Кто это сделал?

Приходилось ли вам ходить по комнате кругами, чтобы хоть чуть-чуть ускорить время, которое, кажется, остановилось? Когда ждёшь дурацкого звонка в дверь. Звонок — это всего лишь волны, как давным давно учили на уроках физики, но эти волны значат целую вселенную иной раз. Славе вот приходилось. Его кошак даже почувствовал колебания воздуха, созданные хозяином из-за давящей неизвестности. В квартире было прибрано впервые за месяц добровольного затворничества с записью демок и алкоголем. За месяц без его Мирона. Слава помнит, как провожал Федорова в тур. Шёл только первый месяц их отношений. Внутри буквально хотел расплакаться и не отпускать никуда жида этого. Без него уже как-то… пусто? Он и не помнил, как без него. Снаружи — широкая улыбка, прикрывающая неловкость, непонятно откуда взявшуюся. Мирон, в свою очередь, был напряжен и сконцентрирован тогда: тур же, нужно все предусмотреть. Биг Босс. Но прощальные объятия и Мироновская рука в волосах, а потом поцелуй в лоб — воспоминания, которые Слава бережно хранил на задворках памяти и старался не перелистывать, чтобы не затерлись. После были переписки, но это всё — суррогат. Они ограничивались лаконичными фотками: одного — с концертных площадок, а второго — из дома. А ещё шутками, которые как будто вросли в их эфир, что не вырезать. Но близости в переписке ждать не приходилось. Слава все понимал: концерты — серьёзная работа, требующая энергии, поэтому изо всех сил отвлекался на привычные вещи, которые было до. До Мирона. Но была ещё одна проблема. Ещё какая проблема. Фёдоров и его Биполярочка. И нет, не та, а которая его любит — так только в треках. Ебаная романтизация. Настоящая болезнь ненавидела Оксимирона, как фанаты Моргенштерна — умную музыку. Слава до дрожи в коленях боялся, что все это — результат периода мании. Он пересмотрел, кажется, все видео про БАР, чтобы знать, чего ожидать. И дрожь бежала по телу, когда он вспоминал ночные кошмары с холодным потом и потухший взгляд, а на контрасте — безумные зеленоватые глаза и металлический голос. Да, свидетелем всего этого стал Машнов, когда границы между ними размывались. Но ещё не до конца. Окси настолько прочно выстраивает свои границы, что их штурмовать сложнее, чем Зимний дворец. Иррациональный страх того, что Мирон не придёт, накрывал лавиной и не давал сконцентрироваться даже на тупом видео. Как будто связь, которая и так была зыбкой, растворилась на расстоянии, оставляя только бесконечные сомнения. Ожидание тяжелее на самом последнем отрезке времени, потому что заканчивается терпение. Обычно дети грешат неумением ждать. Славик сегодня был самым настоящим малышом в таком случае. И все-таки решил набрать, когда, по его расчетам, самолет должен был сесть. Три вызова остаются без ответа. Проходит час. Он пишет сообщения:

Я для тебя даже жрать приготовил, ты где? Оксан, вообще-то твоё место на кухне, а не мое. Будешь отрабатывать.

Время пришло, а Мирона не было. Тишина. Сообщения проигнорированы, а стыд за тупые шутки одолевал. Идиот ты, Слава. Парень рывком хватает пачку сигарет с подоконника и нервно закуривает прям на своей кухне — похуй на условность выхода на балкон. Выдыхает в потолок, пытается направить мысли в другую сторону. Мирону не нравится, когда в квартире накурено (еще бы, ебаный аристократ), но вряд ли он уже появится, чтобы это оценить. Ведь на часах два часа ночи, приехать должен был максимум в двенадцать. Хотя никому ничего не должен. Именно это больше всего убивало. Мирон не такой человек, который бы связал себя обязательствами. Слава гонит от себя накатывающее отчаяние, из-за которого даже глаза щиплет. И засыпает прям на кухне, словно пойти в постель — значит окончательно и бесповоротно принять тот факт, что на него забили хер. «Мог бы хоть предупредить и планы не ломать», — думает он. Хотя какие у него планы, если по-честному? Из поверхностного сна вырывает бесячие звуки, которые по началу Машнов принимает за будильник и с трудом поднимает затёкшую руку, чтобы избавиться от шума. Но сознание возрождается и распознаёт, что это стук во входную дверь, который чередуется с цивилизованным дверным звонком. «Уроды» — думает про себя Слава и волочится в коридор, натыкаясь спросонья на углы. Хочется дать пизды этим хулиганам или кто там ходить будет в… три часа утра? Он с силой дергает ручку, готовясь наорать, но даже сон уходит мгновенно, когда на пороге видит Мирона. — Блять… Больше ничего не удалось сказать Машнову, видя еле стоящего на пороге Фёдорова. Он навалился на дверной косяк, костяшки разбиты, руки в крови. На лицо страшно смотреть: влажная глубокая царапина на скуле, губа постоянно кровоточит, под правым глазом кожа покраснела очень сильно. Худи — на выброс, она вся в крови и грязи. У Славы внутри все переворачивается. Вот почему не пришёл вовремя. А он, мудак, все надумал и перевернул в своей голове. Ещё страшнее было увидеть, как Мирон пытается что-то сказать, но не может отдышаться. В итоге он всё-таки побеждает и произносит: — Телефон проебал, не мог предупредить, прости. Никогда не видел Мирона таким потерянным и беззащитным. Голос совсем не стальной, как обычно. Но это так по-настоящему, что плакать захотелось. Как будто с человека сняли бронежилет из лишних выебонов, и теперь легче добраться до души. Странный коктейль из нежности и злости овладевает парнем за эти секунды. Нежности — потому что хочется обнять и показать, что Фёдоров в безопасности. Но злость сильнее в эту секунду: — Сука, кто это сделал? — Слав… не волнуйся так, я же не телка — улыбается уголками губ Мирон и делает шаг через порог. — Слава сразу же как будто знает, что делать: аккуратно берет его за плечи и тянет в квартиру. Похуй на обувь. Он очень напуган: его Мирону сделали больно, а он же стоит и смотрит своими обезоруживающими глазами. За него убить хочется. И его прижать к себе тоже пиздец как хочется. Фёдоров видит выражение лица Славы и обнимает его так, что у Карелина внутри взрывается баллон с эндорфином. Этот запах парфюма с нотками кожи вперемешку с табачным сводят с ума буквально. А еще еле уловимый запах крови. Странно, но, блять, так сладко все вместе. Он очень осторожен, помнит про состояние Мирона. Чувствует, что тот на ногах не очень крепко стоит. Поэтому сильно не сжимает в ответ, а прикасается губами к шее с татуировкой. Окси поворачивает лицо и губами находит Славины губы. Этот поцелуй — нежный, но чувства от него — фейерверк. Дыхание учащается у обоих, поцелуй набирает обороты, пока Слава не слышит глухое «ох». Он понял, что случайно укусил за повреждённую губу, которую старался избегать, когда на языке почувствовал медный привкус. — Прости… — расстраивается он, а у Мирона снова беззаботное лицо. Как будто не его избили непонятно где. — Так, мы поедем в больницу… я сейчас такси только вызову. Ща, надо собраться, а то я тут не очень готов был… Слава суетится, винит себя за то, что в такой неподходящий момент не смог остановиться с поцелуями. Так не к месту все это, как будто он чуть не воспользовался беспомощным состоянием. Но становится теплее на душе от воспоминания, кто был инициатором. — Нет, никуда я не поеду, сейчас — точно. Тащи аптечку свою. Пойду пока умоюсь и грязь смою. Слава знал: сопротивляться бесполезно. К тому же, сам был примерно в таких состояниях, только его всегда обезболивали алкоголь или вещества. А Мирон трезвый абсолютно, судя по поцелую. «Как же охуенно он выглядел даже с разбитым ебалом» — промелькнуло в голове, но этот пиздец нужно было отогнать от себя. Его чертовски грела мысль, что Окси в таком состоянии не побрезговал прийти к нему пешком на обычную хату. Даже сам хотел. Славе было важно, что в его поддержке нуждаются. Тем более, сам Оксимирон, который хер кому откроется со своими слабостями и несовершенствами. Хотя даже в крови он — само совершенство. Слава стоял в дверях ванной и не мог оторвать взгляд от Мирона, который скинул толстовку, оставшись в одной футболке. На правой руке красовался синяк нормального такого размера. Федоров смывал кровь и иногда морщился, когда ранки щипало от теплой воды. Даже тут выглядит как ебаный герой. Вроде ничего особенного в чертах лица, если по отдельности, но все вместе создавало просто охуительную картину. Машнов даже забыл, куда шел — за аптечкой. Оставалась куча вопросов, но он просто наблюдал как зачарованный. Соскучился дико. — … рядом с ним еще два человека оказывается откуда-то. Я сначала пытался что-то сделать, но потом меня вырубили и все — заканчивал историю своего вечера Мирон уже на кухне, вертя в руке чайный пакетик. Есть и пить никому из них не хотелось. Не хотелось даже знать, как именно вырубили и что было после. У него задрожали руки. Настолько было страшно слышать спокойный тон Мирона, когда он говорит о том, как лежал на улице некоторое время. Похуй было, кто и где. Главное, что сейчас они под одной крышей, а его жид пострадал не так сильно, как мог бы. Только еще красивее станет. Слава молча протягивает руку к ладони Мирона и дотрагивается пальцами до татуировки колеса, а потом подушечками пальцев ведет к разбитым костяшкам, останавливая прикосновение, чтобы не сделать больно. Дыхание задерживает. Он держит руку с такой невероятной нежностью секунд десять, что сам смущается, и стремится быстро исправить ситуацию. Нервно отворачивается, занимает руки поиском аптечки в кухонном шкафу и произносит: — Пиздец, вот бы игра потеряла игрока, Мирош. У Мирона в глазах — такой свет был после этой неуместной шутки, прикрывшей искреннее переживание. Он даже чуть расслабился и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Голова болела нормально так, но Машнов умилял своей заботой. Настолько боялся ее показать, будто его заставляли голым выйти к толпе людей. Окси усмехнулся про себя, что это было бы в тысячу раз проще для его Славки, чем отсутствие маски. Хотя кто бы говорил. Он был в одной футболке и шортах. Такой домашний и слегка заспанный. Федеров тоже кое-как оделся в его шмотки, которые выглядели крайне оверсайзно. — Слав, я… — Мирон сам удивляется, что начинает это говорить. — Когда меня вырубили, последнее, о чем подумал — что ты волноваться будешь и решишь, что я тебя опрокинул. Он не стал углубляться в подробности. В то, как от удара головой в глазах заплясали темные пятна, а он думал-то только о Славке своем. Ведь их встреча была уже на горизонте, как самый желанный приз. Кочевник привязался к дому? Мирон вообще не был силен в драках и смог сам себе признаться, что боится этого ощущения беспомощности, не ловит кайф от насилия. Закономерно, что результатом был полный блэкаут. Ему физически было очень херово, когда на улице заставил себя подняться. Холодновато было лежать. Вкус крови на языке, лицо, которое болело и пульсировало. Но больше всего беспокоили последствия удара головой и подступающая тошнота. Телефона в карманах не было (наверное, спиздили), поэтому пришлось пешком пройти приличное расстояние. Он тогда просто надеялся, что Слава откроет ему без лишних вопросов и предъяв, потому что силы были очень ограничены. Хотелось оказаться в безопасности. Блять, как же он скучал. — Сильно ты головой приложился? — спросил парень, с беспокойством осматривая Окси, когда тот внезапно поморщился и потянулся ко лбу. — Да тошнит немного, а так не знаю. Видно будет. Следующие минут двадцать они провели в тишине, сидя уже в спальне на кровати: Слава заботливо обрабатывал перекисью ранки на лице и руках. Это был до невозможности интимный момент для них обоих, из которого каждый извлек что-то свое: Мирон видел, как Машнов нежно на него смотрит и старается по возможности минимально сделать больно, пугаясь каждого вздоха (такой трогательный). Невозможно было не издать звук, когда ватка касалась поврежденной кожи, иначе бы сдержался. Машнов каждый раз будто бы извинялся за боль, поглаживая ладонь Мирона длинными пальцами. А Слава, в свою очередь, понимал, что он бы убил за сраного рэпера Оксимирона. И сам бы умер, наверное. Под конец он осторожно прижался к Мирону, вдыхая его запах. Прикоснулся губами ко лбу. — Я так за тебя испугался и до сих пор боюсь. — Я в порядке, и даже продолжу писать рэп. Федоров улыбнулся так широко, как мог. Его накрывало волной бессилия и тошноты, когда адреналин окончательно улетучился и на его место пришла боль. Но слова Славы — лучше любой таблетки. Нельзя заставлять его переживать никогда. Очень эмоциональный. В его голосе, жестах и напуганных глазах было столько нежности и искренности, которую он не удосужился в этот раз спрятать под пофигистичной маской, что естественным желанием было никуда не отпускать. Окси переплел их пальцы. Говорить стало сложно, а это кричало о благодарности лучше всего. Все казалось таким естественным и правильным. — Что-то ты выглядишь не очень сейчас. Давай спать? Слава обеспокоенно смотрел на Мирона, который прикрыл глаза и выглядел действительно хуже, чем когда пришел. С трудом для себя разомкнул их руки и помог залезть под одеяло. Уже светало, когда они легли. Слава не заснет еще очень долго из-за дрожи, которая его накрыла постфактум. Он будет слушать каждый вздох Мирона и проверять его температуру, обнимая за шею (полезное с приятным). Завтра и дальше их ждет период восстановления. Они съездят к врачу и проведут несколько дней в квартире. Но это завтра, а сейчас с ним рядом лежит его Мирон, ему не больно во сне, и единственный, к кому он захотел прийти после драки — это Слава. Все будет завтра, а пока, думая, что Окси не слышит, шепчет впервые: — Так люблю тебя, жидяра. Кто же знал, что Мирон Янович в тот момент как раз не спал?