and p.s. if this is Kaeya...

      Кэйа может винить в этом алкоголь. На самом деле, он так и должен поступить, хотя полагает, что можно было бы привести аргумент, что выпивка никогда раньше не делала его таким идиотом.       На самом деле, Кэйа должен винить себя из прошлого — в конце концов, что хорошего в том, что номер Дилюка до сих пор сохранен в его телефонной книжке? Прошло три года, и, в конце концов, он был тем, кто положил конец всему. Нет смысла держаться за-       Куда, черт возьми, делся его стакан? Кэйа должен держать в руке его, а не телефон. Чёрт,стоит выбросить свой телефон в треклятое окно — это лучше, чем нажимать на эту ярко–зеленую кнопку вызова, которая смотрит на него. Кэйа не хочет звонить Дилюку. (Он хочет позвонить Дилюку.)       Он не хочет и не станет, ибо что, чёрт возьми, Кэйа вообще мог сказать? Привет, Дилюк, я знаю, что мы не разговаривали три года, но как твои дела? Помню ли я, что ты собирался сделать мне предложение? О, да, вспоминаю каждый божий день каждой чёртовой недели!       На самом деле, это сделало кольцо* – не звонок* его телефона, он не настолько глуп, чтобы нажать на вызов, независимо от того, как его большой палец колеблется. Кэйа действительно не такой идиот. Отказывается быть таким идиотом.       Однако в своей голове всё ещё видит его — простое чёрное кольцо с серебряной гравировкой в ​​форме лилии внутри, которое прижимается к его пальцу. В тот момент Альберих думал, что просто примерит его всего секунд на десять, прежде чем осознание ударило молнией.       Дилюк собирался сделать ему предложение.       Они были только-.. господи, они были вроде только на середине обучения в колледже? И Дилюк хотел- (И Кэйа тоже хотел.)       Кэйа очень сильно трясёт головой, заставляя комнату вертеться в размытом мире кружащихся огней и цветов. Тусклых, разумеется, — нет смысла сжигать сетчатку в восемь вечера во вторник, когда Кэйа весь день занимается именно этим в скучных пределах своего кабинета.       Он подносит стакан к губам и с явным разочарованием обнаруживает, что вино не попадает ему в рот, и...       И телефон посылает гудки.       Ох- блять, о боги, телефон-       Ещё один гудок, и Кэйа впивается взглядом в провинившийся экран — он поднял не ту руку, что за идиотизм, и его нос, или рот, или что-то еще нажал на эту богом забытую кнопку вызова. Экран издевается над ним, заявляет, что он очень нахально звонит Дилюку, и Кэйа просто должен положить трубку. (Он не хочет класть трубку.)       Кэйа размышляет о том, что, может быть, если он услышит голос Дилюка, это его успокоит — хотя бы на мгновение, гладкое, низкое «Привет?», прежде чем Кэйа лихорадочно завершит вызов. Его сердце колотится, пораженное ещё одним внезапным гудком.       Внезапный гудок*, думает с немалой долей веселья, отбрасывая прочь мысленный образ кольца, с которым Дилюк намеревался сделать предложение.       Когда гудки замолкают, предвкушение Кэйи резко нарастает — ведь же Дилюк не мог отследить его новый номер, верно? Но почему бы ещё ему не брать трубку, кроме как потому, что он знает, что это Кэйа, так как знает, что ему нельзя отвечать?       Кэйа буквально обхватывает телефон со всех сторон, сглатывает, представляя небольшую картину, как Дилюк смотрит прямо на него. Не отвечай, — настаивает он. (Пожалуйста, ответь, – умоляет он.)        — Привет-       — Дилюк, — шепчет Кэйа и закрывает рот ладонью.        — Это Дилюк, я сейчас недоступен, – Оу. Оу. Кэйа часто моргает, и его зрение проясняется, когда по его щеке стекает горячая слеза. Голосовая почта, ворчит он, наполовину с облегчением, наполовину с разочарованием.       — Если вы звоните по поводу машины, то я её уже продал, а если сегодня вечер вторника, то я играю в боулинг…       — Боулинг? – Кэйа слегка вскрикивает, а затем резко кашляет. Просто не ожидал, что это будет одним из увлечений Дилюка — хотя прошло уже три года, не так ли? Какое право он имеет даже предполагать, что знает о Дилюке больше?       Нет, конечно. У него скручивается живот.       — Если вы звоните с намерением продать мне что-то, пожалуйста, не утруждайте себя сообщениями, я не заинтересован в покупке.       Ухмылка Кэйи стала шире, его смех стал тише — это действительно так похоже на то, что Дилюк поверил, что какой-то бедный колл-центр прослушает его голосовую почту и почтительно откажется оставлять какое-то спам–сообщение. Мужчина подтягивает колени к груди, обнимает их, словно это Дилюк, затем позволяет глазам закрыться.        Совсем забыл, как приятно звучит голос Дилюка, как успокаивающе. Как легко он мог снять накопившееся в груди Кэйи напряжение, сделать его свободным, тёплым и уютным. Кэйа думает, что это не совсем то же самое — Дилюка здесь нет, чтобы запустить пальцы в его волосы, прижаться к его плечу мягкими поцелуями, потянуть его в постель и…       — Если это кто-то другой, пожалуйста, дождитесь сигнала, вы знаете, что делать, — продолжает запись, и Кэйа возвращается к реальности — нет, он не оставит сообщение. Не скажет ни слова, Дилюк этого заслуживает. Не заслуживает того, чтобы его насильно заставили вспомнить.       Однако это воспоминание цепляет Кэйю. Болезненный кивок, когда Кэйа отвернулся, неестественное дыхание, которое преследует Кэйю, как призрак, но Дилюк всегда заслуживал большего. Кэйа так далёк от того, чего заслуживает Дилюк, настолько далёк. Взбалмошный, кокетливый и поверхностный, боящийся позволить увидеть что-то большее, чем его самая лучшая картинка. И, может быть, той самой лучшей картинки было бы достаточно, но как же всё остальное?       Боги, он убежал, не так ли? Дилюк не заслуживает беглеца.       — И если это Кэйа…       Кэйа замер. Тает, застывает и взрывается одновременно, страх рикошетом пронзает его тело, как ракета, которой некуда лететь — его имя в голосе Дилюка, после стольких лет… он хочет услышать его снова и снова, пока это не разорвет его на части изнутри. (Он бы позволил этому случиться.)       — Пожалуйста, знай, что я всё ещё люблю тебя.       Телефон выскальзывает из руки, отскакивает от его колена и падает на пол, что, по всем правилам, должно закончиться приземлением, которое разобьёт экран вдребезги. Кэйа не был в силах даже начать хоть немного беспокоиться о судьбе своего телефона.       Он ослышался, очевидно. Должно быть- черт побери, Дилюк ни за что не сказал бы это, никогда бы не записал эти слова, послушав их и решив: «Да, это именно то, что я хочу, чтобы моя голосовая почта озвучивала».       Раздаётся звуковой сигнал, который заставляет Кэйю очнуться от мертвого взгляда, устремлённого в пустоту, затягивает его со злобной, душераздирающей паникой обратно в царство реальности, где сидит в ошеломляющей тишине, записывая послание своей оглушающей тишины для Дилюка, чтобы тот мог послушать его немного позже.       Только не сегодня, поскольку Дилюк играет в боулинг.       Кэйа издает недоверчивый смешок.       Затем вскакивает с дивана, чтобы схватить с пола свой — на удивление неповрежденный — телефон, чуть ли не в панике нажимает кнопку завершения вызова, затем сглатывает. Ждёт, пока роботизированный голос не спросит его, хочет ли он перезаписать своё сообщение или, возможно, удалить его, потом лихорадочно нажимает на кнопку, чтобы удалить его.       Затем наконец-то нажимает кнопку завершения вызова и молча смотрит на свой телефон. (По какой-то причине тишина кажется невероятно громкой.)       Очень глупая, очень большая часть мозга Кэйи требует, чтобы он снова позвонил Дилюку, чтобы убедиться, что правильно расслышал голосовое сообщение. Кэйа пьян, так что, очевидно, ему просто… почудилось, верно? В конце концов, есть много слов, которые звучат так же, как «Кэйа» и «люблю» и…       Не то чтобы Кэйа мог придумать хоть одно слово в данный момент, но уверен, что они есть. (Однако он слишком много раз слышал «Я люблю тебя, Кэйа» голосом Дилюка, чтобы поверить в это.)       Он не перезвонит. Кэйа не может — хотя и сменил свой номер, Дилюк наверняка заподозрит неладное, если у него будет более одного пропущенного звонка от одного незнакомого номера. Самое последнее, чего он хочет, это чтобы Дилюк попытался перезвонить ему. (На самом деле, это первое, чего он хочет. Единственное, чего он хочет.)       Кэйа прижимает телефон к груди и быстро моргает в такт учащенному сердцебиению. Его дыхание сбивается, когда смотрит в никуда через комнату, цепляясь за свой телефон, как будто это Дилюк.       — Я не хотел уходить, — признается вслух, слишком пьяный, чтобы заботиться о том, что именно он говорит — в конце концов, Кэйа уже повесил трубку. Кто вообще будет слушать, кому не будет плевать?       В своей голове мужчина снова видит кольцо, так отчётливо, что может представить, что оно действительно здесь, перед ним. Что может проследить гребни гравюры кончиками пальцев, спокойный, теплый и полный надежды в те короткие секунды, прежде чем началась паника.       Больно. Эта паника, даже фантомное ощущение того, что она царапает его грудь, разрывает лёгкие изнутри – Дилюк не мог хотеть его таким, ни капли, не навсегда. Не безоговорочно, не так, как Кэйа любил Дилюка.       Потому что Дилюк всегда заслуживал большего.       Но он уже сказал это, не так ли? Сказал, записал, позаботился о том, чтобы каждый, кто ему звонил, имел возможность это услышать. Маркетологи, мошенники, друзья, семья и Кэйа, если вдруг когда-нибудь осмелится позвонить снова. Если это Кэйа, пожалуйста, знай, что я всё ещё люблю тебя.       Три года. Три года. Свежие слезы выступили на глазах Кэйи, сдавили ему горло и заставили задыхаться от частых рыданий. Наверняка Дилюк не имеет это в виду, просто не может... не может.       Спустя так много времени Дилюк всё ещё любит его? (Спустя столько времени, разве Кэйа тоже всё ещё не любит Дилюка?)       Кэйа сжимает свой телефон так сильно, что уверен, что разобьёт экран — хотя падение не помогло, так что, возможно, всё равно не разобьётся. Тем не менее, его рука начинает болеть к тому времени, когда ему удаётся убедить себя отпустить его, и его дыхание немного замедляется.       Ему нужна… помощь.

***

      — Ты что?       — Не надо, пожалуйста, — сдаётся Кэйа, опуская голову на стол. Розария еле сдерживает смех, который накопился из долгих лет выслушивания его пьяной болтовни, которая каждый раз неизбежно ведёт к Дилюку.       — Ну, и какого хрена ты ожидал, а? – она снова смеётся, отпивая своё пиво. Что ж, продлевает его страдания, как она обычно это и делает. Наверное, он этого заслуживает.       — Совета? Подсказки, что мне делать? – Кэйа старается и знает так же хорошо, как и она, что должен покаяться в форме безжалостных издёвок, прежде чем она на самом деле соизволит помочь по-настоящему.       — Ну, это как получится, — говорит она, пожимая плечами, Кэйа выглядывает из-за волос, спадающих на половину его лица. Нахмуренные брови и ухмылка смотрят на него в ответ, Розария постукивает по краешку своего стакана. Кэйа слышит давний голос, комментирующий его нетерпение, и быстро хоронит его, допивая остатки вина.       — Да, это звучит так же хорошо, как дерьмо, — добавляет Розария, тяжело вдыхая — неважно, раздражение это или смех, Кэйа уже в её власти.       — Что мне делать? — снова спрашивает он, на этот раз со стоном, отодвигая свой стакан и опуская голову обратно на стол.       — Ты хочешь милый ответ или саркастический?       — Я получу саркастический ответ, независимо от того, что я выберу, — говорит он в стол, закрыв глаза и готовясь к её резкому, но всегда правильному ответу.       — Ты хорошо меня знаешь, — со смехом говорит она, и Кэйа слышит отчётливый звук того, как она делает ещё один глоток, прежде чем поставить свой стакан обратно на стол. Хотел бы сказать, что проводит эти короткие мгновения, мысленно готовясь услышать то, чего очень не хочет, но это было бы наглой ложью. (На самом деле он хочет это услышать. И очень мало готовится.)        — Вытащи свою голову из задницы и поговори с ним.       Слова, которые она говорила так много раз, что Кэйа произносит их вместе с ней после первых двух, едва ощущая их воздействие, когда они оседают со знакомой болью глубоко в его груди.       — Я не могу, — отвечает он, как тайный звонок и ответ, похожий на механический повтор. Так как это правда, он не может просто... поговорить с Дилюком. Это так не работает.       Не может уйти, уйти на три года и ожидать, что Дилюк всё ещё будет любить его. (Кроме того, что он действительно любит его, он сам так сказал.)       — Он сказал, что всё ещё любит меня, — бормочет Кэйа себе в руку, надеясь заглушить признание, даже когда отчаянно пытается сообщить эту новую информацию Розарии. Возможно, её совет изменится. Может быть, она скажет ему просто забыть о Дилюке. (Может быть, она скажет ему вернуться к нему.)       Может быть, он дурак – Розария давится пивом, долго кашляет, прежде чем откашляться.       — Он, блять, что? – это был почти крик, но бар – не совсем тихое место, и немного сомнительно, что она привлекала к себе взгляды. Уж точно не Кэйа, который демонстративно прижимает голову к стойке бара, тщательно прячась за руками, даже когда его лицо предательски горит.       — В его голосовой почте, — признается Кэйа. — Он сказал это – «Если это Кэйа, пожалуйста, знай, что я всё ещё люблю тебя».       Кэйа слышит эти слова в голосе Дилюка, наложенном на его собственный, низкий и теплый, ничем не отличающийся от того, когда говорил то же самое тысячу раз много лет назад. Никаких отличий — как Дилюк может чувствовать то же самое спустя немалое время?       Кэйа ушёл. Дилюк собирался сделать ему предложение, законно попросить его руки, и Кэйа ушёл, но он всё ещё любит Кэйю? Это не может быть так просто.       Только размышляя об этом, он понимает, насколько тихой была Розария. Чтобы не отвлечься, выглядывает из-за своей руки и видит, что она смотрит прямо на него. И это не её обычный взгляд, который говорит «ты – бедный, томящийся от любви дурачок», она просто… пристально смотрит, пялится, не отрываясь.       Как будто ей действительно жаль его или что-то в этом роде. Дерьмо.       — Кэйа…, – о нет, только не его имя. Не так, искренне и сознательно. Кэйа снова прячет лицо, чувствуя слишком много эмоций одновременно - почему он уже допил свой напиток? Ему понадобится… как минимум ещё два или три бокала, чтобы справиться с тем, что Розария собирается сказать дальше.       — Я думаю, тебе следует поговорить с ним. (Он знает.)       — Типа, поговори с ним по-настоящему. (Он знает.)       — Я не могу. (Он должен. Он хочет.)       — Ты любишь его.       — Я знаю.       Ах. Он… не собирался говорить это вслух.       Напрягается, свернувшись калачиком, с широко раскрытыми глазами и плотно сжатыми губами, как будто это действительно могло помешать ему сказать что-нибудь ещё более идиотское.       — Ага, что-то новенькое, — ворчит Розария, сопровождая негодование звуком того, как она потягивает свой напиток. — Позвони ему, тупица. Поговори с ним.       Кэйа маринуется в оскорблении, надеясь, услышать в нём меньше искренности. Не желая слышать, что ей не всё равно, как будто она хочет, чтобы у него всё получилось.

***

      Ему требуется два дня и полбутылки вина, чтобы набраться смелости, чтобы снова открыть свой телефон и найти контактную информацию Дилюка, и ещё восемнадцать минут, чтобы заставить свой большой палец нависнуть над кнопкой вызова.       Кэйа понятия не имеет, что сказать Дилюку, сколько бы времени ни крутил эту мысль в голове, пытаясь понять это.       Должен ли он извиниться? Определенно, обязан сделать это. Признаться в своих чувствах? Ужасно, автоматически выбрасывается в окно. Спросить, почему упомянул Кэйю в голосовой почте? Не менее ужасно, хотя любопытство ярко пылает в его груди, всё смелее с каждым бокалом вина, которое выпил.       Спросить, действительно ли Дилюк всё ещё любит его? Это ломает его, и он нажимает кнопку вызова.       Он не будет спрашивать, не может спрашивать. Это слишком важный вопрос для трёх лет и кольца, которое он хотел, но так и не набирался смелости признаться в этом. (Он все равно хочет спросить.)       Первый гудок пугает его, отдаваясь в костях с интенсивностью басов разрывающих барабанные перепонки в ночном клубе. Второй парализует его, предотвращает его внезапную паническую попытку завершить разговор до того, как успеет это сделать.       Третий успокаивает его — Дилюк не отвечает. Он может не знать, что это Кэйа, но, возможно, предполагает, что это спам-звонок. Может быть, Кэйа повесит трубку, притворится, что старался изо всех сил, и смирится с тем, что всё останется так, как есть. (Но Дилюк всегда заслуживал большего, не так ли?)       — Здравствуйте, это Дилюк», — начинается голосовая почта, и Кэйа сглатывает. — Если сегодня вечер пятницы…, – так и есть, и глаза Кэйи широко распахиваются — неужели он так часто меняет голосовую почту? Его живот делает сальто, и Кэйа задается вопросом, останется ли его имя в конце.       — Я на бейсбольном матче моей племянницы, – ах, точно, Кли. Кажется, она уже достаточно взрослая, чтобы заниматься спортом. Три года назад в нежном четырёхлетнем возрасте у неё были озорные руки, так что может лишь представить, насколько сильно она преуспела. Призрак ухмылки задевает его губы.       — И первым делом в субботу, если не будет дождя, я поеду на озеро, и меня не будет все выходные, – о...       Озеро… конечно, он же не говорит о том озере…        «Говорят, есть одно место на озере, недавно выставленное на продажу. Кажется, это хорошее место, чтобы на время забыть обо всём мире. Может, нам стоит проверить это? Что ты думаешь, Кэйа? (Кэйа тогда хотел пойти, он думал, что это звучит прекрасно.)       — Я перезвоню вам, когда вернусь домой в воскресенье днём, — продолжает голос Дилюка, как будто не заставлял Кэйю снова окунуться с головой в петлю событий, вызывая воспоминания, которые Кэйа довольно отчаянно желал сохранить похороненными.       — И если это Кэйа, пожалуйста, знай, что я всё ещё люблю тебя.       Точно так же, как раньше. Внимание Кэйи мгновенно обостряется, оно полностью сосредотачивается на голосе, который сейчас не принадлежит Дилюку, но недавно был им. Он записал это за последний день или два, верно? Живот неприятно скручивает, боль и вина, надежда и душевные страдания связаны узлом, который не хочет развязываться. (Я тоже всё ещё люблю тебя. Он не говорит этого вслух.)       Раздаётся звуковой сигнал, пронзительный и пугающий, и мысли Кэйи разлетаются по ветру, оставляя его бездыханным и испуганным в наступившей тишине.       Что же сказать? Его голосовая почта ответила, что он перезвонит, но не просто же так, верно? Определённо не на пропущенный вызов без указания того, кто был на другом конце и почему они звонили. Думает произнести своё имя, рассказать Дилюку всё, что хотел сказать за последние несколько дней — несколько лет, если быть честным с самим собой, но…       — Перезвони мне, — это всё, что Кэйа говорит, повторяя свой номер телефона на всякий случай. Может быть, просто потому, что ему нечего сказать, а может, из чистой глупой надежды, что Дилюк узнает его голос и захочет перезвонить. (Это надежда, он знает, что это надежда.)

***

      Паника начинается в воскресенье ровно в полдень, после чего Кэйа выпивает полторы бутылки вина, когда наступает темнота, а на его телефон так и не поступает ни одного звонка.       Дилюк его ненавидит, это единственное объяснение. (Он не знает, тогда зачем бы говорил иначе?)       Кэйа звонит Розарии ровно шесть раз за эти несколько часов — не для того, чтобы поболтать, а просто чтобы убедиться, что его телефон действительно работает, что какое-то ужасное божество не решило насолить ему в этот момент абсолютной важности.       Она берет трубку каждый раз, и каждый раз Кэйа раздражённо ворчит, прежде чем повесить трубку.       Как раз в тот момент, когда допивает последнюю из имеющихся двух бутылок, звонит его телефон — и от испуга чуть не задыхается из-за вина. Кашляет, паникует, проходит пять стадий горя вперёд и назад, прежде чем погрузиться в глубоко укоренившийся ужас, и всё это происходит до второго звонка.       Шум вполне может быть огнём, поскольку обжигает его, бушует в его теле и превращает каждую зыбкую уверенность в пепел — имя Дилюка и крошечная фотография смотрят на него в ответ, когда держит свой телефон, нежно, как будто действительно обжигает его.       Третий звонок длится как минимум четыре века, и Кэйа сглатывает, ждёт с ужасающим нетерпением и искренней неуверенностью — он практиковал это не менее двадцати раз за последние несколько часов, но каждое слово высыхает и рассыпается при виде имени Дилюка. Дилюк, который перезвонил ему.       Что, черт возьми, он должен ему сказать? (Я всё ещё люблю тебя, потому что так оно и есть.)       После третьего звонка Кэйа заставляет большой палец нажать на кнопку ответа на звонок — правда, почти забыл, что должен это сделать, и чуть не пропустил звонок на голосовую почту из-за своего бездействия.       — Привет-       — Это Кэйа, — начинает он, изо всех сил стараясь изобразить совершенно беззаботный тон: «Да-да, я просто записываю свою голосовую почту». А Дилюк- Дилюк, Дилюк, настоящий Дилюк – замолкает на другом конце провода.       А теперь правда. Это важно. Это то, чего заслуживает Дилюк — правда, которую Кэйа всегда знал, всегда чувствовал. Правда, которой тогда слишком боялся посмотреть в лицо. Правда, которую Дилюк заслуживает знать, ведь он сказал, что всё ещё любит Кэйю. (В отчаянии Кэйа верит ему.)       — Если ты звонишь по поводу моего сердца… — Кэйа чуть не спотыкается на словах, таких жаждущих, чтобы они сейчас сорвались с его губ, практически вскрывает когтями грудь, обнажая свое сердце для Дилюка. — Оно всё ещё твоё. Я должен был прислушиваться к нему более чутко, — добавляет он, сдерживая смех над собственным вопиющим идиотизмом.       — Может быть, тогда мне не понадобилось бы так много времени, чтобы понять, рядом с кем моё место.. , – здесь он обрывается, стекает в сердечную боль, с которой справлялся обожжёнными пальцами и нежными ранами, и медленно вдыхает, зажмуривая глаза в такт ритму тишины.       — Кстати, Люк, это не запись. Это... – Кэйа чуть не задыхается из-за произнесённого прозвища, из-за всхлипов, которые застревают у него в горле. — Это Кэйа, и я всё ещё люблю тебя.       Мир трещит как помехи в его ушах, тишина оглушает, когда сглатывает, пока ждёт ответа. Дилюк сказал, что всё ещё любит его, не так ли? Кэйа не придумал это, он уверен. Или, был так уверен, но теперь сомнения налетают дикими ветрами, которые подбрасывают и разрывают его в неуверенности.       Три года, конечно, это слишком долго, он ошибся во всём этом, Дилюк не…        — Ты вернёшься домой, Кай? – тихий, нежный. Хрупкий, что кажется правильным, когда Кэйа уверен, что всего в нескольких шагах от того, чтобы разбиться. Слова потрясают его до глубины души, и он сворачивается в клубок, сильно прикусывая губу от боли, пронизывающей всё его тело.       — Я… Люк, – он судорожно выдыхает, неверие и надежда закручиваются в его груди, на губах появляется слабая улыбка. Не может точно вспомнить, когда слезы начали наворачиваться на его глаза, но теперь они пролились, отчего мир стал кристально чистым.       — Где ты? Далеко? – начал Дилюк, и Кэйа кашляет, что вполне можно было бы назвать смехом, если бы его щёки не были залиты слезами. (А они были.)       — Далеко-.. это далековато, Люк. Я... я приду домой, я приеду, – Кэйа торопливо выговаривает слова, ужасный восторг горит как яркие огни, как проклятое солнце, и он неловко встает на ноги и чуть не спотыкается о ковер из-за своей внезапной потребности добраться до двери.       — Далековато-.. подожди, подожди, Кэйа, ты где?       — Я… Ах, – Кэйа моргает. — Я пьян. (Он пьян. Определенно слишком пьян, чтобы садиться за руль.)       Его ноги скользят и останавливаются у двери, рука на ручке. Кэйа сжимает губы в линию.       — Ты придёшь сюда? — спрашивает он. — Если я пришлю тебе адрес?       Когда его голос стал таким тихим? Кэйа чувствует себя на полпути к пеплу, рассыпаясь под тяжестью собственной гордыни, собственной надежды. Икар под солнцем, летящий слишком близко. Дилюк оставлял его одного все эти годы, неужели он действительно...       — Присылай, я приеду. Я обещаю, Кай. (Кэйа верит ему.)

***

      Кэйа, к его огорчению и шоку, всё ещё стоит у двери, когда Дилюк стучит. Прошло не меньше получаса, что немного быстрее, чем должен был потратить на дорогу Дилюк, чтобы добраться сюда. Яркая дрожь пробегает по его груди – Дилюк нарушает правила для него?       Альберих не должен открывать дверь слишком быстро, но его рука остаётся крепко сжатой на ручке, парализованная обещанием, что Дилюк появится здесь. Увидеть его снова после долгих лет. Поворачивает ручку, поражённый собственной способностью выполнять основные задачи, когда его внимание полностью поглощено коротким разговором с Дилюком.       Дилюк.       Дилюк.       Дилюк стоит там, как и обещал, только по другую сторону двери. Он выглядит — боги, он выглядит точно так же, как и раньше. Чуть лучше, несколько лет ушли на то, чтобы сделать его подбородок сильнее, а плечи шире. Не слишком широкие, как таковые, но немного больше, чем раньше, Кэйа уверен.       Те же свирепо-красные глаза, те же огненные волны рыжих волос, аккуратно завязанных сзади... ну, может, «аккуратно» - не то слово, но его волосы завязаны сзади, хотя и немного небрежно. Как будто торопился, и Кэйа уклоняется от мысли, что он тот, ради кого стоит спешить. (Но Дилюк всегда заслуживал большего.)       — Кэйа, – тихий, благоговейный в том смысле, в каком Кэйа не может понять, чего он заслуживает, но стоит и принимает это, поскольку Дилюк сказал, что любит его. (Кэйа хотел бы быть достойным любви Дилюка.)       — Дилюк, – столь же трепетно, так как Дилюк абсолютно заслуживает знать, как сильно Кэйа скучал по нему. — Я-       Это всё, что он успевает сделать, прежде чем Дилюк перепрыгивает через порог и обхватывает Кэйю сильными руками, пугая его на мгновение, прежде чем Кэйа чуть не падает ему на грудь. Его руки поднимаются, цепляясь за рубашку Дилюка там, где им больше всего хочется.       — Прости меня, — говорит Дилюк, и Кэйа моргает, замерев.       — П-прости? – нет. Нет, это неправильно, это он должен извиняться.       — Это было слишком быстро, я поторопился, знаю, я должен был…       Кэйа откидывается назад, немного отталкиваясь, и тянется вверх. Закрывает рот Дилюка и останавливает его дурацкие извинения. На мгновение он становится моложе, и игривая улыбка растягивает его губы, несмотря на серьёзность слов.       — Я сбежал. Я не хотел, но я был убеждён… — качает головой, опускает взгляд. Я думал, ты заслуживаешь лучшего.       Так и есть. Он заслуживает. А Кэйа... может быть лучше. Не убегая, для начала. Улыбка, которая пляшет на его губах, кажется каменной и ужасающей.       — Я ошибся, когда сбежал. Или, может быть, мне нужно было,— признается он. – Увидеть это получше.       Он снова поднимает взгляд и видит, что брови Дилюка нахмурены. Однако его губы покорно сомкнуты под ладонью Кэйи, и Альберих фыркает от несвоевременного веселья.       — Ты… — он качает головой. — Ты заслуживаешь целый мир, Люк. Я думал, что никогда не смогу дать это тебе. Я думал, что навсегда останусь ниже того, что ты заслуживаешь.       Самоисполняющееся пророчество.       — Ты мог бы… — начинает Дилюк, полузаглушенный рукой Кэйи, но второй с ухмылкой шикает на него.       — Если ты хочешь меня, я твой, Люк.       Если ты хочешь меня, думает он, как будто Дилюк не дал ему ясно понять, что нет никаких «если».       Взгляд Дилюка смягчается, и Кэйа убирает свою ладонь.       — Конечно, я хочу, – боги, он звучит так-       Так уверенно, и Кэйю пронзает то же чувство до глубины души. Потерянный, застрявший на долгие годы, но когда Дилюк снова прижимает его к своей груди...       — Я скучал по тебе, — бормочет в плечо Дилюка, и его руки цепляются за его бока, как будто он действительно может улететь, если отпустит. Дилюк крепче прижимает его к себе, свернувшись калачиком на изгибе шеи, а дыхание призрачно согревает кожу Кэйи.       — Не убегай, и тебе не придётся скучать, – звучит довольно упрекающе, граничаще с поддразниванием, но Кэйа принимает это. Соглашается с этим. Ему это нравится, ведь Дилюк здесь, и он чувствует, что, вроде как, заслуживает этого, и больше не заинтересован в побеге.       — Больше не убегать, — соглашается Кэйа. Обещания, настоящие. (И на этот раз он намерен сдержать это обещание.)