С живой точки

      Антон сжимает губами мятую кривую сигарету и чиркает последней спичкой, ощущая, как покалывает в покрасневших от мороза пальцах. Ветер с юга путается в светлых волосах и оставляет на коже дрожащие следы, уходя под ворот распахнутой куртки. У Антона под сердцем печет от таблеток; вся его сущность собирается на фильтре одной сигареты. Он думает, что Пятифан действительно испортил его, скрутил в жгут, да так, что Антон треснул под напряжением. Спустя три года после припорошенной снегом драки в трех соснах и унижения Бабурина их отношения превратились во что-то. Он хотел бы понять сам.       Романа слишком много как снаружи, так и внутри. Он ждет его с утра, провожает до дома, ночует с ним, курит в бесцеремонно распахнутое окно, трогает его за руку, ерошит волосы, подмигивает, смотрит с неясным выражением лица. Он разламывает ребра, стучит по черепу изнутри, тянется по рту своим именем, оседает на внутренностях хриплым смехом и целует его во снах. В каждом по-разному: ласково и целомудренно, разгоряченно и жадно, холодно, прощально, в шею, бедра, губы, щеки. И в каждом Петров отвечает. Это превращается в какую-то аддикцию. Антон зависим от безвкусных таблеток и Ромы Пятифана — двух вещей, выравнивающих его психику и держащих на плаву.       Петров с невыносимой нежностью хранит в памяти момент, когда решился его поцеловать. Тогда сердце бухало, напоминая собой ту психоделическую сову, а бедра дрожали от неудобной позы на весу. Рома до сих пор ничего не знает. Так Антон думает.       Пятифан ночевал у него уже в седьмой раз: Антон постелил ему на полу, как делал обычно, но Рома нагло пихнул его к стене и улегся рядом, сонно бурча о «холодине собачьей». Стало не до смеха. Тогда Петров заснул с трудом, но ненадолго. Он проснулся посреди ночи от духоты и невозможности шевельнуться — Роман вжимался в него, крепко обнимая, и умиротворенно посапывал. Грудь сотряслась: так произошел разрыв сердечной мышцы, время смерти — 2:57 утра. Антон задержал дыхание на добрые двадцать три секунды. Горячие узловатые пальцы Пятифана смяли чужой бок под задранной футболкой, а колено втиснулось в узкое пространство между бледных Антоновых бедер. Пока Рома видел десятый сон, Петров возрождался и умирал. Это была потрясающая возможность рассмотреть лицо юной влюбленности так близко, но Антон не ограничился лишь этим. Он водил взглядом свыкшихся с темнотой глаз по острым чертам лица, такого расслабленного сейчас, и принял опасное для своей жизни решение, готовясь умереть еще раз. Без сожалений и тихо. Петров пошевелился на пробу, слегка двинувшись вперед; кровать мерзко скрипнула, вырывая в ясность ума. Он испуганно затих. Верно говорят, что у страха глаза велики. А у Антона — еще больше. Рома свел брови к переносице, шумно выдохнув, и перевернулся на спину, но не проснулся. Пространства у Петрова теперь оказалось больше. Он пролежал еще несколько минут, едва проталкивая вязкую слюну в горло. Очертания стали хуже. Антон растерял четкость чужого лица, когда Пятифан сменил свое положение. По спине скатилась жалкая капля пота; противное ощущение прохлады наслоилось на разгоряченное тело. Петров аккуратно выдохнул и приподнялся на одном локте, слегка щурясь. Все молчало. Он оторвал бедра от мягкой поверхности и медленно перекинул одно через торс Ромы, вновь оказываясь ближе. Ладонью второй руки Антон уперся рядом с чужой головой и наклонился, выпуская дрожащий поток воздуха через рот. В животе что-то настойчиво вертелось. У Ромы на щеке от сна полосы и сухие губы. Петров едва коснулся их, хватая запах табака и ветра. Он удержался от чутких прикосновений с трудом и перелез через Пятифана окончательно, слишком громко ступая по половицам и сбегая со второго этажа. Рома сжимает губы — не спал. Любовь созревает медленно. Антон вернулся не так скоро — от него самого теперь несло сигаретами — и тихо залез обратно, продрогший, сразу отворачиваясь к стене. Холодные стопы коснулись лодыжек Романа. Тот, будто во сне, закинул руку на худую талию и притянул Петрова к себе, утыкаясь носом в его затылок. Антон тогда думал: «Точно спит».       Это стало отправной точкой для них обоих. Антон считал себя лучшим шпионом, а Рома позволял себе смотреть на него дольше обычного и улыбаться в рукав.       Сигарета продолжала тлеть в продрогших тонких пальцах, выдававших состояние Антона с непомерной легкостью, — замерзший и нервный. Пятифан задерживается непозволительно долго для себя. Петров уже решает самостоятельно ковылять до его дома, но тот оказывается в поле зрения через секунду, заставляя Антона широко и облегченно улыбнуться. Но тревога почему-то не отпускала до конца, леской закручиваясь вокруг заячьей шеи. Петров кидается навстречу, теряя шапку в темном от сумерек снегу, и пропускает шаги, замедляясь с каждым, пока не останавливается совсем, до ужаса побледневший. Пятифан оголяет ровные окровавленные волчьи зубы улыбкой, шмыгает разбитым носом и сплевывает кровь под кроссовки. — Пиздец, Ром, — выдыхает Петров и стремительно подходит, обхватывая лицо Пятифана и осматривая стесанную скулу, — что случилось? Это не беспокойство в голосе. Это проблески голоса в беспокойстве. Роман проводит языком по нижней губе и дергает подбородком, уходя от прикосновений. — Полегче, Антошка. — хрипло произносит он, намекнув на неприятные ощущения, и берет руки Петрова в свои ладони, мягко сжимает, поднося к ярким от крови губам. — Нужно было указать выблядкам на их место в этой жизни. — усмешка растягивает их снова. Петров качает головой. Пятифану шли кровь и ссадины. А еще — превосходство над другими и кожаные куртки. Рома смотрит исподлобья и целует покрасневшую от мороза кожу на костяшках Антона, оставляя за собой следы. Петров обещает себе подумать над этим позже. Сейчас он давится волнением и желанием облегчить чужую боль. Пятифану больно, и это никуда не деть, потому что к боли привыкаешь, но она не исчезает, только тлеет как сигарета и расцветает в теле. — Пойдем, нужно все обработать! — Антон сжимает руку Ромы и стремительно тащит за собой к своему дому. Пятифан и не думает сопротивляться. Только не Антону. В темных глазах плещется благодарность и несвойственная Роме нежность. Антон стал для него местом, в котором можно отпустить себя и снять хладнокровие с лица. Ему кажется, что так ощущается дом. И для него он пахнет сгущенкой и свежими простынями.       Петров стирает кровь и грязь с осторожностью и сосредоточенностью, присущими, кажется, снайперам или хирургам. Роман даже бровью не ведет, сидит на стуле и молчит, а взгляд такой, способный вызвать глобальное потепление. — Не делай так больше, Ром. — Петров останавливается, опуская руку с ваткой на свои колени, и смотрит снизу с мольбой, вновь зовя Пятифана по имени. — Пожалуйста. — Не хрустальный — не разобьюсь, — хмыкает Роман. — И ты пораскинь, о чем просишь, Тошик. Он ни за что не скажет Антону, что подрался из-за него. Из-за них. Не расскажет о мерзких словах в его сторону и колотых ранах. Петров сжимает губы в тонкую полоску и шмыгает носом, уводя взгляд. Пятифан готов отказаться от всего на этом ебаном свете, но только не от защиты Антона. Он касается чужой щеки, заставляя вновь посмотреть на себя. Антон грустно льнет к раскрытой ладони и трется о нее, уходя ко дну своих чувств. — Но я, так уж и быть, постараюсь. — Роман сдается, переходит на шепот, стараясь скрыть в нем все. Антон расплывается в улыбке.       Петрова слишком мало как снаружи, так и внутри. Он волнуется по поводу и без, много ворчит, открыто смеется, ругает за сигареты, но курит сам, обнимает дольше обычного. Он топит в себе, вдыхается за раз, раскладывается внутри и заставляет открывать глаза каждое утро. И Пятифан готов раствориться в нем, кажется, навсегда.