У богатых свои причуды

— Был только один человек, которого я когда-либо любил, — сказал генерал Кириенко, как если бы рапортовался перед вышестоящим лицом. Говорил о разрешении не то чтобы слишком важного, но приятного дела. В котором ему удалось блеснуть. Антон и Марк были закадычными приятелями со времен университета. Оба учились на юридическом, вот только Антон вылетел и со второго курса ушел в армию, там нашел свое призвание и каким-то вывертом услужил начальству, завел полезные знакомства, потом военная академия, куда его рекомендовали, горячие точки, зачистки, стремительная карьера, а Марк параллельно завоёвывал славу хитрого и умного адвоката, который многое понимает и далеко пойдет. Когда Антон проводил отпуска в родной столице, Марк заходил к нему по три раза на дню. Он искренне старался не докучать жене, которая его любезно терпела, и потом любовнице, которая едва давала перекошено улыбающемуся Марку крикнуть «Ну, бывайте, дорогие!» из прихожей и просто-напросто забирала Антона себе на эти две недели отдыха в начале службы, а потом на три, шесть недель. Лет двадцать спустя фортуна продолжала улыбаться, а особенно жизнь была хороша в те девять дней после Нового года. На Рождество в доме Антона собрались его брат с семейством, пожилая мать, Марк (как всегда один), а руководила балом, разумеется, нынешняя пассия Антона, пышнотелая и своевольная Елизавета. Выпили за любовь и здоровье, обговорили политику, работу, зарплаты, в итоге перессорились в пух и прах, так что дочери пустились в слезы, а женщины ушли в спальни полежать. Особенно патетично о том объявила Елизавета Николаевна, которая весь день корячилась с прической и макияжем, вырядилась во все красное и чувствовала, что внимание ее дорогого Нельсона утекает как сквозь пальцы. Она даже не вышла проводить гостей, хотя Антон ее кликнул, и только часа в три ночи тайком пробралась в прихожую, оделась в дорогую шубу и сказала, что уезжает к подруге, такси ждет на улице. Антон Елизавете даже не ответил, только скривился лицом и еще громче, с большим азартом продолжил объяснять Марку свою точку зрения на последний спортивный скандал. Друзья сидели в гостиной за все еще неразобранным столом и задушевно беседовали уже час после ухода остальных гостей. Как только дверь захлопнулась, Антон, впрочем, забыл о споре и со злобой откинулся на спинку дивана. Стоит отметить, что Антон завоевал свою публичность не только и не столько заслугами перед отечеством. От него было невозможно отвести глаз. Харизматичен, как дьявол, — на уроках литературы ему поручали зачитывать реплики Воланда, что он и делал с ленцой единственного красивого мальчика на потоке. Но это была и красота актера золотой эры Голливуда, брутальная мужская красота. Этим объясняли его невероятная популярность у широкой публики. Он мог сказать бессмыслицу в интервью и знающего улыбнуться, склонив голову набок, и все зрители были бы у его ног, даже не размышляя о том, прав он или не прав. Там, где другим не прощали и простого бездействие, ему не вменяли в вину ни женитьбу на дочери крупнейшего бизнесмена, ни слухи о превышении полномочий на службе. Он был превыше подозрений, так хорош, что физически больно думать о нем плохо. — Ужин был чудесный, — завел свою шарманку Марк. — Еще немного, и я думал, что твой брат раздробит себе зубы, столько его Лена хвалила твою Лизу. — Он помолчал и, разглядывая ногти, сказал: — Она обожает тебя. — Знаю, — буркнул Антон. — Ты мог бы быть нежней. — Ты правда этого хочешь? Чтобы я был нежнее? — Он сдвинул брови. — С ней? — Если это сделает тебя счастливее. — И, неловко кашлянув, а также жеманно поджав губы, добавил: — Она столько вытерпела ради тебя. — Знаю я, сколько она вытерпела! И Катя до нее! — Все боялись даже имени ее произносить при Антоне, страшась, как бы одно воспоминание о бывшей жене не вызвало в любимейшим генерале неприятных чувств. — Они обе ужасно страдали, Марк, но знаешь что, знаешь, что на самом деле произошло между нами тремя? Марк сжался на диване, когда над ним навис Антон. — Откуда бы? Ты никогда не говоришь о ней вообще. — Она ничего не сделала. Я ей изменил, развод случился из-за этого. Все, что говорят, это чушь, слухи, созданные моими людьми. Но не по моей указке, а так, чтобы услужить. А моя жена была слишком горда, чтобы спорить с прессой. И вот ее заклеймили как извращенку и бог знает, что еще. А она в жизни такие видео не смотрела и сообщения мне подобного характера не отсылала. Она же недотрога, ты что. А я чист! Я чист, Марк! И знал бы ты, как я ее ненавижу. — Он прошёлся по комнате, как истый театральный актер, чуть за волосы не хватался. — Совесть начала меня мучить не сразу, далеко не сразу, год прошел, больше, я даже не вспоминал о ней. А если и думал, то как о дуре, которая сама виновата, упустила шанс. Ведь если бы она всем рассказала, что было на самом деле, что мог бы сделать я? Я был бы разрушен, а теперь разрушена она. А могла бы не быть! — Он страшно выпучил глаза на Марк, который слушал внимательно и с состраданием. — Она бы и доказать смогла, кто сделал из нее посмешище. Но ведь ты это и так все знал. — Я подозревал. — И вот почему, вот почему, Марк!.. И тогда он сказал ту фразу. Лишь один человек. Которого любил. Марк недоверчиво улыбнулся. Неловкое «тоже» повисло между ними. Женщины всегда чувствовали это, что одна, что вторая, а Антону потребовались года и свое собственное озарение, чтобы увидеть. Но в целом, что Марк его любил, он никогда не сомневался. Любую услугу, какой бы сомнительной с точки зрения морали или законности, Марк готов был ему отказать. И с радостью! О, как счастлив он был каждый раз оказаться полезным. Те чувства Марк давно затоптал. Послал по ветру. Их не было. Он покачивал головой и раз или два терялся в мыслях, пока Антон говорил. — Ты единственный, кто видел всего меня, — настаивал Антон. — Один. Они не понимают, иначе не любили бы. Катя уважает меня и сейчас, я слышал, а Лиза… Если бы она знала меня так, как знаешь ты, она бы никогда и ни за что не любила меня ни секунды, но ты знаешь и любишь, знаешь меня всего. Жалкого усталого человека. — Антон выдохнул и вдруг, ни с того, ни с сего, подмигнул почти игриво. Для него все игра. Он и себя проклинал нарочито, чтобы показать, какой он совестливый. Марк с вечно грустными глазами. Ни жены, ни детей, все подшучивали, а он с легкостью отнекивался и пресмыкался перед Антоном и окружением, если надо. Зато знал его всего. Чего не знали ни коллеги, ни женщины Антона, ни публика. Никто. Только он. И ведь даже не самый близкий друг, те у Антона были по службе, а так, гражданский, на побегушках. — Антон, ты не любишь меня, — сказал смиренно и уверенно Марк. — Ты не можешь. — Но… — Ты не можешь иметь все, Антон! Я бы хотел, чтобы у тебя было все, правда хотел, но это невозможно. Тебе всего мало. Жены, любовницы, страны. Ни один… каприз не стоит того, чтобы разрушать наши доверенные и дружеские отношения. — Это не каприз! — взревел Антон, оскорблённый. — Не каприз! Марк! Все думают, что я идеален, непорочен, лучше всех остальных из цеха, но я-то знаю, что все ложь и позволяю целому свету обманываться. — Он начал ходить из стороны в сторону по залу. — Перед ними всеми я должен был юлить. Притворяться. Что я лучше, чем я есть. И какая может быть любовь, если они всегда знали лишь ту часть меня, что я позволял им увидеть? Без гнильцы. — Он произнес слово с особым смаком. — Но я низок! И ты все знаешь, ты один все знаешь. Марк заботился о сердце Антона неизмеримо больше, чем о своем. — И ты хочешь этого, — болезненно сказал Марк. — Людям нравится, когда их не судят и прощают. И я всегда буду тебя прощать и никогда не осужу, но о большем не проси. Я всегда останусь тебе другом. — Марк… Марк! Я причинил тебе боль, прости! Но ведь теперь я понимаю, я все понимаю. Почему ты не можешь просто… согласиться, ведь ты же хочешь, хочешь больше моего! Он срывался на крик, на грубость. Антон почти рычал приказы, а не просил. Марк встал и направился к выходу. У Антона чесались руки его ударить или посадить обратно, перед собой, на диван. — Вот видишь, ты и сам понимаешь, что я хочу больше твоего. А, значит, ты не хочешь совсем. Каприз, — заключил Марк. — До встречи, Антон. Дверь за ним закрылась с мягким неслышным стуком.