Пьяный туман

Йоэль давно хотел признаться Алекси в чувствах, но просто не мог.Не мог пойти на такой рискованный шаг.Их дружба ему определенно нравилась, да и хорошо сблизились они именно за этот год.Но хотелось большего и только с ним. И в один вечер он все же решился.Плюнув на всё, что только можно было накрутить в голове, Хокка быстро пошёл в сторону дома Каунисвеси, не представляя, чем это может закончиться.Быстро поднявшись на нужный этаж, он тут же остановился, все ещё пытаясь отговорить себя, но, видимо, не в этот раз.Либо сейчас, либо никогда. —Йоэль? —Прости, что не предупредил.Есть разговор. —Ничего, проходи, —Алекси мило улыбнулся, впуская старшего.—Чай, кофе будешь? —Нет, спасибо. Сняв кроссовки и повесив куртку, он прошёл вслед за Каунисвеси, который вдруг остановился и серьезно посмотрел на Йоэля. —Так что за разговор? А Хокка не замечает, как вздрагивают его пальцы от нестерпимого желания прикоснуться к бледной коже младшего, впаяться ими до красных отметин, до синяков, до болезненной ломки. И он не выдерживает, проводит рукой по тонкому рту, сминает грубым натиском большого пальца его мягкость. Алекси не отстраняется, лишь вздрагивает и стискивает губы еще плотнее.Но Йоэль скользит рукой по его лицу, по щеке и все дальше, куда-то за ухо, уверенно кладет ладонь на затылок, сжимая пальцами короткие мягкие волоски. — Останови меня, —Шепчет он, —Просто скажи нет. —Я люблю тебя, придурок, —Торопливо говорит Алекси. Тогда одним движением Хокка рвет к себе так, что почти касается носа своим и долго держит за теплую шею, чувствуя, как удобно она ложится в ладонь.Руки дрожат и сердце колотится бешено-бешено.Как бесконечно долго хотелось его ощутить, потрогать, смять собой, ворваться, узнать, какой он бывает. Через минуту Каунисвеси стоит совсем голый, пытаясь не дрожать от холода.И Йоэль не выдерживает его дрожи и притягивает к себе, пытаясь обхватить и согреть. И первый поцелуй выходит скомканный, глупый, но, впервые коснувшись губами, старший знает: уже не оторваться, он пропал навсегда. И этого прекрасного тела хочется так, что звезды мелькают в глазах — протиснуться, ринуться вглубь него, затопить, наполнить собой. Не выпускать никуда и ни с кем. Все это неправильно, глупо, но он просто больше не в силах терпеть и лишь вжимает голое тело, и кроет себя последними словами, целуя его, втягивая в себя тонкую кожу. От укуса на шее Алекси тихо шипит, и Хокка внезапно пугается. Не его. За него.Но младший подается вперед и рвет с блондина остатки одежды так же жадно и голодно, будто тоже все это время только и делал, что ждал. Хотя, это ведь так и есть. Страсть, выпущенная на волю, даже пугает. Его Алекси бьется и стонет под его пальцами, впускает в себя, воет хрипло, орет, почти срывая голос. Но Йоэлю этого мало, мало! Язык ввинчивается между пальцев все глубже, так, что слюна течет по поджавшимся яйцам, и он жадно ловит молящие, ломкие стоны и крики. — Еще, Йоэль, ещё! —И совсем уже тихое, — Возьми же… давай. И от его тихой просьбы, от того, что он тоже хочет, сильно хочет, наслаждение прошивает, долбит по мозгам так, что они превращаются в какой-то клейкий туман.И старший не выдерживает, хватает его за тонкие плечи, тянет и тащит и тонет в нем, в его запахе, пока, наконец, с хриплым вздохом не насаживает дрожащее от желания тело на измученный член. Хочется рвануть его, поиметь грубо и безжалостно, но все, что он может, лишь бережно усаживать его на себя сверху со странной болезненной заботой, так, что тот не выдерживает, зло, раздраженно шипит и сам резко подается вниз, к нему, совсем к нему, впаиваясь бедрами в пах, и горячая теснота обнимает его член целиком. Теперь Каунисвеси очень близко, так близко, насколько возможно: на нем, вокруг него, обволакивает, затягивает в себя. Но руки сами собой невольно притягивают его к себе еще ближе, и губы скользят по заостренным соскам, и дыхание перехватывает так, что больно дышать. — Ненавижу тебя, — прижимаясь, шепчет Каунисвеси ему в губы, но в это трудно поверить, потому что рвущееся навстречу тело кричит о другом. Его глаза полуприкрыты от страсти, бедра дергаются судорожно и рвано, а из несомкнутых губ вырываются сиплые стоны. — Я тоже. Я тебя тоже, — выстанывает, насаживая его все сильней, и это тоже совсем о другом, потому что сладкая теснота вокруг стояка желанна так, что колкой болью отдается прямо в саднящее сердце. И Хокка опять не выдерживает, целует, снова целует, сминает собой эти волшебные губы, ровные, гладкие, сладкие — идеально округлые для минета — он и сам весь такой, созданный для любви — тонкий, чувственный, неповторимый. Один на весь мир. И блонжир уже почти не удивлен, что язык парня нещадно таранит его рот, жадно вылизывает его зубы, десны и нёбо. И от его поцелуя башню срывает так, что контролировать себя уже и вовсе нельзя. Йоэль трахает его быстро и жадно, чувствуя, как сносит крышу от его тихих стонов. И планка совсем падает от предательски-сорвавшегося тихого «Йоэль». И он сам не замечает, в какой момент начинает шептать ему безумное: — Алекси… ненавижу… люблю… ненавижу… Так давно хотел.А ты? Но тот лишь молчит, ожесточенно имея его собой. Всем своим телом. Всегда был упрямым. И Хокка хватает его за шею, заставляя смотреть себе в лицо. Мутные от желания голубые глаза с трудом фокусируются на его лице. — Безумно хотел — почти рычит он и неожиданно вздрагивает в его руках, забрызгивая грудь теплым семенем, а Йоэль с надсадным стоном кончает вслед за ним. И это именно то, чего они хотели слишком долго, но все боялись.Этот вечер полностью изменил их.Теперь все будет по-другому…