенных шансах — пожалуй, даже слишком много.   — Хорошо, — робко согласилась, немного подумав. Наверное, еще одна попытка ей не повредит и едва ли сделает хуже.   Девушка поправила пишущую машинку, установив понадежней, затем повернула ручку — раздался звонкий щелчок. Микаса вздрогнула. Раньше громкие звуки ее не испугали бы. В саду стало очень-очень тихо.   С решимостью, словно это было ее призвание — было уже нетрудно догадаться, кем, вероятно, являлась неизвестная, — та задала свой первый вопрос:   — Письмо — для кого оно?   Имя, единственно верный ответ, едва не слетело с виноватых губ. Пусть и не было редким, называть его здесь, в стенах этого города, было все же опасно.   — Д-для друга.   Девушка проницательно кивнула, будто именно такого ответа и ждала. И поняла его «машинистка» явно по-своему. Микаса зарделась, ее щеки стали румянее самых багряных роз, что цвели неподалеку. Она хмуро посмотрела на красные розы, словно те могли выдать ее истинные чувства.   — Ваш… друг. Он сейчас далеко?   Подумав, Микаса ответила «да». Вновь безотчетно стиснула пальцы — коротко стриженные ногти оставили на коже ряд плоских отметин, словно от укуса. Разжала.   — На войне?   Тут бы удивиться, но в Марли только и говорили, что о войне. Про нее знал всякий, и много, очень много людей — и «демонов» тоже — сражались и умирали в это самое время.   — Он ушел добровольцем, — добавила Микаса, хотя ни о чем больше ее так и не спросили.   Девушка задумчиво качнула головой. Будто отлично знала, каково это — отправиться на фронт. Или ждать другого с войны.   — Я хочу просить его вернуться, — вдруг начала объяснять Микаса, не дожидаясь вопросов. — Только не имею на это права.   — Поэтому письмо и не пишется, — заключила девушка с печатной машинкой и нежно-голубым парасолем. Простых вопросов незнакомке хватило, чтобы разгадать больше, чем Микасе — за прожитую жизнь.   Обе на время замолчали. Микаса не знала, о чем размышляла прекрасная девушка. Сама она глядела на розы и вспоминала все свои неотправленные письма и перечеркнутые строки, впустую потраченные чернила и зря переведенные огарки свечей.   — Могу я узнать ваше имя? — спросила вдруг незнакомка. Микаса отвечала негромко, но правдиво и твердо. Почти не волновалась: а стоит ли, вдруг опасно?   Девушка с пишущей машинкой, что так и не напечатала ни слова, опять наклонилась вниз, к своей сумке. Раздался шелест, будто в чемоданчике хранился целый ворох бумаг, и вскоре незнакомица извлекла на свет обычный белый листок. Без адреса и конверта — а Микаса отчего-то, лишь взглянув, уже знала, что письмо предназначалось ей. Даже если и была на свете еще одна девушка по имени Микаса… Нет, ошибки быть не могло.   Листок был сложен пополам единожды: никаких мучительных минут, когда торопливо вскрываешь конверт, хочешь аккуратно, но не выходит, и бумага рвется косо, некрасиво. Одно торопливое движение — и…   Микаса добрых пять минут вглядывалась в содержимое письма, скользя по нему растревоженным взглядом, внимательно изучая листок с обеих сторон.   — Это… все? — спросила она в надежде, что в портфеле у девушки с печатной машинкой припрятано что-нибудь еще — другое письмо или его продолжение.   — Разве этого недостаточно? — мягко произнесла незнакомка.   Микаса опять взглянула на письмо, пробежав глазами. Вместо ответа она бережно сложила листок пополам, по линии сгиба, и убрала во внутренний карман своего пиджака — туда, где уже лежала схема города. Вдвоем они наверняка не помнутся и не потеряются.   Как заветное письмо нашло адресата, так же и Микаса обязательно отыщет слова для своего. Пускай надеяться на одни только слова, думала она, и было глупо.