One night

Глубокой ночью Долорес в очередной раз проснулась от шума. С ней такое случалось часто — за одну ночь она могла проснуться пять, десять раз, наутро даже не помня, что именно ее разбудило, будь то лай чьих-то собак, звон разбитой посуды на окраинах города или кашель разболевшегося ребенка. Но сейчас источник звука находился внутри дома — и это напугало Долорес больше всего. Прислушиваясь к шороху одежды, знакомому, но спросонья казавшемуся чужим, к высокому крысиному писку и бессвязному бормотанию, Долорес встала с постели. Впервые со дня церемонии сестренки Мирабель в доме было тихо, как раньше. Она больше не слышала приглушенной ругани взрослых, не слышала, как бабушка говорит тете Джульетте страшные, громкие слова, и самое главное, Долорес наконец-то не слышала, как сестра плачет посреди ночи. Она помнила день церемонии так же ярко, как и сама Мирабель. С самого утра Долорес была взволнована, ведь, помня церемонию Камило и свою собственную, она до смерти боялась, что ее снова оглушат взрывы фейерверков, когда кузина получит свой дар. Она помнила, как в момент, когда Мирабель дотронулась до свечи и неуверенно шагнула к светящейся дверце, в патио наступила тишина — настоящая. Долорес помнила, как щелкнула, повернувшись, золотая ручка. Затем — испуганный вздох сестренки Мирабель, когда золотистый силуэт двери с высоким звоном разбитого стекла, с шорохом крыльев стаи бабочек рассыпался в пыль, развеявшись по прохладному вечернему воздуху. Долорес помнила, как она прошептала одними губами, взглянув на омертвевшую бабушку: «Прости». А затем — раздался взрыв, заставивший Долорес закрыть уши руками и уткнуться в юбку матери, но это были вовсе не фейерверки — взорвалась пороховая бочка, наполнившая воздух многочисленными вопросами, сыпавшимися на бабушку, на взрослых, на всех. Когда их разогнали по комнатам, она слышала, как Исабела и Луиза утешали рыдающую сестру, а взрослые спорили, запершись в бабушкиной комнате, что будет дальше с их семьей. Незнакомый звук усилился, когда Долорес подошла к кухне. Касита, безмолвствовавшая с самой церемонии, бесшумно приоткрыла для нее дверь, пропуская внутрь, и в свете догорающей свечи, в падающих из открытого окна лунных лучей Долорес увидела знакомый силуэт. — Вам тоже захвачу, — донеслось до нее бормотание, когда человек, ссутулившись, хватал из миски подсохшие арепы и рассовывал по карманам пончо. — Вы ведь всегда голодные, правда? — Дядя, — позвала Долорес. — Что ты тут делаешь? Бруно замер и медленно обернулся, глядя на нее из-под опущенного капюшона. Спрятав пирожок в карман, он прокашлялся и выпрямился, вскидывая руку в картинном жесте, как всегда любил делать. Долорес не могла сказать, что была удивлена. Вот уже третий день, как дядя Бруно не появлялся в столовой, а его имя вдруг стали произносить шепотом. — Ты ошибаешься, девочка! — воскликнул он негромко, чтобы больше их никто не услышал, чужим голосом. — Я не твой дядя, я — Эрнандо! — Нет, это ты, — хихикнула Долорес. — Я слышала, как ты говоришь сам с собой. — Эх, Долорес Мадригаль, — тяжело вздохнул Бруно, снимая капюшон. — От тебя ничего не спрячешь, правда? — Правда, — кивнула она. — А почему ты здесь? Почему ты не ешь с нами? Она подошла ближе, глядя на бледного, грустного Бруно снизу вверх. Он всегда казался и ей, и всем остальным детям высоким, мрачным и страшным, но сейчас выглядел обычным человеком — уставшим, расстроенным и голодным. Касита услужливо пододвинула еще несколько свечей, чтобы не было так темно. С громким писком, заставив Долорес поморщиться, крохотная серая крыса соскочила с плеча Бруно, пробежав по столу и исчезнув в щели между кухонными шкафами. — Это из-за того, что все поссорились? — Да, — ответил дядя, взмахнув рукой. — Но это неважно. Тебе об этом не за чем переживать. — А ты не вернешься? — Нет. Пока нет. Послушай, Долорес, — он заговорил быстрыми и короткими фразами. — Ты ведь знаешь секреты каждого в Энканто и умеешь их хранить, правда? — Умею, — кивнула Долорес. — Мама ругается, когда я говорю, что услышала что-то плохое. — Можешь сохранить и мой секрет тоже? — Какой? — Не говори никому, что видела меня. Ни маме, ни Камило, никому. Долорес кивнула. Бруно, улыбнувшись неловко, снова натянул на голову капюшон и, подгоняемый Каситой, ушел, и она слышала, как на втором этаже заскрипела картинная рама, а затем шаги, быстрые, спотыкающиеся, сопровождающиеся звуком сыплющегося песка, зазвучали одновременно и в доме, и где-то снаружи — внутри стен. В следующий раз Долорес встретила дядю Бруно через три дня, снова ночью, снова на кухне, когда он точно так же набивал карманы лепешками, которые кто-то заботливый оставил как будто специально, зная, что они не пропадут просто так. На этот раз она пришла не с пустыми руками, прихватив с собой связку бананов. Бруно, услышав скрип двери за спиной, снова испугался, чертыхнувшись — но, увидев ее, расплылся в виноватой улыбке. — Я знала, что ты придешь, — заявила Долорес, протягивая бананы. — Я днем слышала, как ты сказал, что у тебя закончилась еда. — Удивительно, — засмеялся он. — И ты не устаешь с таким даром? — Устаю, — она кивнула. — Но зато я уже знаю, что нам подарят на Рождество! — Я тоже знаю. Тебе подарят куклу, которую ты показывала маме в лавке, а Камило — деревянного коня. Долорес открыла рот от удивления. Дядя Бруно в точности повторил разговор, который она слышала всего пару недель назад, и только потом поняла — он же видел будущее, значит, мог знать это еще до того, как она даже увидела куклу — сделанную из фарфора, с нежно-розовым платьем, украшенным цветами. Когда Долорес рассказала о ней Исабеле, она пообещала, что заменит цветы на настоящие, и они никогда не завянут. — Дядя, — сказала она, улыбаясь. — А ты же все в будущем видишь? — Не все, — ответил Бруно коротко. — Смотря что ты хочешь узнать. Если что завтра будет на обед — то… — Севиче, — договорила Долорес за него. — Тетя Джульетта сегодня так сказала. Нет, я хотела спросить… Ты всем погадал, кроме меня. Почему? — Я ничего про тебя не видел, — он отвернулся, царапая столешницу. — Мне нечего тебе сказать, Долорес. — Ну скажи, ну пожалуйста! Ты сказал Исабеле, что она будет жить, как в сказке! А как же я? Бруно долго молчал, глядя в пол, а потом поднял глаза, в свете луны отсвечивающие неестественным зеленоватым цветом, и тяжело вздохнул, все еще не решаясь заговорить. Долорес слышала, как за окном пронзительно кричат ночные птицы, как ругается какое-то семейство в городе, но не слышала того, что хотела — пророчества, каким бы оно ни было. — А если я и видел, — наконец сказал он. — Что ты будешь делать, если тебе не понравится? — Я не знаю, — призналась Долорес честно. — Но если там что-то плохое, значит, я буду об этом знать и смогу потом избежать! Я слышала, как Камило хвастался, что подложил мне паука, и я перед тем, как сесть, сначала посмотрела на стул и прогнала его, значит, и с пророчеством так получится! — Вот как, — ее детская уверенность развеселила Бруно. — Слушай, Долорес Мадригаль. Когда ты вырастешь, ты влюбишься в человека… — Это же хорошо! — перебила Долорес. Дядя поднял руку, останавливая ее. — Но вы никогда не будете вместе, потому что он будет обещан другой, и ты всю жизнь будешь страдать из-за этого. Она замолчала, опустив голову. Да, тут не отделаешься, заранее посмотрев под ноги, и не придумаешь, что сделать. Бруно нервно постучал по столешнице, придумывая, как ее утешить, но ему тоже ничего не шло на ум. Долорес упрямо вытерла слезы, навернувшиеся на глаза. Она сама попросила сказать ей будущее, и теперь сама была недовольна — точно так же, как и все люди в городе, постоянно ругавшие дядю Бруно за то, что он предсказывал, но Долорес не хотелось быть такой же, как они. — Ладно, со мной не получится, — сказала она. — А может быть, ты видел что-нибудь хорошее про сестренку Мирабель? Может, ей скоро дадут дар? Какой? — Я ничего не видел про Мирабель, — сказал Бруно тем же самым тоном. — Мне нечего тебе сказать.

***

Через много лет, когда в Энканто оглушительно гремели фейерверки по случаю свадьбы Долорес и Мариано, она могла с точностью сказать, кто из всех гостей был счастлив больше всего. Не мама, украсившая ночное небо звездопадом и вспышками радуги, даже не сама Долорес. Счастливее всех был дядя Бруно, чье пророчество наконец-то не сбылось.