wind syndrome

тысяча девятьсот девяносто восьмой год, август

Кто-то кричал. Пронзительно, с надрывом, задыхаясь от аномального душного июньского воздуха. Кричал так, что позвоночник изламывался в спазме, почти до хруста, до изломанной дуги, приподнятой над тонкой, но все равно промокшей насквозь от пота – чертова летняя духота – льняной спальной рубашкой, над сбившимися простынями, над скрипучей и жесткой кроватью. Так, что сухие и тонкие пальцы впивались в лицо, такое же сухое и тонкое, в бесконечных попытках заглушить собственный крик. Прикосновения собственных рук оставят точечный желто-сиреневый узор на сером лице на утро. Гермиона проснулась первая. Едва ли вообще спала, а не прислушивалась к пульсации собственных ран, пока глаза, словно существующие отдельно, напряженно смотрели на черную стену напротив. Всегда смотрели на стену напротив. В первые дни Гермиона думала, какой именно камень держит её взаперти: банальный кирпич, неразрушимый гранит или напыщенный, как и все в здании, мрамор. Не располагая такой роскошью как источник света или достаточное количество сил, чтобы коснуться поверхности, со временем (спустя день, месяц или год) Гермиона стала думать лишь о том, чтобы этот чертов камень рухнул. Снова крик. На этот раз протяжный, высокий, завывающий. Так кричал гиппогриф, в ожидании смерти, так взвизгнул мокрый щенок, ослепленный фарами в окружении тумана и дождя, оглушенный скрипом мокрых шин и сигналом автомобиля. Клювокрыла спасли игры со временем, а рыжего щенка спас папа. Гермиона помнила ощущения влажной шерсти на кончиках пальцев, стерильный запах ветеринарной больницы, и отцовских рук, сжимающих в успокаивающем жесте детские плечи. ­ ­– Кажется, я придумал ей имя, - девочка улыбнулась, потому что папа только что озвучил решение оставить собаку. – Мы назовем её Вита. – Почему? – Это на латыни, - Гермиона почти закатила глаза, приготовившись спорить – папа и раньше использовал латынь, описывая названия болезней зубов, пугая Гермиону кариесом и гингивитом при чрезмерном поедании шоколада, но это точно не подходящее имя для пса. – Означает «жизнь». Очень правильное имя для нашей выжившей, правда ведь? Глухой стон заставил Гермиону открыть глаза, возвращаясь в реальность, где пальцы нащупывали лишь жесткую ткань матраса. Кричащего всё еще никто не спас. Эти крики и стоны становились раздражающими. В этом было стыдно признаться, но Гермиона чувствовала лишь раздражение и злость к источнику шума. Кто бы то ни был, он не имел права лишать её жалких минут тишины и покоя, минут её собственных стонов и размышлений, минут её удушающего одиночества, в которых она бы вспоминала собственные пытки вновь и вновь. И вот сейчас, это тонкое и бесформенное, изгибающееся на кровати, громко шепчет о помощи, в то время как искалеченная проклятой надписью левая рука Гермионы снова начала кровоточить, заливать грязные рукава грязным красным грязной крови. Гермиона попыталась подняться с собственного подобия кровати, чтобы закрыть этот чертов рот собственными руками, но не находя в себе сил, с каждой попыткой все больше наполняясь злость на бесконечный шум и собственную беспомощность. Наконец, с напряженными мышцами даже от такой физической нагрузки, девушка встала с кровати. Стараясь удержаться на негнущихся ногах, больной рукой держась за железное изголовье, а другой зажимая открывшуюся рану на предплечье.

***

– Мерлин, Гермиона, проснись! – Когда она перестанет так вопить? – Лаванда! Будь терпимее, бедняжка была в такой ситуации… – Да-да, я знаю, извините – раздраженно отмахнулась Лаванда, продолжая встряхивать дрожащие плечи, в бесполезных попытках разбудить Грейнджер. – Может позвать на помощь кого-то? Лаванда, она не просыпается уже двадцать минут, прекрати трясти её как тряпичную куклу, ради всего святого. В палатке было душно, а запах полевых трав, которым брезент, казалось, пропитался насквозь, вызывал головную боль. Лаванда фыркнула, почти брезгливо отбрасывая от себя Грейнджер, и сложив руки, на груди посмотрела на будильник. Стрелка механизма неумолимо приближалась к пяти утра, а значит, прерванный сон нет смысла продолжать, даже если Грейнджер замолчит. Лаванда в нервном жесте перебросила растрепавшуюся косу на левый бок. Затем снова на правый, тяжело вздохнула и снова перевела взгляд на старенький будильник с эмблемой льва, стоявший раньше в комнате девочек Гриффиндора, противный писк которого никогда не раздавался раньше семи утра. – Пытаешься сглазить будильник? – Джинни раздражало это тихое недовольство, витающее вокруг соседки. – Очень смешно, – Лаванда скривила губы в язвительной улыбке. – У меня дежурство на кухне начинается в шесть утра. Жизнь в военном лагере была непростой. Едва ли это слово было подходящим для описания ситуации, произошедшей с Гермионой, последствия которой привели к созданию военной базы на территории Аргайлшира. Джинни слегка поморщилась, она считала себя прямолинейным человеком, но продолжала говорить, даже мысленно, бесцветное и безликое «ситуация с Гермионой». Эти два слова будто приклеились друг к другу, ставшим единым целым. Если кто-то замечал синяки под уставшими глазами, то непременно пожимал ей плечо, сочувственно улыбаясь уголком губ: – Эй, Джинни, снова бессонная ночь? – спрашивали голоса Фреда и Джорджа, Терри или Ханны. – После той ситуации, – слабо улыбалась она, – Гермиона немного беспокойно спит. Но я и сама засиделась эм…за книгами? Чушь. Джинни была не из тех, кто предпочитает сну книги, но обсуждать ту чертову ситуацию снова, она не сможет. Апрельским вечером семья Уизли собралась за столом по поводу возвращения Рона домой, напряженная атмосфера, состоящая из приглушенных рыданий миссис Уизли в рубашку сына; раздражающей трели Гарри, чьи дрожащие руки выбивали ритм по нетронутой тарелки; кома в горле и влажных глаз всех присутствующих, была разрушена коротким, но настойчивым стуком в окно. В письме Билл писал, что никому из Уизли и Гарри, особенно Гарри, нельзя возвращаться в штаб на Площади Гриммо, ситуация, произошедшая с Гермионой, вышла из-под контроля. Гарри горько усмехнулся тогда, она и не была под контролем. И штаба больше не было. – У неё кровь, – из воспоминаний Джинни вырвал тихий шепот побледневшей Лаванды. Единственным источником света было прозрачное окно из целлофановой пленки на стене палатки, за которым брезжил рассвет. Кровь тонкой струйкой стекала с предплечья на тонкие, чуть подрагивающие пальцы, пропитывая ткань старенького серого ковра, постеленного для создания подобия уюта, черным. Изначально не придав значения положению рук Гермионы, которые перестали сжимать многострадальную ткань спального белья в кулаках, как только девушка поменяла положение во сне. Теперь одна её рука лежала на левом предплечье. Это стало привычкой Гермионы в последний месяц после её возвращения – прикрывать свой шрам рукой в жаркие дни, когда спать в рубашке с длинными рукавами стало невыносимо. Шрам Гермиона старалась не показывать, не потому что надпись «грязнокровка» была унизительной, а потому что шрам, нанесенный магическим кинжалом, не заживал до конца, несмотря на старания мадам Помфри и её исцеляющих мазей. Кожа вокруг оставалась воспаленной, а буквы то покрывались струпьями, то начинали гноиться, если кожа с заживающей раны была случайно сорвана. Или специально, как сейчас. – Её нужно разбудить, Джинни! – Лаванда зажмурилась, вызывая ещё больший приступ раздражения у Джинни. – Она сейчас тут всё зальет, Мерлин, ну до чего она проблемная! Страх крови во время войны казался глупым и инфантильным. Можно было подумать, что Браун пытается привлечь внимание, однако отвращение девушки было не наигранным. Кроме того, для Джинни страхи Лаванды были буквально осязаемыми, ей уже приходилось приводить девушку в чувство, параллельно убирая остатки рвоты с собственной мантии, когда Джордж вернулся с задания с кровавым ошметком, вместо ушной раковины. – Затмись, – Джинни легко махнула палочкой в сторону Лаванды. В этом не было необходимости, Лаванда всегда стремилась быстрее покинуть комнату, только увидев кровь, но хныканье девушки на протяжении всего утра уже изрядно потрепало ей нервы. Лаванда ожидаемо вскрикнула, а затем, срывая повязку с глаз и направляясь к выходу из палатки, разразилась гневной речью о том, что шутки Джинни такие же глупые, как и у близнецов, и что лучше она проведет остаток ночи вне стен этой сумасшедшей комнаты с вечно кричащей Грейнджер и её слабоумной подружкой. Со стороны сестер Патил послышался смех Падмы, и Джинни тоже не стала скрывать улыбки. Скрипнула кровать, и недовольно забормотала Парвати, в полудреме перекатываясь на подушку сестры. – Попробуем как обычно? – Падма подошла ближе, склоняясь над лицом Гермионы, уперев ладони в смуглые коленки. – Вода не помогает, – Джинни устало вздохнула, потерев переносицу. Гермиона продолжала впиваться пальцами в предплечья, срывая защитный слой кожи с раны, тихо постанывая от боли. Не было смысла пытаться её остановить, во время сна, каламбур, но в ней просыпалась какая-то нечеловеческая сила. И с каждым разом её становилось все сложнее вырвать из ужасов, происходящих под трепещущимися веками. Джинни это пугало. Очевидно, что зелье сна без сновидений либо было не тронутым, либо его эффекта недостаточно для подруги. Бледные пальцы потянулись к верхнему выдвижному ящику прикроватной тумбы, которая была у всех общей в палатке и только выделенные ящики, расширенные заклятием, создавали иллюзию приватности. За скрипом ящика последовали перекатывающиеся удары пустых стеклянных колб. Девушка глубоко вздохнула, поднимаясь с кровати подруги и становясь напротив. Джинни не считала себя жестоким человеком, она не любила причинять боль даже во время сражений, если это можно было избежать, не говоря уже о Гермионе. – Прости, - тихо шепнула она, - баубиллиус! Яркая бело-желтая вспышка на секунду озарила тусклую палатку, приземляясь в худое плечо. Гермиона вскочила на кровати с тихим вскриком, прижимая руку к пораженному суставу, принимаясь его растирать. – Гермиона, прости, ты же знаешь, я бы никогда, если… Джинни безостановочно бормотала извинения, уже самостоятельно растирая плечо девушки. Гермиона сонно моргала, пытаясь справиться с резью в глазах. Они были сухими и уставшими, как будто она не спала уже несколько суток. Гермиона перевела взгляд на прикроватный будильник, чтобы убедиться, что всё же спала эти жалкие три часа. Гермиона мягко отстранила настойчивые руки Джинни, всё ещё пытавшейся растереть её плечо. Джинни виновато улыбнулась, неловко складывая руки на коленках. Грейнджер провела рукой по спутанным волосам, чувствуя облегчение от того, что её больше никто не касается. И вину за это чувство. Младшая Уизли молча всматривалась в смуглое лицо напротив. Гермиона знала, что они все пытаются разглядеть в её глазах. Задорный блеск, оповещающий, что обладательница этих впавших тусклых глаз снова стала прежней Гермионой; пелену слёз, которая бы рассказала, что же происходит с ней и от чего она так отчаянно кричит; недовольство пробуждением; страх, от ночных кошмаров, явно преследующих её, но никогда не озвученных; что угодно, что сделало бы серое лицо живым. Но в глазах стояла только сухая резь и такое же сухое безразличие. Серые радужки напротив были чересчур живыми. Гермиона видела жалость в глазах, в поджатых губах, в неловко сложенных веснушчатых руках. Грейнджер отвернулась, чтобы это удушающая жалость перестала затапливать её, упираясь взглядом в точно такие же глаза, губы и руки. Только глаза были темнее, губы тоньше, а руки смуглыми. – Всё в порядке, Джин, – Гермиона оперлась руками на кровать, взглядом пытаясь найти свою обувь на полу, и только сейчас замечая слабую боль в предплечье. – Просто плохой сон. Падма ободряюще подняла уголки губ, неловко взяв будильник в руки. Неумолимо приближался подъём. – Может теплое молоко? – снова раздражающе заботливо. – Точно нет, – чертовы ботинки начинали выводить её из себя. – Завтрак совсем скоро. И это совершенно…, – Гермиона заглянула под кровать, – совершенно не нужно. Я... К черту бесполезную обувь. Ей нужно выйти из душной палатки, пока эти жалостливые взгляды не отпечатались у неё на сетчатке. Сейчас. Хоть босой. Хоть по стеклу. Она встала, переворачивая подушку и доставая палочку, древко неуютно скользнуло в руку, босыми ногами ступая по ковру, чувствуя влагу на нём, пачкая ступню в собственную кровь. – Я выйду подышать, – Гермиона поняла, что недоговорила фразу. – Мне жаль. – О, милая, не извиняйся! – Джинни снова засуетилась, собираясь пойти за девушкой. – И Гермиона, твои зелья. Когда ты была у мадам Помфри в последний раз? Гермиона сглотнула вязкую слюну. Она должна была вернуть колбы целительнице, магически созданные флаконы были недостаточно крепкие для транспортировки зелий, кроме того они поглощали целительные свойства. Что-то, похожее на совесть и стыд кольнуло где-то совсем глубоко, слово её внутренности стали такими черствыми, что эти уколы перестали ощущаться как нечто важное. Она должна была вернуть по меньшей мере девять бутыльков, но всё время забывала или не находила времени, потому что мир перевернулся за время её отсутствия и необходимо привыкать. – Я совсем забыла. Думаю, что зайду сегодня вечером, спасибо. – кулаки непроизвольно сжались, как единственная реакция на ложь. – Ложись, Джин, я справлюсь. Раздался звук железной застежки, и спутанные каштановые пряди исчезли, выскользнули последними. Пара грубых ботинок стояла рядом с кроватью.

***

тысяча девятьсот девяносто восьмой год, апрель

Казалось, что чувствовать постоянную опасность стало обыденным, таким же привычным, как ощущение тяжести волшебной палочки в правой руке. Гермиона засыпала, касаясь пальцами шероховатой поверхности палочки и просыпалась, плотно сжимая древко в кулаке. Вся её жизнь сплеталась в единый узор с корой виноградной лозы. Её собственное сердце, – которое тошнотворным страхом ощущалось где-то в горле сейчас – до сих пор билось благодаря сердечной жиле другого магического существа. Гермиона была убеждена, что их невозможно застать врасплох – план был продуман до мелочей. Она присутствовала при разработке операции, она настояла, чтобы временной базой для них стал магловский лес Дин. Поиск крестражей стал задачей особой важности и секретности, с которой они успешно справлялись – несколько недель назад им удалось уничтожить медальон Слизерина, едва не задушивший Гарри. Операция длилась уже несколько месяцев, слишком тягуче медленно, для войны, но до даты возвращения в штаб-квартиру ещё было около трёх дней и всё это время они пытались найти новый крестраж. Все было под контролем. Они уничтожили медальон, Рон снова с ними, сегодня вечером они получат патронус Кингсли, ровно в шесть вечера, который напомнить о прекращении операции через три дня, а затем снова отправятся на поиски местоположения приюта Вула. Её губы беззвучно шевелились, повторяя весь план, словно её мозг был не в состоянии оставить это невербальным. Всё было под контролем, но пресловутое предчувствие, чьё существование не поддавалось никаким логическим убеждениям, грызло её изнутри. Предчувствие победило разум, уничтожило весь их идеальный план, и это привело бы её в бешенство, если бы она не задыхалась от паники. Ботинки промокли от подтаявшего снега, а ветер, несмотря на лесную преграду, бросал в побледневшее лицо волосы и запахи крови, пота и нехарактерный для оборотня, а потому едва уловимый, запах древесного одеколона. Гермиона поморщилась, когда новый порыв ветра хлестнул волосами по щекам. Её мозг лихорадочно соображал, под аккомпанемент гнусавого голоса избитого Рона и смех егерей. Гермиона чувствовала малейшее дуновение ветра, тепло мальчишеских спин, прижатых к её собственной, отвратительный запах, исходивший от Сивого. Всё, кроме привычной тяжести палочки.

***

тысяча девятьсот девяносто восьмой год, август

Утреннее солнце не обжигало, как казалось в душной палатке, а приятно грело кожу на лице, руках и худых коленях. Гермиона прикрыла глаза, хотелось глотать запах полевых цветов, подставлять щеки под прощальные поцелуи августовского солнца, чувствовать щекотку колючих верхушек травы на босых ступнях, но как только опускались веки, всё обострялось, каждое чувство. Запах душил своей настойчивостью, кожу жгло и неприятно покалывало, а слух различал – или ей казалось, что различал – вибрации защитной магии, накрывавшей куполом их лагерь. Она протянула руку, остановив указательный палец в миллиметре от невидимого барьера. За её спиной просыпалась целая жизнь. Военный лагерь был вынужденным, скомканным, несуразным, словно чернильное пятно, безобразное и неуместное на лоне природы. Со стороны импровизированной столовой, представлявшей собой шатер, напоминавший тот, что был на свадьбе Билла и Флер Уизли, возможно и был тем самым шатром, доносились голоса – звонкий и поучающий Молли Уизли, высокий и раздраженный Лаванды. Запах жаренного бекона и дешевого кофе. Аппетитно, уютно, тошнотворно. Пальцы привычно нервно задрожали, непроизвольно сжимаясь, через мгновение снова выпрямившись, слишком резко и рвано опустились вниз, а затем поперек, почти механически рисуя забытые руны. Гермиона снова вдохнула запах трав, стремясь почувствовать запах воды, но тщетно. Водоём находился за пределами магического поля, отрезанный кусок гладкой воды. Она честно старалась вспомнить географическое положение лагеря, чтобы знать наверняка что там – река, озеро, море. Именно любопытство и вело её к этому месту, словно вглядываясь в воду, она могла узнать её источник. Это ложь. Ей было плевать на воду. Единственное, что тянуло её к этому месту, было ощущение концентрации защитной магии в воздухе. Дело не в постоянном страхе или ощущении безопасности, которого не было с начала войны. Ощущать магию было приятно, но отвратительно горько, потому что было приятно ощущать чужую магию. Было кое-что ещё, такое же густое и концентрированное, неизменно тянущее её к краю, к импровизированному обрыву лагерной жизни - уединение. Чьи-то тонкие лапки быстро перемещались вверх по руке, оставляя щекочущий шлейф. Девушка не глядя ударила по запястью, в ту же секунду поморщившись от боли, но не опуская взгляда от магической ряби. Она снова расцарапала чёртов шрам во сне. Она не знала, как далеко могут зайти её самоповреждения, если ли вероятность, что однажды она разорвёт в клочья руку заклинанием, если сможет нащупать палочку? Гермиона помнила крики и холод, но не могла понять кто кричит в её голове, в её снах, вероятно, это побочный эффект от неограниченной дозы зелья сна без сновидений, принятой накануне. Щекочущая ступни трава раздражала. Гермиона крепче сжала – предположительно из терновника, но сердцевина всё ещё оставалась чёртовой загадкой – палочку, сконцентрировавшись на заклинании. – Экспеллимеллиус. Ничего. – Экспеллимеллиус! На конце палочки показалось едва красное свечение. – Экспеллимеллиус! Экспеллимеллиус! Чёрт, давай же, работай! Экспеллимеллиус! Сочная трава едва дымилась под воздействием тлеющих искр. Кто-то тяжело дышал, как будто только что-то отыграл матч по квиддичу, как от физической активности. Гермиона с ужасом поняла – это она сама. Рука в очередной раз рассекла воздух, готовясь обрушить на несчастный клок зеленой дряни всю злость. – Экспел… – Экспеллиармус! Это второй курс, Гермиона Грейнджер, – её шея буквально хрустнула, в тоже мгновение как непослушная палочка вылетела из рук. Из атмосферы внезапно пропали все звуки, осталась лишь звенящая, оглушающая тишина и тошнотворный запах бекона. Гермиона наблюдала за собой стороны, как босая девушка на берегу шокировано открыла рот, уставившись стеклянным взглядом на человека напротив, словно в идиотском фильме, когда происходит та самая встреча, её вдруг пробила дрожь, тело сжалось, как детская игрушка клоун на механической пружине, как собака под колесами отца и мгновение спустя ладони зажали уши. Рвано хватая воздух Грейнджер, всплывая и погружаясь снова, очутившись уже в своем теле, голыми бедрами ощущая прохладу утренней росы, она поняла, что всё это время было не тихо. Кто-то кричал. Это она кричала, с чёрной бездной в глазах, под щеками был холодный камень и лужа рвоты с кровью, далеко от военного лагеря и человека напротив.