Пираты не плачут

Кэйа следил за руками отца очень внимательно. За этими жилистыми большими руками, совсем не аристократическими, но оттого не терявшими своей красоты. На первый взгляд Крепус Рагнвиндр казался человеком, которому едва ли доверишь взяться за что-то хрупкое: крепкое телосложение и яркий на проявление эмоций нрав делали из него порой эдакого медведя. Однако сейчас он выглядел как никогда сосредоточенным и ювелирно аккуратным, ловко освобождая тяжелые виноградные гроздья от налившихся соком ягод. Подпорченные виноградины летели в отдельную корзину, целые и свежие уже переполняли вторую, грозясь в дальнейшем оказаться внушительной ношей. Странно: его отец владел целой винокурней, умело дирижировал ее работниками день ото дня и проворачивал серьезные сделки с профессионализмом опытного дельца, но это не мешало ему, затерявшись среди своих подчиненных, собирать первый урожай винограда, полностью отдавшись процессу. В Кэйе это зрелище пробудило восхищение и легкую грусть. Ведь на самом деле его отец вовсе не был его отцом, и Олберич младший всеми силами гнал от себя любые мысли о том, что может обращаться к этому человеку иначе, чем уважительно «Мастер Крепус». — Кэйа, хочешь помочь? Однако стоило Рагнвиндру старшему посмотреть на него с привычной доброй и открытой улыбкой, и к болезненному нытью в груди примешивался растроганный трепет. Ему хотелось ответить тем же. Всё здесь, и Мондштадт в том числе, успело стать ему родным. — Важно отделять совсем перезревшие ягоды от остальных. Даже из-за одной такой ягоды вино может начать горчить и будет испорчено. Кэйа слушал внимательно, слушал и думал о том, что он и есть та самая коварная ягода, которой суждено испортить вкус лучшего в Тейвате вина. Он любил Мондштадт, а должен был бы ненавидеть. Или хотя бы быть безразличным настолько, чтобы спустя несколько лет спокойно наблюдать падение цветущего ныне города, твердя как молитву единственно верное для наследника мертвого Каэнри'аха: «Это месть прекрасной выдержки». Одна из виноградин выскользнула из пальцев, и когда он попытался поймать ее, брызнула прохладным соком на ладонь, приходя в негодность. Кэйа поспешил вытереть руки о ткань брюк, его взгляд испуганно и виновато мазнул по спокойному профилю Крепуса. Наверняка этот человек, принявший его как родного сына и заботившийся все это время с той же любовью, с какой заботился о Дилюке, возненавидел бы его, если бы узнал правду о происхождении непохожего на местных жителей мальчика с повязкой на глазу, которую тот никогда не снимал, как и маску с наполненной противоречиями души. От этих мыслей становилось тошно. Страшно. — Что-то случилось, Кэйа? Ты не должен себя заставлять, если не хочешь этого делать. Мальчик с трудом проглотил горячий ком, протолкнув его вниз по горлу. Из единственного оставленного на виду глаза катились крупные слезы, застилая обзор, повязка тоже заметно намокла. Кусая губы, Кэйа дернулся порывисто в сторону Крепуса, его тонкие руки обхватили крепкую шею мужчины, мокрая щека прижалась к широкой груди. Против воли он всхлипывал, раз за разом все надрывней и безутешней, пока не ощутил, как одна большая и теплая ладонь легла на спину между птичьих лопаток, а вторая опустилась на горячую макушку, поглаживая нагретые солнцем волосы. Он хотел бы сказать: «Папа, мне приснился дурной сон. В нем я должен был дать тебе умереть, а потом предать город, ставший мне домом», — но он молчал, потому что все это было правдой. Сном был лишь наполненный запахом давленого винограда и звуком веселого смеха самообман, в котором Кэйа был счастлив, живя со своей приемной семьей и не помышляя ни о чем зловещем. На щеку упали первые капли дождя. — Пойдем в дом. Если не хочешь сказать мне, что тебя расстроило, расскажи Дилюку. Договорились? Кэйа кивнул. Изо рта вырвался тихий сдержанный, но еще дрожащий после короткой истерики выдох. Он поднял взгляд на Крепуса Рагнвиндра и крепко сжал пальцы в кулаки, впиваясь в ладони короткими ногтями до ощутимой боли. — Прости меня, папа. — Ты ничего плохого не сделал, верно? Кэйа снова кивнул. Глаза Крепуса улыбались ему тепло и насмешливо, и от этого грудь будто стягивали сотни толстых жгутов, лишая права дышать. — Пираты не плачут, им все нипочем. Мальчик шире распахнул синий глаз. Отец подхватил его на руки, взял корзину с хорошими ягодами и направился к дому. Голос Кэйи звучал неуверенно, когда он продолжил знакомые строки: это было его любимое стихотворение, баллада, которую пел один бард на площади перед мондштадским собором. От нее веяло теплым бризом и странным чувством надежды на лучшее. — Сердца их закрыты надежным ключом. — А ключ брошен в глотку жестокой воды. — И путь их лежит от беды до беды. — Но буря пройдет, и наступит рассвет. Счастливей пиратов людей в мире нет.

***

Кэйа молча смотрел на то, как трясутся в немых рыданиях плечи его названого брата. Только что он собственными глазами видел, как сын, переступив через себя, вонзил кинжал в сердце родному отцу, чтобы прекратить его страдания. И не было сил, чтобы подойти и разделить с ним это горе. Он опоздал, потому что так было предначертано, а не потому, что слишком поздно узнал об угрозе. Крепус Рагнвиндр был мертв, и кровью его были обагрены руки обоих его сыновей. Его смерть как будто сняла с души невидимые оковы. Но это было иллюзией. Мокрой после прогулки под ливнем рукой Кэйа взялся за холодную ручку двери. Он прошел по темным коридорам особняка, заглядывая в черноту наброшенных на зеркала тяжелых траурных тканей, и остановился перед комнатой Дилюка, вспоминая времена, когда они, еще дети, бегали ночами друг к другу, чтобы делиться самыми сокровенными секретами и засыпать от усталости уже под утро в обнимку, не боясь потом получить выговор от няни. Из всех секретов в запасе у Кэйи остался только один. Его он хранил очень долго и хранил бы дольше, если бы голос покойного отца мягко и вкрадчиво не повторял весь день одно и то же, не давая забыть обещание. «Расскажи Дилюку». Дверь отворилась тихо, задев край старого ковра, Дилюк поднял голову, и их взгляды встретились, останавливая время. Сквозь гул дождя пробивались резвые звуки неугомонной лиры. Где-то очень далеко. Пучина одна хранит тайну на дне: Пиратское горе утонет в вине.