воскресенье началось с дождя.

в это воскресенье шел дождь, вместо привычного снега. на улице апрель, кажется, саус парк решил стать нормальным, подарив жителям хоть какую-то весну. в голове месиво мыслей и противоречий, стеклянная баночка вместо пепельницы наполняется пеплом и окурками. крейг выкурил уже больше пяти сигарет почти залпом, легкие сокращаются истерично, выталкивая из такера дым с громким кашлем. он тушит окурки об изголовье кровати, прожигая краску на дереве и оставляя некрасивые пятна и вмятины. в комнате накуренно, дым словно туман, но такеру п о х у й. мысли заняты не тем, как он объяснит матери ужасный запах сигарет, дым и баночку с пеплом, что он прятал под кроватью до этого дня. мысли заняты голубыми глазами. к е н н и м а к к о р м и к горит неоновая надпись в мыслях, ярко так, кислотно-голубым, засоряя мозги этим ебучим именем. крейг любит ненавидит его. у тебя самые обычные глаза. крейг сверлит взглядом телефон, на экране которого появляются сообщения от обладателя самых чудесных чистых невинных прекрасных небесных обычных, ничем непримечательных глаз. кенни спамит ему сообщениями о своем дне, и у такера скребутся кошки на задымленной сигаретным дымом душе. он все еще пытается внушить себе, что этот несносный мальчишка ничего не стоит? сколько это продолжается, год? крейг хочет потушить окурок об запястье. как это делает… да блять, опять он. kennymccormick < представляешь чувак щас только двенадцать часов утра а я уже прикинь блять нашел приключения на жопу я в ахуе тут кайл с картманом пиздятся ЖЕСТКО как у тебя дела крейги расскажи мне я скучаю > и вновь без запятых, читать сложно. раздражает, маккормик, ты, блять, бесишь. бесишь бесишь бесишь kennymccormick < Я ОПЯТЬ КУРТКУ ПОРВАЛ НАХУЙ ААА > одни лишь образы этой ебанной оранжевой парки, с кучей заплаток, такой несуразно огромной для кенни вызывают улыбку отвращение, крейг думает так. он блокирует телефон, закрывает глаза. голова болит словно по ней бьют молоточком со всех сторон сразу: таким маленьким деревянным молоточком, боль вроде такая незначительная, но давящее чувство раздражает еще сильнее, чем вся эта ситуация. голова сейчас взорвется. и твой ебучий красный шарф меня только душит. кенни весь такой неправильный, он пьет много на вечеринках, что его еле тащат домой, он покупает самокрутки у семиклассников и отдает за это последние гроши. у него ни копейки, ни цента в карманах, в них только лишь пачки украденных сквозь страх и дрожащие коленки сигарет и пластыри. он такой неуклюжий, он падает на ровном месте, у него все время разбитые коленки, он такой маленький и худой, он неправильный, он шутит про секс чаще чем дышит, он неправильный. и крейг, крейг тоже! он тоже неправильный, но он врет себе, что с ним все в порядке. что он не перенимает привычки маккормика тушить об запястья сигареты, что он не курит как тот, в затяг, до головокружения, что он вечно смотрит на него, касается, рассматривает его руки в разбитыми костяшками кенни ты опять пиздился с отцом?, смотрит в это лицо, такое детское, невинное, крейг чертовски неправильный, как ни крути. он еще неправильней чем маккормик. такер стряхивает пепел с шестой сигареты. телефон мерзко вибрирует, кенни спамит. на улице все еще дождь. ливень, ветки громко скребутся в окно, царапая стекло, скрипя, словно рыдая от жалких попыток такера вызвать отвращение у самого себя к кенни. эти звуки смешиваются с вибрацией и шумом ливня, и такер медленно но верно сходит с ума. что кенни делает на улице там же шквал и холодно а если он наступит в лужу он же заболеет. а твоя очень глубокая душа — оказалась не глубже лужи. звонок. тупая мелодия, нужно поставить что-то адекватное, но потом… крейг хочет сбросить, но сердце, трепещущее и бьющееся истерзанной диковинной птичкой в клетке, заставляет нажать на зеленый значок. — крейг, чувак, выручай. на улице пиздец, ребята все разошлись, родителей дома нет, они отобрали у меня ключи еще вчера. я промок, чел, можно к тебе? я обсохну и уйду, клянусь, — голос на другом конце провода дрожит, кенни мой мальчик ты замерз иди скорее ко мне мой дом для тебя всегда открыт милый, звуки ливня и грома бьют по ушам, и такер раздраженно, вернее, пытается сделать, чтобы это звучало так, вздыхает. — угу. — спасибо, крейг-и, спасибо! доносятся гудки. сбросил. сука зачем я согласился? крейг садится на кровать, вертя в руках телефон и скидывает окурок в баночку. такер ненавидит воскресенья, ненавидит кенни, ненавидит себя, ненавидит дожди и все вокруг словно, блять, против него. все против того, чтобы крейг стал правильным, хотя бы на один день. при попытке встать с кровати голова кружится, от выкуренных сигарет, от мыслей, от маккормика, от того что он еще даже ни разу не встал с кровати за это время. в дверь стучат. явился. такер спускается вниз по лестнице, обреченно, сердце ноет, просится к кенни, ведь он такой маленький такой хорошенький такой забавный и милый я хочу защитить его от всего кенни слышишь я буду тебя всегда всегда любить милый, а разум, здравый смысл весело машут ему ладошкой и съебывают в закат. крейг открывает дверь. — фух, привет! спасибо, крейг, если хочешь и если я мешаю я вот тут вот постою, мне просто чуть-чуть обсохнуть до того как дождь закончится, потом я уйду! — лепечет кенни и такер хочет плакать. он весь мокрый, парка насквозь мокрая, штаны, кроссовки хлюпают, руки дрожат от холода. крейг совершенно забывает о том, что он хотел стать правильным в это дождливое воскресенье. такер смотрит в глаза: такие грустные, стыдливые и светлые, и закрывает свои, измученно выдыхая. у тебя самые красивые глаза. — давай сюда одежду, раздевайся. не оставлю же я тебя здесь стоять, я ведь не изверг? — что я делаю сука зачем просто выгони его выстави за дверь идиота кусок зачем ты расстегиваешь его куртку?. крейг расстегивает куртку через протесты, словно завороженный, наклоняется, снимает оранжевое недоразумение, за которым всю жизнь скрывается кенни. и твой ебучий красный шарф — вовсе не ебучий. маккормик смущается, пытается доказать что ему и так хорошо, но крейг заставляет снять его хлюпающие кроссовки и ведет наверх, кенни оставляет мокрые следы на полу, за которые будет еще долго извиняться. сердце крейга сжимается, он смотрит на парня, такого маленького, хрупкого, худого и, кажется, беззащитного хах он выбил мне зуб когда нам было девять, и порывы к изменениям сокращаются до нуля. хочется взять его, хочется прижать к себе, сказать что все хорошо, что он может тут остаться на веки вечные, но это будет странно. крейг давит в себе нежность и всякое такое, заставляя себя крепко сжать кулаки. — ты такой добрый, бля, мне аж неловко, — тушуется кенни, наблюдая за крейгом, перерывающего шкаф вверх-дном, в поисках хоть одной подходящей вещички для кенни да я ебанный альтруист ничего более. — на, одевайся, — крейг кидает вещи в маккормика. он будет таким милым в моих вещах боже милостливый. кенни стыдится, тушуется, самовоспитанность берет верх, даже выше эвереста, скромность, которая маккормику в большинстве случаев несвойственна тоже, но после угроз он все же снимает с себя мокрые вещи и надевает теплые и сухие. маленькое озябшее тельце моментально согревается, эти вещи пахнут крейгом, и маккормик еще сильнее стыдится. — да хватит блять так себя вести, кенни, вечно ты отказываешься от помощи которую тебе предлагают, — крейг кладет обе руки на худые плечи, и парень хмурится, но после, сдаваясь, грустно опускает взгляд. — мне очень неловко принимать всю эту заботу, типа, знаешь, мне ее очень редко дают, я даже не знаю, как реагировать! типа, меня мама никогда не обнимала прям по-настоящему, она не говорила мне добрых слов, отец вообще никаких взаимодействий кроме пиздилова между нами не принимает, — кенни хихикает, ему забавно, он говорит о своих проблемах и переживаниях так легко, но крейг смотрит на маккормика и сердце его становится словно нашпигованным толстыми, ужасно острыми иголками с ядом замедленного действия. — а ты так ко мне хорошо относишься, конечно, я получаю некую заботу от друзей, но! твоя… твоя она ощущается по-особому. прямо как будто моя мать меня сейчас стоит и за плечи держит, выслушивает… эм, не знаю, как объяснить… — кенни, — прерывает поток мыслей парня такер, поглаживая худые плечики и продолжая смотреть прямо в чистые глаза. иногда кажется, что такого цвета глаз ни у кого другого быть не может, но, даже если может… они будут ощущаться не так, не так чисто, взгляд будет не таким ангельским, будь это кто-то другой. — не надо бояться поддержки и заботы от других людей. это абсолютно нормально, что я хочу тебе помочь, я с самого детства думаю, что ты достоен лучшего. если хочешь, можешь остаться у меня на ночь, да хоть на две, родителей и сестры не будет долго. — крейг, блять, — маккормик чувствует теплоту, где-то в районе сердца, это так приятно, так чертовски приятно, это ужасно трогает его за душу, и он сдерживает слезы, тихо раскрывая руки и обнимая такера. крейг теплый. крейг высокий, он больше кенни, он мягкий, словно плюшевый мишка, и кенни становится так уютно и хорошо, что он даже не думает выпускать такера из своих неловких и нелепых объятий, сгребая его буквально в охапку и закрывая глаза. — спасибо. крейг улыбается. руки опускаются и он отвечает на теплые объятия, поглаживая правой рукой светлые пшеничные волосы, накручивая небольшие прядки на палец и тут же отпуская. волосы кенни всегда мягкие и пушистые, они, кажется, совсем не слушаются, или маккормик просто не причесывается по утрам, и пряди торчат во все стороны, кажется, что об них можно уколоться, но они такие шелковистые и приятные, и они даже не поменяли цвет с детства. — эм… крейг, это пиздец нело- — заебал, вот этим ты меня и бесишь. тем, что ты настолько не привык получать заботу, и тем, что ты так реагируешь на любое её проявление. когда ты поймёшь, что я могу помочь? я могу тебя выслушать, ты ведь знаешь, что я совершенно не такой дома, как в школе, например, — раздражается такер, отлепляя от себя взъерошенного кенни и смотря прямо в светлые глаза. он выглядит так невинно, смотрит так жалобно, даже жалко, он совершенно не такой, как на людях. он слишком мягкий и податливый, слишком маленький и до звона в ушах милый, настолько, что крейг краснеет пятнами, смотря в веснушчатое лицо приятеля, или не приятеля, черту с два поймешь, кто он для крейга. объект обожания? друг? враг, как он и хотел? звучит ужасно приторно и слащаво, но сердцу не прикажешь, даже такому жестокому и холодному. лёд трескается каждый раз, когда кенни рядом, когда он смеётся, касается не нарочно, и смотрит так жалко и непонимающе, лёд не то что трескается: он тает, растекаясь мокрой лужей и растекаясь улыбкой на лице крейга. он влюблён. кенни заламывает пальцы, так обычно делает баттерс, кажется, маккормик слишком много времени провел с этим парнем. он метает взгляд по комнате, заправляет непослушную прядь за покрасневшее ухо, у кенни краснеют ушки когда он смущается боже, а после нервно усмехается, стукая себя по лбу. — знаешь… ты крутой, крейг. я-я знаю, что я слишком дохуя раз тебе это говорил, но не удержусь сказать это вновь. ты клёвый. за тобой как за каменной, как говорится, стеной, пиздец комфортно, даже не знаю как объяснить. мне нравится проводить с тобой свободное время, — маккормик запинается и тупит взгляд в белый ковёр, переступая с ноги на ногу. стыдно. — из всех моей друзей, ты, наверное, самый крутой. я всегда считал тебя ахуенным! ты такой красивый, ты на самом-то деле добрый, хотя я думал, что ты та ещё залупа, и… и шапка у тебя прикольная. — поволокло тебя что-то на чувства. — не могу. хочу говорить о тебе всегда, везде, всем, всему свету рассказать хочу, какой ты прикольный, крейг-и! — кенни искрится как бенгальский огонь, и такер не допустит того, чтобы эти искорки погасли хотя бы на миг, хочется, чтобы он светился от счастья всегда и улыбался так же мило и искренне каждую минуту. — ты мне нравишься. — э? — крейг так заслушался этот лепет, что пропустил что-то очень важное мимо ушей. — повтори-ка? — ой, эм, — кенни вспыхивает, еще ярче чем раньше и прикрывает рот рукой, устремляя взгляд на баночку с окурками. — ну… ты… типа, эм… крутой… очень… и… ты мне нравишься, наверное? я не знаю! я думал об этом долго, но ты… ув, не знаю, что и сказать… ха- я… я много раз признавался кому-либо в чем-либо, но что-то сейчас я пиздец как нервничаю, такая каша в голове… что что что что что что я нравлюсь кенни маккормику я ему нравлюсь он признался мне в любви или что блять что мне делать крейг глупо пялится на стремительно покрывающегося красными пятнами кенни, а после срывается и прыскает в кулак. этот день и правда против него. так хотелось потушить все чувства в себе как те сигареты об изголовье кровати, прожечь дерево, краску, свое сердце, заточив навек в холодной темнице и впустить кого-нибудь потом. когда остынет. но, удача повернулась либо лицом, либо задницей, либо резво помахала ладошкой, либо показала средний палец. — заба-авно… — крейг неловко чешет затылок. перед ним краснеющий кенни, в его одежде, у него дрожат ресницы и руки, по виску течёт капелька пота. он нервничает. — знаешь, кенни, я тебя сегодня хотел забыть. ну, типа, я пытался понять, что ты у меня вызываешь, хотелось вызвать отвращение к тебе, но… блять, пошло оно все нахуй. ты мне тоже. хотел забыть твои глаза, твою ебанную оранжевую парку, но ты перед глазами и в мыслях так мельтешил раздражающе, что я просто не смог. уже и не хочу. ты тоже мне нравишься. кенни резко переводит небесный взгляд на такера, смотрит непонимающе, а после на веснушчатом лице растягивается улыбка, и маккормик смеётся. опять. так ярко и громко, он держится за живот, бьёт себя по коленке и стирает слезы. — это тупо так звучит, ха-ах, бля, это здорово! — кенни успокаивается и вскидывает большой палец вверх. — я очень надеялся, что это взаимно. ну, типа, знаешь, не каждый хотел бы иметь со мной дело, а ты… спасибо, крейг. ты самый лучший. такер задыхается в чувствах, буквально, вскинув руку вверх, умоляя о пощаде, о помощи, чтобы его вытянули из болота под названием кенни маккормик, не дав увязнуть совершенно. но болото глубокое, засасывает так, что жалобных просьб не слышно. никто на помощь не придёт. миссия выполнена: влюбиться в кенни маккормика по уши. крейг сгребает мальчика в объятиях, целуя лоб и тихо шепча что-то. я тааааак счастлив кенни ты даже не представляешь милый кенни улыбается, кажется, улыбка тянется до самых ушей. он счастлив. он очень счастлив. впервые за этот год, наверное, он хочет плакать и кричать в небо о том, как влюблён, как рад, как любит крейга и всё что с ним связано. маккормику нравится абсолютно всё в этом нескладном хулигане, настолько всё, что даже стыдно вообще думать о том, что настолько сильно на кого-то запасть вообще возможно. крейг целует розовую щеку чуть наклонившись, целует нос, кенни хихикает тихо и зажмуривается, чувствуя касание к губам. по телу разливается чувство, похожее на опьянение, но это намного лучше. оно будоражит затуманенное сознание, пинает сердце и оно изо всех сил качает кровь, она бурлит, кипит, рыдает от трепета и от того, насколько быстро оно сжимается. внутри все переворачивается, когда крейг мягко целует подразбитую губу, кладёт руку на тонкую талию, и маккормик обнимает такера за шею, закрывая глаза и нелепо торопя события, от чего тот усмехается, прикрывая глаза. в голове взрываются фейверки, разлетаясь разноцветными искрами. они до жути неправильные, что уж говорить о нормах морали. стоять и целоваться посередине комнаты, когда еще пару минут назад вы были друзьями, а сейчас что нечто большее. возможно, они любовники, возможно, друзья с привилегиями… кто знает? сейчас об этом не хочется думать, хочется, нет, сейчас необходимо ощущать терпкий вкус табака на искусанных губах, чувствовать прикосновения по всему телу, трепет сердца, горячие щеки и ощущать как дрожат руки, когда перебираются с одного места на другое, желая приласкать каждый сантиметр так долго, насколько позволит оставшийся в задымленных лёгких кислород. они отстраняются одновременно, смущаясь, заплывая красными пятнами стыда и отводя взгляд, куда угодно, лишь бы не смотреть друг другу в глаза. — а ты неплохо целуешься, — бормочет такер, взъерошивая свои волосы от нервов. — опыт, — вздыхает кенни. — жаль, что не на тебе учился. — а на ком? — да на ком пришлось, девочки с параллели, в основном… — будешь теперь целоваться лишь со мной, — крейг улыбается, маккормик смеётся, и всё будто так и должно быть. почему будто? все так и должно быть. за окном все еще по козырьку над порогом барабанит дождь, стекает дождевая вода по трубам, гремит гром. погода мерзопакостная, отвратительная, но она уже не привлекает внимание как всего час назад: внимание крейга сконцентрированно лишь на кенни,кенни кенни кенни теперь ты мой как я и хотел, ничто даже не будет пытаться мешать чувствам такера, в которых он увяз навечно, кажется. твоя не очень-то глубокая душа… …наверное, была самой лучшей.