Цветы сгоревшего детства

— Генераторы щитов весят по сто килограммов, — замечает Пол, отстегиваясь от сидения и поднимаясь на ноги. — Кстати, об этом, — отец полуоборачивается к остальным с занятого им места пилота. — Гарни, вели сопровождению сбросить все генераторы. — Есть, сэр, — как всегда кратко отвечает Гурни. — А ты, Пол, иди в хвост топтера, рассадишь людей. Дельта-Аякс 9, каждый наш борт может принять по семь человек. В такие моменты Пол безумно гордится отцом. Лето Атрейдес всегда и везде ставит человеческие жизни превыше всего. Если же они на обеих чашах весов, он жертвует наименьшим количеством, чтобы спасти большинство. В такие мгновения отцу нелегко принимать такие решения, но на его плечах лежит слишком большая ответственность, чтобы тихонько отсиживаться в стороне и не делать выбор. Он владеет целой планетой, на его голову после спокойного и наполненного водой Каладана сваливается грозная пустыня под названием Арракис. Сделаешь шаг не туда, совершишь маленькую ошибку — и ты навсегда похоронен в песках. Но и здесь Атрейдес-старший твердо стоит на своих принципах и выбирает людей, в прямом эфире послав всю добытую ими пряность ко всем чертям. Выбирать наименьшее из зол — тот навык, каким Лето владеет в совершенстве. И применяет даже к своим близким. Как несколько лет назад, когда… Пол глядит вдаль из распоротого брюха орнитоптера с воспоминанием об одной из последних тренировок на Каладане. Он боролся со стариной Гурни, заменившего Дункана Айдахо, который накануне улетел знакомиться с фрименами. Тогда же он почему-то вспомнил младшую сестру — тонкий стан, личико юного эльфа с огромными зелеными глазами, чей цвет унаследован от деда, а разрез — от матери. Маленькая надоедливая Эдиф, чья жизнь закончилась так рано. В тот момент голову Пола осенило: он позабыл, какие цветы любила его младшая сестренка. Анютины глазки или маргаритки? А может, что-то совершенно иное? Он так и не нашел ответа, из-за чего расстроился. — Эй! Сюда! — Пол замечает вылезающих из краулера людей и машет им. — Идите сюда! Пока работяги бегут, он смотрит на песок. Ни намека на зелень, ни единой искорки жизни, что так и горела в глазах Эдиф, едва начавшей свой жизненный путь. Пол бьется об заклад — будь она рядом, она бы смотрела на бескрайние просторы, раскрыв рот и ловя поблескивающие на свету крупицы пряности. Поймала бы пригоршню этих пустынных искорок. Засмеялась бы. Но Эдиф тут нет. Три года назад она погибла в стане многовековых врагов Атрейдесов — в одном из местных веселых домов, где любили проводить свой досуг солдаты Харконненов. Сколько его младшая сестренка мучилась и ждала, цепляясь за жизнь до последнего? С какой болью и разочарованием в родных, что не пришли к ней на помощь, она умерла? Какая сволочь — или спаситель — закончил ее страдания? Пол не знает. И не хочет узнавать. Но одно ему известно точно — он никогда до и после не видел слез в глазах отца. Песок жарким дыханием Арракиса влетает внутрь орнитоптера и оседает на сапогах. Пол смотрит, как крупинки хлебными крошками липнут к носам, превращаются в шершавую пелену, шепчут что-то, понятное только им самим. Предчувствие — сегодня что-то произойдет — проникает внутрь тонкими щупальцами и не отпускает, толкает вперед подобно старому другу, решившему помочь своему нерешительному товарищу. Ну же, иди. Сделай шаг, дай тебя увидеть. Пол слушается и идет. Это не похоже на голос Преподобной Императора, что прилетала три недели назад и заставила Атрейдеса подойти и рухнуть перед ней на колени. Здесь нечто куда более тонкое, почти неуловимое, действующее не на слух, но на все тело. Оно пронизывает все существо Пола, не велит, но приглашает. Дай на тебя поглядеть. Пол дает. Спускается по металлическому спуску, ощущает твердость песка под ногами, всматривается вдаль — дрожащий воздух искажает силуэты людей, приближающихся к орнитоптеру. А Арракис целует так горячо и жадно, что лоб истекает потом, испаряющимся раньше, чем успевающим стечь по коже. Мгновение — пустыня поглощает брата песком и искрящейся на солнце пряностью. А спустя еще одно… — Пол… Искрящееся марево лезет в глаза, тончайшими ниточками проникает в ноздри, просачивается через них в горло, трахеи и легкие. Они тянутся по привычным путям вдохов и выдохов и в то же время прокладывают новую дорогу. И снова этот голос — тихий и такой спокойный, такой неуместный здесь и сейчас, совершенно не похожий на тот шепот, что выманил Пола из топтера на встречу с пустыней: — Пол. Пол всматривается в туман из искр, что слепит взор и не дает увидеть. Но он замечает силуэт. Далекий, зыбко-серый, он дрожит от жара песков Арракиса и неумолимо приближается. А вместе с ним приближается и голос, что обретает высокие женские ноты, искрится спокойствием и пронзает уши чем-то, отзывающимся глубоко-глубоко. Пол тянет руку к этому силуэту, нащупывает лишь пустоту. Эта пустота пугает, он делает один шаг, второй, третий… А жар пустыни и не думает сплачиваться, сталкиваться с подушечками пальцев, в исступлении освобожденных от перчатки, становиться чем-то не только видимым, но осязаемым. — Пол, уходи. Мгновение — перед ним она. Та самая девушка из снов, чьи глаза синие на синем. Ее круглое лицо так близко, загар услаждает взор, а губы приоткрытые, зовущие, безмолвно обещающие. Пол тянется к ней, склоняется, целует впервые — сладко-сладко, аж живот сводит от доселе неведомых ощущений. Выдох застревает в горле, ласковое прикосновение к щеке, растрепавшимся на песчаном ветру кудрям… — Сейчас же уходи. Голос тверже и ближе. Позади девушки с синими подобно чистому сумрачному небу очами предстает некто другой — уже не размытый вдали силуэт, но еще не человек, которого можно коснуться. Белки глаз разглядеть можно, хоть он и далеко. Этот человек — не фримен. Он не местный, чужой на этой планете, как и сам Пол. — Кто ты? — вырывается тихий вопрос из его высохших на здешнем солнце уст. Девушка из снов внезапно хмурится. Смотрит на него, оглядывается — замечает того, кто разговаривает с Полом. Через долю секунды в ее руке влажно блестит кинжал. Он необычный, сделанный из зуба Шаи-Хулуда. Крис-нож, Творец Смерти, начинающий гнить, если хозяина слишком долго нет рядом. Девушка замахивается и… — Беги! Из нелепо распахнувшегося рта девушки из снов вырывается перехрип-недокрик. Он подобно пригоршне песка застревает в ее горле, клокочет запертым в легких воздухе, разрывает ее изнутри и вырывается слабеющим сипением. Ее словно толкают в спину — ее руки раскинуты в стороны, грудь подается вперед, округляясь, а из нее торчит клинок. Его металлическое лезвие обмазывается ее вязкой густой кровью, пьет и не может остановиться, а багровые реки льются из раны, забирают из девушки последние искры некогда бушующей в ее взгляде жизни. Она роняет крис. Пол отскакивает, спотыкается в попытке убежать, падает на спину и наблюдает — железный клык исчезает в груди девушки, а сама она падает на колени, хрипит, тянет руку и падает. Лишь песочное марево хоронит ее в своей дымке. — Пол. Над живым и мертвой нависает кто-то незнакомый. Пол хочет отползти, сама пустыня не дает ему подняться и побежать к орнитоптерам, чтобы спастись. Песчинки вокруг застывают на подлете, пряность останавливается вместе с ними и мерцает перед глазами, слепит взор и скрывает. Незнакомец двумя шагами преодолевает расстояние, что отделяет его от валяющегося в паническом полузабытьи Пола, и опускается на колени рядом с ним. Зелень чужих глаз напоминает о Каладане, прищур воссоздает в воспоминаниях портрет дедушки, висящий в столовой, и отцовский взгляд. Он не может быть Атрейдесом. Это всего лишь часть видения — неясная, пробуждающая тревогу, вколотая в кожу сотней игл. — Ты повзрослел, — женский голос долетает до ушей и напоминает о чем-то, что Пол, кажется, забыл давным-давно. — До сих пор вспоминаю, как мы играли в прятки. Песчинки и не думают двигаться. Время все еще стоит на месте. Сколько продлится секунда для Пола, он не знает. — Кто ты? — очевиднейший из вопросов даже сейчас, когда силуэт лежащей позади собеседника мертвой девушки с синими глазами рассыпается в труху и смешивается с пустыней. Незнакомка стягивает маску, снимает с головы капюшон из потрепанной до дыр темно-зеленой ткани, отдаленно напоминающей материал, из которого шьют каладанские военные мундиры. Пол вздрагивает, увидев ее лицо. Левая сторона принадлежит девушке с фамильными чертами Атрейдесов, на правой же нет живого места, словно дикий зверь прошелся когтями и оставил после себя глубокие багровые борозды. Уродство задевает внешний уголок глаза, отчего тот словно вывернут, край губ так же разворочен и становится лишь страшнее, когда незнакомка улыбается. — Знаю, — говорит она, запускает пятерню в длинные черные волосы, проводит между прядями, словно гребнем. — Не то личико юного эльфа, что тебе запомнилось когда-то, да? Нет. Пол трясет головой. Нет-нет-нет. Внутренности сжимаются, а сам он ни вдохнуть, ни выдохнуть не может. Он хочет, чтобы видение ушло. Но оно не уходит. Напротив, оно приближается с неотвратимостью смерти, всматривается в расширившиеся от ужаса и непонимания глаза Пола, протягивает руку и проводит пальцами по растрепанным прядям. — Ты ведь тоже помнишь? Он помнит. Себя тринадцатилетнего и ее, едва отметившую одиннадцатый день рождения. Неугомонную, юркую и ловкую младшую сестренку, которая умела прятаться как никто. А вот в салки ей везло меньше, и потому доняться друг за другом обоим быстро надоедало. — Эдиф… — губы даже не шепчут, они шелестят имя, которое так долго не произносилось устами Атрейдесов. Эдиф улыбается. Борозды на ее лице искажаются, смягченные теплотой взгляда, а вопрос — откуда они? — застревает в горле. Вместо него вырывается другое: — Ты тоже повзрослела, — Пол теряет ощущение до боли родных пальцев на своей щеке, тянется за ними уходящими и не дотягивается, — хоть ты уже… Последнее слово — огненный обруч, воспламенивший горло. Все внутри него слипается, и «мертва» не находит выхода. Но Эдиф все понимает. Это видно по ее взгляду, что на мгновение подергивается темной дымкой и тут же смаргивается, словно боится быть увиденной. — Арракис думает иначе, — отвечает она и встает. — А я теперь вместе с ним — там, где суровые условия рождают взрослых людей. Потому что ты погибла здесь — думает Пол — потому что тебя сгноили в одном из местных веселых домов для солдат Харконненов. И шрамы твои оттуда, я знаю. Эдиф протягивает руку. Пол хватается за сестру, нащупывает опору под ногами, чувствует силу, с которой его тянут вверх. А песчинки вокруг все висят в воздухе и не думают слетать со своих мест. — Я так скучаю по тебе, — тихонько произносит он уже стоя, но не отпуская Эдиф. — И только совсем недавно я понял, что… Договорить ему не дают. Она тянет Пола к себе, обхватывает плечи обеими руками и прижимает к себе сильно-сильно. Теплая, живая, настоящая — такая близкая и бесконечно далекая. Видение, которого можно коснуться. Реальность, которой не сбыться. — Я тебе обещаю, что когда ты вернешься домой, — говорит Эдиф, — ты все вспомнишь. А сейчас тебе нужно бежать. Бежать, слышишь? — Куда бежать? — эти слова звучат жалко и беспомощно. — К отцу, который тебя ждет. Домой. — Но я… — И передай ему, что я люблю его и ни в чем не виню… Беги же! Крик искажает лицо Эдиф. Глаза ее темнеют, песчинки, все это время висящие в воздухе, дрожат и медленно-медленно пытаются возобновить ход вещей. Время, слишком долго застрявшее в этом мгновении, шатается, выбивает почву из-под ног. Сестра толкает Пола назад. Он не падает — знает, что будет. А глухие удары позади него бьют и бьют, сначала далекие и редкие, а сейчас близкие и частые. — Я узнал твою поступь, старик. Песок под ногами дрожит сильнее, пожирает ноги, обутые в сапоги конденскостюма. Пол смотрит на Эдиф, чьи ноги тоже тонут в золоте. Она делает первый шаг, второй, третий назад — пятится и не отворачивается, смотрит на брата до последнего. Останавливается, когда на плечо Пола ложится знакомая тяжесть руки наставника, и смотрит уже не в глаза. Пол оглядывается. Позади него стоит Гурник, и его обезображенное багровыми шрамами лицо искажено испугом и гневом. Сквозь пелену видно — глубоко посаженные сузившиеся глаза переполнены искрящимися подобно пряности молниями. — Давай! — орет он. — Уходим! — Уходим… — тихонько шепчет Пол, но не двигается с места. Гурни дергает его за локоть — ноль реакции. Пол стоит на ватных ногах и не бежит навстречу спасению. Все вокруг иллюзия — песчинки дрожат в воздухе и не улетают, даже если дунуть на них. Пол дует. Искорки пряности продолжают слепить глаза. — Ты издеваешься?! — кричит Халлек и дергает подопечного за собой. — Да что с тобой такое?! Уходим сейчас же! Пол слушается и больше не смотрит назад. Эдиф улыбается ему и растворяется в песчаном мареве, а вместо нее возникает гусеница краулера, высотой своей превосходящая трех Атрейдесов, а то и поболее. — Бегом! Пол бежит. Уже в орнитоптере он видит не только краулер, что клонится в сторону разверзшейся под ним бездны. Там же стоит и Эдиф. Пол тоже видит ее. Он рвется к сестре, тянет руку, лицо его искажается в истошном крике, которого она не слышит. Дергается, но крепкие руки Халлека удерживают его на месте, не дают сделать шаг навстречу гибели, стать еще одной жертвой Арракиса. Эдиф снова остается одна. Эдиф снова гибнет, не спасенная много лет назад сначала отцом, а сейчас — братом. Пол плачет и исступленно шепчет ее имя, не видя, как не по себе Халлеку и с какой силой руки отца цепляются в штурвал. *** — Мам. Пол видит, как лицо Джессики, вытянувшееся после известия о беременности, не реагирует на его обращение. В глазах матери плещется воистину адский коктейль — смятение, шок, прислушивание к себе и своему телу в поисках подтверждения или опровержения, страх перед тем, что поведал ей сын. Или она боится самого Пола? — Мам, — чуть громче, тверже, увереннее. Глухое, тихое, почти сиплое в ответ: — Ты видел что-то еще? — Я видел. И вспомнил. — Что вспомнил, Пол? Джессика смотрит на своего сына снизу вверх. Застывает, продолжая сидеть на коленях, а пальцы ее сжимают руки Пола и белеют от напряжения. Она боится услышать то, что он собирается сказать. Хотя бояться совершенно нечего. Настолько нечего, что озарение выдавливает мокрую соль из глаз — лишь усилие воли, привитое матерью с малых лет, и выплаканные ранее слезы не дают разбиться на тысячу осколков и сейчас. — Она любила анютины глазки.