Девушка в снежном шаре

Мелькают лица и платья, блестят камни на чьих-то ключицах, разлетаются, щекоча дрожащий от ярости вокруг Антонина воздух, чьи-то хвосты. Все они сливаются в беспредметную россыпь искр и пятен, пока не расплескиваются по сторонам, оставляя в центре единственное — ее. Самую красивую женщину в этом зале, красивей которой Антонин и за его пределами не встречал. Белое лицо с идеально правильными чертами смотрит на него, как смотрит вниз на людей зависшая в небе луна. Без всякого выражения, без проблеска интереса, без хотя бы намека на какой-либо вывод — а люди всегда делают выводы, знает Долохов, всегда выносят суждения. Это больше всего в них раздражает: стоит попасть в чью-то жизнь, залетев в нее хотя бы краешком полы пальто, как становишься кем-то из прекрасного, в каком-то смысле даже не существующего и потому совершенно свободного никого. Кем-то, кем видят тебя. Образом, искаженным их неглубоким, скудным умишком. Запертым в клетке их восприятия. Это его раздражает, но давно не беспокоит. Вот только... Запертым в клетке — от одной этой мысли спина Антонина застывает все той же могильной плитой, а на лбу вздувается вена. Он вдруг вспоминает, — эта мысль, такая простая и очевидная, обрушивается на него каждый раз, как лавина, забивая уши, нос, легкие, оглушая, не давая дышать, — что и так в ней заперт, всегда в ней заперт даже без вмешательства посторонних. Его клетка — это собственное сумасшествие, захватывающее разум необратимо, едва заметно, но неизбежно, как волна за волной размывает берег. И он в ней не один. Маленькие руки с острыми коготками вот-вот выползут из-за спины, заползут на плечи, вопьются в шею. Большие дымчатые глаза женщины, застывшей на расстоянии всего-то пары шагов, продолжают следить за Антонином. Смотрят пристально — и при том отстраненно, будто на самом деле не видя. Должно быть, выводы мисс Мьюргин об Антонине теряются в беспросветном тумане, который клубится в глубине ее мутных и странных глаз. Она просто лгунья. Очень хорошая мерзкая лгунья. Так он решает считать, разжигая внутри утихшую было ярость. Возвращаясь в привычное состояние — разумеется, неприятное, но такое знакомое, по-своему даже комфортное. Забавно: то же и ровно теми же словами он мог бы сказать и о Руквуде. - Мисс Мьюргин, — меж тем ласково кивает тот женщине, — позвольте кое-кого вам представить. Она кивает в ответ. Едва шелохнувшись, почти незаметно — не человек, а статуя, высеченная из камня. Плачущая невидимыми слезами дева, каменный ангел, навеки застывший в саду в окружении роз. - Антонин Долохов, — Августус театрально, почти шутовски, поводит рукой в его сторону, словно фокусник, представляющий публике ассистентку. Другую ладонь крепко прижимая к груди. — Антонин, это мисс Мьюргин. Пандора Мьюргин. Приехала к нам из Ирландии. — И отступает в сторону, растворяется в окружении, уступая им сцену. Смотрит с любопытством и даже, кажется, с предвкушением. Пандора Мьюргин плавно, почти как в замедленной съемке, протягивает Антонину руку. Предлагая — или, думает она, позволяя? — припасть к ней губами, что Антонин и делает. Совершенно автоматически. И, оторвавшись от нее, замирает, склоненный над чуть дрожащей — неужто? — ладонью. Мягкой и нежной, никогда не знавшей работы, ни разу не запятнанной чужой темной кровью. Антонин сверлит исподлобья глазами поразительно красивое и потому неживое лицо. - Безмерно счастлив знакомству, — нежно, бархатно говорит он, лаская словами маленькую женскую ручку. Мисс Мьюргин смотрит в ответ. И наконец проступает в ней человеческое. Неразборчивая рябь настоящих эмоций пробегает по бледной коже, как лунный свет по воде. Мисс Мьюргин — Пандора, о, женщина со всеми дарами! — на самом деле взволнована. Антонин почему-то чувствует к ней резкую, необъяснимую неприязнь. Антонин ненавидит красивое. Ненавидит все хрупкое. Он сразу хочет сломать его, растоптать. Он мог бы сейчас вновь прижаться к руке мисс Мьюргин губами — не как секундами ранее, холодно и формально, а со всею страстью, обжигая тонкую бледную кожу. Так, чтобы необычная женщина позабыла о правилах этикета и законах приличия, плавясь, отдаваясь во власть жару, исходящему от Антонина. И когда она будет закусывать губы, пытаясь сдержать жалобный, предательский вздох, позабыв обо всем, он вцепится в ее руку зубами, кроша птичьи тонкие кости, жадно лакая кровь — и отчаянные крики боли, ужаса и бессилия. Но он не может. Не должен. Не здесь и сейчас. Мисс Мьюргин смотрит на него, ни на миг не отводя глаз. Лицо ее, сперва ставшее совершенно — мертвецки — белым, начинает вдруг расцветать румянцем. Словно она, думает Антонин, прочла его мысли — и ей, о, ей понравилось!.. Это было бы так чудесно. Но он не чувствует в голове щекотки легилименции. Внутри разливается лишь собственное темное, хищное удовольствие. И все-таки на щеках мисс Мьюргин, на высоких точеных скулах расцветают пятна, стремительно наливаясь красным. Несимметричные, некрасивые, похожие на пятна экземы, а не смущения. Лицо ее больше не кажется идеальным. Она приоткрывает рот, и меж губ мелькает, резко обводя их, розовый влажный язык. И, не выдержав, сдавшись, мисс Мьюргин — Пандора, напоминает себе Антонин, — нервно отводит в сторону взгляд. Всего на секунду, но ему достатчоно и того: это капитуляция. Усмехнувшись, он отпускает дрожащую птицей ручку. Дает ей выскользнуть, рухнуть в пропасть, вновь раскинувшуюся между их телами. - В Лондоне, нашептали мне, ходят слухи, что я убийца, — говорит Антонин тем же бархатным тоном. Насквозь лживым, но откуда ей, изнеженной дурочке, знать об этом. — Поэтому советую быть со мной осторожней. В этот момент он совсем забывает о том, что где-то в паре шагов призраком завис Руквуд, человек-невидимка, жадно следящий за шоу. Антонину не до того. Теплый, мягкий свет парящих над головами свечей играет на волосах девчонки, демонстративно рассматривающей кого-то в другом углу зала. Казалось бы — вот так невидаль!.. Но Антонин любуется. - Пытаетесь интересничать? — Вскидывает бровь Лиза, едва поворачиваясь — разве что слегка качнув головой — в его сторону. — Показать, какой вы необычный? - И как, получается? — Щурится Антонин. - Скука, — лениво тянет она. Выбившаяся из прически прядка покачивается туда-сюда, словно маятник настенных часов. Вот-вот должна выпрыгнуть откуда-то неугомонная, неуместная совершенно кукушка, чтобы начать отсчет. — Терпеть не могу болтовню. — И дергает головой, еще сильнее задирая к потолку подбородок. Разумеется, в противоположную сторону от Антонина. - Как же мне вас развлечь? — Усмехается он. — Может, и правда кого-то убить? Лиза молчит, глядя в сторону, изображая — изображая ведь?.. — совершенную скуку. - Может быть, вашу бабушку? — Расплывается он в хищной улыбке. — Госпожу Эл-л-лен Эльстон? - Ха, — предсказуемо оживает Лиза. Аккуратная головка поворачивается обратно к нему. — Попробуйте только. Скорее она вас. И улыбается, влажно сверкая зубами. Ему улыбается. Антонин растерянно встряхивает головой. Словно собака, неприязненно думает он с опозданием. Словно собака, вышедшая на берег. Только вместо воды с мокрой, воняющей псиной шкуры, он пытается стряхнуть с себя морок: Лизы нет, нет, ее нет. Лиза не молчит, не изображает скуку, Лиза не оживает. Другая женщина смотрит на него и говорит ему что-то. И другой рот, незнакомый, чужой, радостно расползается по чужому лицу. - О, мисс Мьюргин, — мягко прерывает ее Антонин. — Боюсь, я все прослушал. Стоящая напротив женщина замолкает и моргает растерянно, не успев сомкнуть губ. - Ваша красота совершенно меня околдовала, — на остром, угловатом лице Антонина змеится усмешка. — Я не мог думать больше ни о чем. Мисс Мьюргин закрывает наконец рот, стирая с красивого — но уже не идеального, испорченного красными акварельно-экземными пятнами, — лица глупое выражение. И тоже улыбается. Снова. Сперва, на какой-то миг, неуверенно. Но затем губы быстро складываются в явно привычную ей, автоматическую улыбку всякой красивой женщины. - У вас в роду, случаем, не было вейл? — продолжает лить мед Антонин. В груди его медленно оживает, восстает уснувшая было ненависть. Мед этот, разумеется, ядовит. Мисс Мьюргин не должна этого чувствовать. Она должна с тем же снисхождением его принимать, добровольно впуская в кровь. Не замечая того, разрешая себя отравить, когда яд накопится в венах, проникнет в каждую клетку. Но она странным образом чувствует — и пухлые губы, растянутые в улыбке, идут тревожной волной, словно от резкого укола, неожиданной вспышки боли. - Ах, если бы, — говорит она, дрогнув. Антонин жадно следит за тем, как дергается, глотая комок, тонкая белая шея. Он, не ожидая того, задел что-то личное, и теперь ему интересно. В мисс Мьюргин есть что-то странное, что-то неправильное. Больше, чем просто отсутствие жизни, которое он увидел сперва. Нет, что-то поинтересней. Какой-то надлом, прикрытый этой белой прекрасной маской. - Тогда я бы могла... улететь, — лицо ее искажается карикатурно, как у ребенка, готового сорваться в истерику. Трагическая гримаса кажется ему отвратительно жалкой. Как быстро сломалась маленькая балерина. Оркестр играет что-то веселое, бойкое, празднуя жизнь. И Антонин снова делает то, что не должен был делать. Конечно, от скуки, говорит он себе — так скучно, когда игрушка ломается просто так, в самом начале. Долохов спасает девчонку. - И напоследок все сжечь, — бросает он хищно. Просто чтобы стереть это мерзкое выражение. Мисс Мьюргин вздрагивает — опять. И расслабляется: да, сжечь — кивает уверенно и серьезно. - Так что же вы говорили? — Довольно щурится он. — Я не прощу себе, что пропустил ваш ответ. - Что я говорила?.. — Мисс Мьюргин вновь улыбается. — Ах, да. За спиной у всякого, кто отличается, шепчут разное. Я не привыкла верить сплетням и слухам, пока не удостоверюсь лично. - И даже если это и правда, — продолжает она после короткой паузы, — разве самое безопасное место — не за спиной подобного человека? Улыбка Пандоры нежна и безмятежна. И ее затянутые туманом глаза вспыхивают и загораются вдруг бирюзой, которая, мерещится Антонину, ласкает его, касаясь почти физически ощутимо. И красота парящего перед ним белого как луна лица впервые не кажется Долохову отталкивающей.