Только не влюбляйся

      — Осторожнее. Не влюбись, — самодовольно произносит Марк, когда ловит на себе цепкий — по его мнению, весьма откровенный — взгляд Сокола, и щурится до противного лукаво, так, что по уголкам его глаз тонкими засечками собираются морщины.       Как же ему идёт. Грейвс думает, что этим раскосым серо-зелёным глазам вообще идёт всё на свете: и холодная невыразительность, напоминающая непроницаемое полотнище тумана, когда Маркус глядит куда-то в себя в моменты задумчивости; и искрящийся блеск от предвкушаемого азарта зачастую глупых авантюр; и глубокая темнота, наполняющая их серость чем-то тяжёлым, очень похожим на то, как недобро густеют небеса в преддверии грозы.       Марка Соколу хочется сравнивать с грозой особенно часто, не реже, чем с лесными пожарами. Возможно потому, что Марк такой же разрушительно-неистовый и неизбежный. Возможно потому, что Грейвс в глубине своей души безнадёжный романтик, и найти в Марке завораживающее буйство стихии ему куда проще, чем что-то нормальное, человеческое.       Как бы там ни было на самом деле, Грейвс скрупулёзно подмечает все эти детали именно в такие моменты особо пытливого изучения чужого остроскулого вытянутого лица и едва ли может оправдать это обычной внимательностью, когда его уличают в этом занятии.       Сокол хмурится, и его лоб тоже испещряют морщины — совсем не такие же, непохожие: глубокие, неровные, длинные. На смуглой коже их видно плохо, но всё-таки они есть: их безжалостно вдавливают уходящие годы без намёка на хирургическую филигранность. Обычно ему никто этого не говорит, но Грейвс и без лишних слов знает, что они безобразные. В точности как всё его тело, изуродованное застарелыми увечьями.       — Не льсти себе, ты мне даже не нравишься, — обрубает тот в ответ и для пущей убедительности неожиданно для самого себя добавляет: — И у тебя стрёмный нос.       Марк почему-то не утруждает себя ни ехидным комментарием по поводу уже грейвсовой — отнюдь не модельной — внешности, ни каким-либо подобием ответа вообще, он только корчит обиженную рожу и весьма красноречиво трёт узловатым пальцем узкую переносицу сломанного носа. Длинный, в прошлом, видно, прямой, теперь он напоминает нелепый крючок с чуть вздёрнутым кончиком.       Лишь смутно — все его мысли сейчас сосредоточены на тех же пресловутых эпитетах, которые он бессознательно примеряет к сидящему напротив человеку, — Грейвс понимает, что его ответ звучит, как жалкая попытка выгородить себя, как дешёвое передразнивание. Но Марк действительно ему не нравится, что внешне, что как человек. Потому что человечного в нём действительно мало, даже вид у него в большей степени демонический. Жуткий, чего греха таить, и в то же время до жути притягательный, как притягивает нечто непостижимое и сверхъестественное.       Когда Марк неожиданно из отдалённых мыслей оказывается в реальности напротив него непозволительно близко, так, что Грейвс в полной мере может разглядеть грязную болотную зелень окантовки расширенных зрачков, сильно контрастирующей с почти выцветшей серостью остальной радужки, он не пугается, но удивляется настолько, что совсем забывает разозлиться. Как забывает (или просто не успевает запомнить?) и то, что миг назад его целовали: нет ни остаточного вкуса, ни ощущения чужих губ. Может, ему показалось?       — А что собственно?.. — неопределённо произносит Сокол, всё ещё силясь понять, что это было. И было ли вообще?       Марк выглядит ошалевшим: обычно сощуренные глаза широко раскрыты под стать широким зрачкам. Он придурковато улыбается одним уголком тонких и бледных — точно совсем обескровленных — губ.       — Блин, я думал, ты со мной так заигрываешь. — Марк нервным движением неаккуратно теребит между пальцами серьгу в левом ухе, того гляди выдернет. — Только не говори мне, что это был твой первый поцелуй. Знал бы, выложился на все сто. А так, момент упущен. Какое разочарование.       — Не первый, — спешно, не контролируя нотки беспокойства в своём голосе, отвечает Грейвс, толком не соображая, что должен ответить: ни сама ситуация, ни разгулявшийся в нём виски не способствуют пониманию происходящего и генерации подобающего ответа.       Марк, которого, как стало известно, не берёт вообще ничего, кажется, вплоть до цианида, тоже звучит как-то рассеянно, будучи из них двоих самым собранным, когда бестолково брякает:       — Ну, главное, чтоб не последний.       Грейвс подсознательно на это очень сильно надеется, потому что Марк полон яда, и слюна у него должна быть такая же ядовитая, но поцеловать его — всё равно, что змею — ещё раз всё-таки хочется. Вслух Сокол предпочитает этого не говорить, только быстро облизывает губы.       Слюна у него всё же не ядовитая, что, впрочем, даже немного расстраивает, но иррациональная печаль не задерживается надолго, когда желанный поцелуй повторяется снова. И снова.       В этот раз ему — к радости, которую Грейвс, конечно же, не показывает — удаётся всё изучить и запомнить в деталях, удаётся смаковать всё в моменте. Только бы он не закончился слишком быстро.       В этот раз его даже не раздражает всегда такой некрасивый, портящий всё, сломанный нос, Сокол вообще не удостаивает его вниманием, только думает о серо-зелёных глазах и удерживает себя от желания зарыться пальцами в серые волосы. Они у Марка седые на самом деле, к тридцати двум годам почти полностью, и он красит их в пепельный. Прежние сравнения с лесными пожарами кажутся Грейвсу неприлично уместными: Маркус, полыхающий кострищем в своём необузданном бешенстве, внешне всё чаще видится ему тлеющим, выжженным, основательно выгоревшим. Пепельно-призрачным.       У Марка сухие обветренные губы, им полагается быть горькими, то ли от налипшего на них яда, то ли от пепла, которым он рассыпается вечерами, чтобы восстать из него на заре, но они самые обыкновенные для столь необыкновенного человека, а их тонкая шелушащаяся кожа неприятно царапается, и Грейвс чувствует каждую неровность, каждую борозду-трещину, проводя по ним языком. Ему действительно так не нравится Марк, как нравится его целовать. Но Марку знать об этом не полагается.       — Господи, что же ты делаешь? — Грейвс сбивчиво шепчет на выдохе, когда Марк позволяет себе чуть-чуть отстраниться: не то ответить, не то полюбоваться открывшимся зрелищем.       Широкая ладонь, неприятно ограничивая, удерживает Маркуса за серый затылок, и ему это не нравится. Марк не любит, когда его трогают. Рука Грейвса горячая и чужая, а значит опасная.       — Целую тебя, — насмешливо отвечает он и немного уклоняет голову, избегая нежеланных прикосновений. — Трахну, если повезёт. — Всегда перекошенная на один угол усмешка ломает линию блестящих от влаги губ. — Ты бы хотел этого?       В ясной серости глаз в этот миг Грейвс, кажется, по-настоящему видит отблески распаляющегося пламени: его раздувают засевшие глубоко внутри черти. С чертями и бесами, со всей прочей нечистью у Маркуса больше общего, чем с людьми, и для полноты образа ему не хватает, пожалуй, только рогов. Всё остальное, чтобы сойти за порождение преисподней, он имеет с рождения: его аномальная притягательность, его поистине чарующее великолепие при столь резких, угловатых, где-то даже нескладных и тем отталкивающих, вселяющих беспокойство, граничащее с подсознательным страхом, чертах присущи демону, никак не человеку.       И как подобает демону, Марк искушает и сеет сомнения.       — С каких пор тебе интересно, чего хотят другие?       — Мне не интересно, чего хотят другие, — небрежно заявляет Марк, чтобы сразу же зазвучать вкрадчиво, глядя на Сокола сверху вниз. — Мне интересно, чего хочешь ты.       Грейвс знает, почему Марк спрашивает: для него это игра и он уже считает себя безоговорочным победителем. Победителям полагается приз, и никем иным, кроме как своим трофеем, Сокола Марк не считает, но тот упрямо не даётся в его загребущие руки, не позволяет себя присвоить. Он строптиво отрицает какую-либо симпатию, бросается оскорблениями и кривит рассечённые двумя тонкими параллельными шрамами тёмно-медные губы, чтобы всё равно позволить Марку беззастенчиво его в них целовать.       — Ты не настолько мне нравишься, — безрадостно смеётся Сокол, понимая, что совершает большую ошибку.       — Смотри, не влюбись.       «Ты бы хотел этого?»       Грейвс впервые не знает, куда деть свои руки: прикасаться к Марку как минимум нежелательно, тот не приемлет даже ненавязчивой ласки, и на его категоричный отказ Грейвс только раздосадовано вздыхает. Касаться ему очень уж хочется: трогать и гладить эту бледную, совсем тонкую кожу, иссечённую сложными переплетениями вен под ней; прижимать к себе горячее тело, которое очень просто сломать, но ломать Сокол впервые не хочет — Марк и без того рассыпается, расколотый чем-то в прошлом, у него на глазах. Сине-зелёные змеи вен, на которые Грейвсу разрешено только смотреть, всё больше напоминают трещины.       Но место рукам находится неожиданно скоро, они с нехорошим треском скручивают и рвут ни в чём не повинную простынь, и Грейвс не успевает подумать о том, что эти же руки сотворили бы с Марком: как скрутили и смяли бы светлую кожу до сине-багровых кровоподтёков, как надрывался бы чужой сорванный голос. Наверное, Сокол бы сломал ему пару костей.       Перед глазами вместо заманчивых пёстрых видений, прорезая чёрно-синюю пелену, уродливыми кляксами растекаются разве что багрово-бурые пятна, то светлея, то обретая цвет вновь. Должно быть, это от боли, но боли как таковой Грейвс не чувствует, с ним случались вещи и пострашнее любовников, входящих почти на сухую. Господи, Марк просто не желает быть осторожным. Марк мерзкий садист, и Соколу до омерзения это в нём нравится.       Ему нравится то, как Марк бессознательно нервно кусает собственные губы до крови, и как их болезная бледность окрашивается притягательным алым. Сокол предвкушает, сглатывая через внезапно возникший гуттаперчевый комок в горле, как уже скоро вновь сможет их целовать, ощущая и грубость содранной кожи, и все неровности запёкшихся ран. Ему нравится, как длинные белые пальцы угрожающе тянутся к шее, — нет, нет, да норовят задушить — чтобы, вопреки боязливому ожиданию, невесомо ласкать, подчас опускаясь к ключицам. Ещё ему нравится, как внимательно, как по живому Маркус на него сейчас смотрит.       Всё остальное время физиономия у Марка безмерно скучающая, отрешённая, какая-то мёртвая — под стать покойнику бледная, точно высеченная из мрамора. Марк улыбается (и Грейвс ненавидит эту фальшивую улыбку) только на людях, жутковато обнажая бледные дёсны и два ряда искусственных — совсем как его жизнь, выставленная всем на показ — белоснежных зубов.       Пожалуй, кроме этой детали, Соколу нравится всё то горячее, громкое и болезненное, что творится между ними в совокупности и по отдельности, но ему совсем не нравится Марк. Грейвс впервые задумывается, что одно от другого неотделимо.       — Нравлюсь же? — как назло ехидничает Маркус, поймав на себе не меняющийся взгляд и неизменно позволяя себя бесстыдно разглядывать: Соколу есть на что посмотреть, но даже без одежды с её невзрачными выцветшими оттенками, делающими Марка похожим на приведение, он не выглядит сильно иначе.       — Самую малость.       Марк не улыбается — скалится, усмехается, и в этот момент Грейвс, должно быть, нелепо краснеет: в ушах звенит и почему-то становится жарко, но он уверен, что даже случись такому — и бронза кожи спрячет постыдный румянец от чужих серых глаз. Тёмный пигмент, доставшийся от чернокожего отца, бог знает что нашедшего в белолицей, коренастой женщине с отвратительным характером, приходящейся ему матерью, любезно маскирует почти все изъяны: морщины, синяки и кровоподтёки, и даже нежеланную краску на щеках, которой Грейвс заливается слишком уж часто. Сокол находит это обидной несправедливостью: Марк на его памяти не краснел вообще никогда, но он почему-то уверен, что здоровое смущение подошло бы его нездорового вида лицу.       — Только не влюбляйся.       Грейвс думает, что уже слишком поздно.       — Больно?       Тяжесть сидящего на нём Марка ощущается менее неприятно, чем его пальцы, ощупывающие глубоко залегающие рубцы на правой руке. Грейвс слишком ярко для событий двадцатипятилетней давности помнит, как плечо со свисающими лоскутами остатков мышц раздирало болью в том месте, где теперь безжалостно елозит ногтями Марк.       Сокол не отвечает, но его судорожно сведённых к переносице тёмных бровей достаточно, чтобы Марк понял правильно и изрёк:       — Клёво. Мне нравится боль.       — Не влюбись.       На Марке шрамов больше, чем кажется. Грейвс обращает на это внимание лишь со временем. Со временем, вообще, всё идёт под откос: Марк вот-вот потеряет компанию, а вместе с ней и рассудок.       Крепкие, аккуратные, всегда крашенные в матовый чёрный ногти безжалостно раздирают бледную кожу рук, полосуют её бороздами-канавками до крови, до самого мяса, до позднее багровеющих струпьев. Всё начинается с пальцев: Маркус прежде часто скрёб по ним ногтями в моменты волнения, прикусывал кончики. Теперь этого уже недостаточно — Марк исступлённо вгрызается зубами в ладони, расчёсывает запястья и прячет от посторонних глаз изуродованные в моменты помешательства предплечья под рукавами.       Грейвс всё равно замечает, как невозможно не замечать новости, темы разгромных статей, пустые бутылки и сопутствующее их пустоте горько-терпкое отчаяние — его вкус он чувствует, когда невпопад отвечает Марку на смазанный поцелуй. Получается очень небрежно и грязно. Почти противно.       В этом году осень выдаётся особо холодной; в парке, где они часто сидят, на фоне рано выпавшего нелюбимого Соколом снега бледный как смерть Марк выглядит даже не мёртвым, но почти умиротворённым, и только расцарапанные красные руки выдают, какой ценой ему на самом деле дался их разговор о ближайшем будущем.       Будущего для себя Марк не видит; холодно говорит, что когда всё закончится, он повесится, и Грейвс долго смеётся над ним, чтобы меньше бояться.