Но слёзы - не слабость
9 января 2022 г., 07:55
«Иду по снегу, он хрустит…»
- …яш…«А может мои кости…»
- ...ишишь чт…«Я так замерзла на морозе…»
- …ел? - наушники были резко вырваны из ушей, а в затылке, от хлопка по голове, мягкой волной пробежала внезапная боль, постепенно переплывающая на виски. Неприятно, но заслуженно. Никто не любит, когда его нагло отказываются замечать. Причём невинно смотря в глаза, создав видимость того, что слушаешь собеседника, хотя мысли в этот момент совершенно в другом месте, возможно, даже в другом времени. Никто не любит оставаться незамеченным. Тем более Пятифан. Тот, кого Бяша, вообще-то, никогда не стал бы намеренно игнорировать. Только не его. - Да ел я. Не парься, на. - Мне похрен, что ты там ел. Я говорю: ты совсем охуел уже, меня игнорить? - холодный взгляд и нахмуренные брови Ромы не сулили ничего хорошего. В такие моменты, парня можно было сравнить со свирепым, голодным волком. Серым охотником, смотрящим на тебя так, словно ты пытаешься украсть, отобрать его долгожданную, единственную в лесном округе, добычу. Хищник – не промах, он готов рвать острыми когтями твоё тело, прокусывать твою кожу до крови, пока не отобьёт то, что ему принадлежит. И если он успокоится – то это сама фортуна улыбнулась тебе своей ослепительной улыбкой. А если нет… - Да ладно тебе, расслабь булки, Бяш. Ты чего так напрягся? Не съем же я тебя. А то вид как у ягнёнка, - голос друга вновь вывел подростка из размышлений. В последнее время Бяша погружался в мир мыслей всё чаще и чаще. И там был отнюдь не радужно: не было ни грёз о светлом будущем, ни дум о вкладышах из жвачек, ни желаний выпалить очередную шутку, над которой посмеялся бы если не весь класс, то парочка одноклассников точно. Всё было туманнее, запутаннее. Как наушники, скомканные в кармане, или Новогодняя гирлянда, залежавшаяся в пыльной коробке на шкафу, ожидающая своего звёздного часа. - Ну вот, опять ты завис. Втюрился, что ли? Ну-ка, о ком ты там мечтаешь? - Я не ягнёнок, на! – резко выпалил бурят, наконец, наградив товарища ответом, - И не втюрился я. Просто… - Бяшя на минуту замялся, думая, что ответить. Сказать правду? Какую? Ту, что парнишка и сам пока не ведает и категорически отказывается принимать? Или ту, которая крутится в сознании, но будет выглядеть как бред детсадовца? Парень уже пережил те школьные времена, когда можно было похныкать о Чёрном гараже, о пережитом страхе, о ране на душе, которая со временем затянулась, но осталась гноиться огромным шрамом на сердце. Юноша уже не тот пугливый беззубый мальчуган, которого в дрожь бросает от одного упоминания о травмах детства. То, что было в прошлом – остаётся в прошлом. - Представил, как ты на выпускной пойдёшь со своим костылём. Прикинь, стоит красивая девчонка в красивом красном платьице, ждёт своего суженого-ряженого, и тут ты к ней подкатываешь на своих трёх: «Эй, я горячий старикан, не наполнишь мой стакан?». О, не-не-не, или так: «Я горячий инвалид, у тебя зачётный вид! Не смотри на мою ногу, оголяй свою… Берлогу!», - последняя рифма далась Бяше с трудом. По мере высказывания своих слов, бурят понимал, что зря он так подтрунивает над брюнетом. Рома не любит быть слабым, беспомощным, а тут - откровенная шутеечка о его «ахиллесовой пяте». Это ведь могло…задеть? Ударить под дых некогда бесстрашного и грозного хулигана. - Догнал бы и уебал костылём в рожу. Беги, пока цел. У меня три ноги, я, считай, уже победил,- черты лица Ромы смягчились, а на лицо легла добродушная улыбка. Не тот насмешливый оскал, который пугал всех младшеклассников, одноклассников, а порой и учителей доводил до лёгкой дрожи в коленях, а смущённо приподнятые уголки чуть приоткрытых губ. - Ого, да ты прям собака-улыбка, на! Я и забыл, что ты умеешь улыбаться так… «Тепло» - пронеслось в сознании, но Бяша проглотил это слово. Мало ли, друг обидится на такой недокомплимент, подумает, что улыбается по-девичьи, и вернёт себе ту отстранённую ухмылку как символ силы, служащий и мечом, и щитом от внешних переживаний. Может быть, брюнет и чувствовал себя защищённым, пряча искреннюю улыбку от всего мира, но буряту хотелось бы самому защищать своего друга. Не давать ему откладывать чувства в сверхпрочный сейф, а самому побыть надёжной бронёй. Лишь бы только видеть улыбку Пятифана. - Брешешь! Мы ж вот, недавно после экзаменов с тобой смеялись. Когда Лёшка из параллели в школку пьяным притащился. Все цветы заблевал, там, даже на Лилию Павловну попало. Во, полил цветочек! - Правда? – решил уточнить Бяша. К его удивлению, мозг напрочь отказывался воспроизводить картинки из памяти того дня. Моменты даже расплывчато не всплывали в голове, хотя, бурят уверен - такой "фурор" он точно не смог забыть. На мгновение мир вокруг погрузился в чёрную бездну, но тут же резко приобрёл свои краски обратно. Они не являлись настолько яркими, но по сравнению с темнотой, промелькнувшей в глазах, были живыми и тёплыми. Как солнце летом, как батарея зимой, как улыбка Ромы в любое время года. - Ну да. Она так смачно матюкнулась на весь коридор, а потом долго просила прощения за то, что непедагогично вышло. Ты ж сам видел. Забыл, что ли? - А-ага, забыл, на! Глупая башка, дырявая. «Я бы не забыл твою улыбку», - вновь промелькнувшая мысль, оставшаяся в разряде «невысказанных». - Да ладно ты, забей. Пойдём по домам, сварганим что-нибудь, – от предложения Ромы было тяжело отказаться. Тихое урчание в желудке только подталкивало на скорейшее согласие, одобряя идею парней. Одна мысль о еде – и тут же в голову приходит столько приятных ассоциаций: картинок, запахов, тактильных ощущений, вкусов… Всего и не упомянешь. - Можно к тебе в гости? – спросил Бяша напевно, так, как у него звучало в, кажется, недавно скачанной песне. Она не пользовалась популярностью в их посёлке, особенно у таких «чётких пацанов», но Бяшу очень зацепили сначала текст, затем мелодия и звучание. Музыка вызывала непонятые, пережёванные, липкие, как жевательная резинка, эмоции отчаяния с неким чувством смирения. На ум сразу приходит слово «упокой», но бурят старается оттолкнуть его. Он, честно, пытается отогнать мысли о том, что эта песня очень сильно подходит атмосфере, царившей несколькими годами ранее: когда люди пропадали в никуда, когда доска объявлений в школе была завешана фотографиями потерянных детей, когда их утягивало в вечный могильный сон нечто уродливое. Нечто, что не достойно называться «человеком». - О как, ну пойдём. Шнурки не в стакане, можешь с ночёвкой. Парни шли не спеша. Бяша специально замедлял шаг, чтобы не заставлять друга чувствовать себя неловко из-за неспособности идти быстрее. Костыль, при каждом шаге его владельца, стучал по мелким камням, изредка отталкивая их с места на место. Пятифану никак не шло это приспособление. Оно отталкивало его от себя, желало выпорхнуть из рук парня, но насильно подчинялось чужой воле, оставаясь бездушным предметом. Но даже сейчас Рома был сильным. Смелым, как волк, попавший в охотничий капкан. Решительным, как волк, прокусивший себе лапу, чтобы выбраться. Настойчивым, как волк, ушедший на трёх здоровых лапах, зато живой и свободный. Рома был, есть и будет сильным. Всегда. «Погодите. Был?» - Ром, а как ты на костыль-то встал? С дерева свалился, на? – подростки не прошли и половины пути, как тут же один из них остановился. Рома недоумённо уставился на друга, вопросительно изогнув бровь. Он задавал немой вопрос: издевается ли Бяша сейчас над его уязвимостью, решил как-то гадко подшутить или же просто играет дурачка? Зачем он собственными ногтями царапает засохшую корку их общей раны? Для чего она будет кровоточить? - Давай не будем об этом вспоминать, - Пятифан отвёл взгляд на дорогу и продолжил свой путь. Бурят же кротко пожал плечами, решив не приставать к товарищу. Отойдёт немножечко, привыкнет - и сам расскажет. Однажды, Бяша уже сталкивался с подобным поведением друга. Речь тогда о войне зашла, плавно перешла к отцу, а потом резко оборвалась на грубой ноте по инициативе друга. Не нравилось ему так открываться. Но постепенно, потихоньку время проходило, и вот Рома уже спокойно говорит об отце Петрову. Эх, давние времена, тяжёлое начало их многолетней дружбы. В узких глазах вновь помутнело. Мир покрылся чёрными пятнами. Словно неуклюжий писатель разлил чернила на всё вокруг, что окружает подростка, превратило в тёмное царство. И опять – вернулись яркие краски. - Прикинь, меня глючит. Мир то включается, то выключается в глазах, - зачем-то произносит Бяша вслух, но настолько тихо, про себя, что Рома даже перешёптывания не услышал, продолжая думать о своём, слегка нахмурив густые брови. После странного вопроса бурята, парень заметно поник, погружаясь в воспоминания против своей же воли. Прогулка по вечернему лесу, недалеко от дома, с их новоприобретённым, если можно так назвать человека, с которым дружишь уже два года, другом – Антоном и его младшей сестрой – «Цыплёнком», как часто проговаривал Бяша, - Олей. Снег, днём навалившийся огромными хлопьями, лежал пуховым одеялом на продрогшей земле, ветер щипал нос и щёки, придавая красноты, но ребят это никак не останавливало. Хотелось беззаботно поиграть в снежки, слепить снеговика, просто насладиться дивной зимой, которой подростки были лишены несколько лет из-за смуты, страха и тревоги. Маленькая Олечка радовалась больше всех – она не впервые проводила время с Антошей и его друзьями, но это было лишь домашнее времяпровождение, а вот побродить в лесу, пусть даже не так далеко, возможности не было. К тому моменту – с Ромой уже был его верный спутник – костыль, к которому парень уже, как два года, привык. Великое счастье – осознать, что такая «уязвимость» не делает тебя самого уязвимым или неправильным, особенно, когда рядом есть такие верные товарищи, которые и бегать тебя подначивают, и поддерживают, да так, что ты как рыба в воде, а не зебра в дупле. Разве Бяша не помнит, как катал Олечку на разноцветных санках, разогнавшись, случайно убухал девочку в сугроб, но лишь посмеялся над сходством младшенькой с йети? Смеялся, кстати, не над Олей, не по-хулигански, а вместе с Олей, по-дружески. Не помнит, как Антон закинул за шиворот снег Ромке, а потом Цыплёнок, Ягнёнок и Волчонок дружно мстили Зайчишке, объединившись и закидав его снежками? «А как я в снег грохнулся, а он протянул руку, но свалился и придавил меня - тоже не помнит?» Довольно смущающее воспоминание, о котором невозможно вспоминать без тени смущения. Восьмой класс, дети были, такую ерунду творили, но именно в тот момент чувства были такие чистые, настоящие. Взрослые. Без всякой пошлости, которую Ромка смотрел на дисках родителей по ночам, а простые, невинные. Видишь так близко лицо своего лучшего друга с детства: того, кто был с тобой во всех передрягах и получал заодно с тобой; того, кто бегал и искал подснежники в лютый мороз, потому что тебе резко захотелось девочке в любви признаться; того, кто всегда сигаретами делился и конфеты приносил, когда первая скрипка отказала в чувствах; того, кто с тобой песенку из «Утиных историй» подпевал и даже диск отдал, просто так, без причины. Видишь – и поцел…Обнять хочется. Пятифан тогда это и сделал. Обхватил медвежьей хваткой вокруг шеи друга и не вставал. Бяша бился сквозь улыбку, шутливо, и слабо, но потом сдался – чего с Ромки взять? В силе он точно проигрывает. Совсем близко раздаётся заливистый смех брата и сестры, возносится далеко в небо, проносится вокруг каждого деревца, закрадывается в сердце мягким облачком, как отрывочек очень приятного воспоминания. « -Не боишься вместе со мной заболеть? -Будем болеть вместе. На пару, на! » Смех Петровых сменяется на громкий злой лай пса, и Рома вырывается из плена памяти. Бяша молча, с оттенком удивления, выражающимся в его выпученных глазах и приоткрытых губах, смотрит на дом своего друга, а потом на самого парня, и прожёвывая губу, немного растерявшись, спрашивает: - Ты ж собак не любишь, на. Когда пёселя успел завести? - Тише, Бяшка, тише! Свои пришли, свои! – кричит Пятифан в сторону дома, обращаясь к животному, и лай постепенно глохнет. Заслышав голос хозяина, пёс заскулил, скребясь когтями о ворота, пытаясь прорвать деревянную преграду, чтобы увидеть родное лицо. Рома вытягивает мозолистую ладонь, прося Бяшу подождать на улице, пока уводит питомца для безопасности своего друга. Как бы ни было велико желание походить с парными увечьями, как настоящие пар…друзья, брюнет не желал своему товарищу проходить стадию «смирения» с гипсом, прививками, повязками, лекарствами и прочей врачебной тарабарщиной, необходимой для здоровья. Всё же Рома уважает дружбу. - Заходи, давай. - Ты назвал щеночка в мою честь? Отпад! Был бы тёлочкой – потёк бы, на! - Не растекись тут, тёлочка. Слизывать не буду, - парни прошли в дом, разуваясь на пороге. Бяша помнил, что каким бы распиздяем его друг ни был, его родители всегда держали всё в чистоте и порядке. Удивительно, но самой чистой была комната самого Ромы – всё было аккуратно сложено и лежало на своих местах. Разве что нычки сигарет и спрятанный под матрасом нож-бабочка были элементами этакого скрытого беспорядка, бунтарства подростка против вечного «чистоплюйского» контроля. В этом была особенность друга – Пятифан совмещал в себе опасность, таинственность, грубость, которые никак и ничем нельзя было оправдать, и порядок, прямолинейность, смелость, умение не прогибаться ни под кого, отстаивать свою точку зрения. - А вообще, пинать пёселя и представлять, что пинаю Бяшку очень весело, - добавил Рома, криво улыбаясь, уже той самой привычной для всех вокруг, ухмылкой. Бяша аккуратно повесил куртку на знакомую вешалку за капюшон, потому что мать со школьных времён так и не зашила ему порвавшуюся петельку, откладывая всё на потом, завтра, на следующей неделе, никогда. И встрепенулся, желая как-то едко ответить на такое серьёзное заявление. - Живодёр хренов, на. Бяша к нему всей душой липнет, оберегает, любит, щеки облизать готов, а он жопой в лицо харкает. Не по-пацански. - Значит, настолько любишь, что щёки облизать готов? – коварная ухмылка Пятифана стала ещё шире. Наблюдать за озадаченным Бяшей было очень комично, тот аж подпрыгнул от возмущения. Его нос слегка вздулся от осознания двузначности сказанного, а глаза нервно забегали по всему вокруг, не в силах остановиться на взгляде напротив. Рома вспомнил себя перед спором с Антоном на полароид. Его друг тогда тоже что-то глупое выкинул про штаны, а он ответил ничуть не умнее, поставил себя в неловкое положение, но виду не подал, сдержал важность. Бяша после этого долго подкалывал, строил теории о невозможной и безумной любви Ромки и Антона, говорил о том, что противоположности притягиваются, и чушь про пополнение в голубые ряды. Рома не пидор. Рома любит красавицу Полину, которая с его другом очкастым начала мутить, но он не завидует. И даже не ревнует, прошла та стадия разочарования в собственном великолепии. Но вот если б Антон так из-под носа его лучшего друга увёл бы, то Пятифан без раздумий втащил бы четырёхглазому в нос, а потом и ножом в печень – никто не вечен. Но это ж друган, он должен быть рядом. - Н-нет, я-я-я…Я про пса вообще! С чего вообще ты решил назвать именно так? Почему не Жулька или…Или Рекс? - Жулька – это сучье имя, а Рекс – не подумал. Мы ж вместе кличку псине выбирали. Пиздишь мне тут? - Да не помню я! Забыл. У всех бывает, - эти слова сказать вслух можно. Проронить хоть тысячу фраз о том, что всё из головы вылетело будет гораздо легче, чем подробно и понятно объяснять лучшему другу, что ты нихера не помнишь о его собаке-тёзке, о костыле. О том, что мир опять мигнул тёмным светом, насыщеннее, чем в прошлые разы, Бяша также умолчал. «Похоже, реально не выспался. Если б дома ночевал, то по-другому бы было». - Забабахаешь офигенную яичницу! – воодушевлённо заявил Рома. Изначально это планировалось как вопрос, но брюнет и сам понимает, что Бяше абсолютно не важно, что они будут есть и пить, главное – набить свой вечно голодный желудок. До того, как мать его лучшего друга умерла, он нередко приходил в школу не поевший, не выспавшийся, не помытый. Весь помятый, как обёртки конфет Антона, унылый, как лицо Бабурина, с улыбкой, но ужасно уставшими глазами. За многие годы дружбы Пятифан научился определять настроение друга по свечению чувств в его глазах. Была в них какая-то изюминка, по которой Ромка мог легко вычислить, действительно ли Бяша улыбается или опять налепил маску улыбчивого дурачка. Но после известия о кончине матери, Бяша…. «Так…А как он пережил смерть матери? Что он тогда сказал? Как…Где он был? Пиздец, сам всё забыл, ещё и на другана пёр», - нагнетающие мысли заполонили разум Ромы, пока гость доставал всё, что нужно для приготовления еды. Он хорошо ориентировался в доме друга, частенько был тут, поэтому чувствовал себя свободно, словно в родном жилище. - Не прячь глаза, я уже знаю. Мне все надоело… - напевал бурят песню, которую ему не дали дослушать до конца. Слова въелись на подкорку мозга похлеще, чем стихотворения в школе и заученная песенка из любимого Ромкиного мультсериала «Утиные истории». Как самая профессиональная кухарка, Бяша налил растительное масло, покрутив сковороду для равномерного распределения, и терпеливо ожидал, когда можно будет разбить яйца. - Чего ты там бормочешь? - Не, просто песенку вспомнил. Не забивай голову, беспонтовая, просто в голове заела, - отмахнулся бурят, внимательно наблюдая за шипящими капельками масла. Разбив яйца, парень выкинул скорлупу в мусорное ведро, а затем немного посолил, с надеждой на великое чудо своей руки, которая «никогда не пересаливала, всё съедалось». Каждый раз приходя к Роме в гости, он готовил что-то поесть обоим. Получалось не так вкусно, как у матери, порою вовсе не съедобно, со скорлупными кусочками. Реакция Ромки была разной, однако он ни разу не гнал гостя из дома и не отправлял его обратно к себе, в окружение пьяных тел и сплошных скандалов. Был такой случай, когда отец настаивал на том, чтобы Рома поскорее проводил домой своего чёрт-возьми-почему-он-опять-припёрся-у-него-что-нет-своего-дома-гостя. Мужчина, судя по всему, был не в лучшем расположении духа, и когда услышал отказ своего чада, с такой силой стукнул кулаком по столу, что плечи Бяши, нашедшего убежище от домашнего ужаса в соседней комнате, дрогнули, а в висках заколотило жгучее чувство вины. Парень знал, что является частой причиной ссор лучшего друга с предками, но времени задумываться об этом не было. Бурят был слишком занят, убегая по снегу в рваных тапках, что валялись на пороге, в сторону дома друга, подальше от гниющего запаха перегара, матерных проклятий и пьяного сброда. После озвученных слов отца, у Пятифана заныли старые, уже прошедшие синяки, а следы от ремня заполонили тело огненным пламенем боли от одного представления, что может сделать рассерженный родитель. В тот момент Бяша не выдержал - взял инициативу в свои руки: вежливо попрощался, вышел за ворота своего временного "приюта" в свой личный кошмар. Домой он так и не пошёл. Страх за себя переборол чувство холода и голода. Ничего не оставалось, кроме как шастать по улицам ночью, испуганно оглядываясь и тихо блея из-за причудливых образов Чёрных гаражей и детей в странно-пугающих масках. А потом его нашёл Рома. Просто шагал к нему навстречу со стеклянными глазами, подрагивающими руками, и скрытой под одеждой болью. Неподчинение возымело свою плату. Желание помочь осталось рубцами в памяти. Тогда сильный Ромка, гроза всех школьников, сам выглядел напуганным, маленьким мальчиком, но упорно сдерживал слёзы внутри. Мальчики – не плачут. Мужчины не ревут. « -Нахер взрослых, на! - Нахер взрослеть!» И весь мир остановился. Забылся. Потерялся. Лишь чувство терпкого тепла чужих рук, крепко обнимающих, окольцовывающих защитой от всего зла на свете. Никто не обнимал Рому так сильно, с остервененным желанием забрать всю боль себе. И вся ночь была только их. Глупые разговоры о звёздах, сплошные маты о стерве Катьке и её мамашке-истеричке, о странном прыщавом поросёнке, вбивающемся в их компашку, о красивом голосе Полины (Бяша тактично молчал, но внимательно слушал), и о жизни, которая дермовее дермового дерьма, но надо держаться. Но это всё было в прошлом. Сейчас не было ни строгого отца с звякающей бляхой ремня, ни невменяемой матери, лежащей в окружении бутылок и пьяных тел. Сейчас были только Бяша, Рома и ароматный запах приготовленной яичницы, так и просящейся поскорее в желудок. За окном ложилась тёмно-синяя пелена. Небо теряло свои оттенки, дарило их уходящему за горизонт огненному светилу. Оно прощалось медленно, торжественно, обещая вновь взойти на свой престол завтра. Подарить свет планете, посёлку, лесу, людям. Наступала ночь. Изящная, как чёрная кошка, и пугающая, как заставка телекомпании ВИD, она застилала всё своей темнотой и неизвестностью. Лишь звёзды, далёкие-далёкие горящие шары, разбавляли тьму своим редким мерцанием. - Бяша, спасибо. - Что? Чего ты это так внезапно, на? Чё, на розовые сопли потянуло? Ой, Ромашечка, возьми этот золотой платочек, тебе сопельки подтереть надо. Ой, у меня тоже сопля побежала, фу, розовая! Срочно платочек! – кривляния бурята были настолько живыми, что Рома не сдержал смеха. - Иди нахер, пиздюк. - Ой, меня послал Ромео, что же делать, о нет, Ромео, почему же ты – Ромео? – Бяша и сам проникся своей умопомрачительной игрой, по-женски прикладывая ладонь ко лбу, и откидываясь назад. - Смотри не умри от переизбытка чувств, чудик. - Ромео, от тебя моё сердце безразлично тлело! – продолжал Бяша, прижав руку к груди, в области сердца. Наигранное изображение боли сменилось настоящим болезненным покалыванием. Мир вокруг стал сиять тёмными пятнами так, словно одновременно в разных частях планеты образовались черные дыры, засасывая всё, что находится вокруг. Больно. Так больно не было ни разу. Ни тогда, когда мать прищемила руку собственному сыну дверью за то, что он разбил недопитую бутылку, ни тогда, когда старшеклассники решили оставить клеймо на животе бурятёнка, потому что «узкоглазый урод не должен учиться с нами в одной школе», и даже боль от испытанного ужаса в Тёмном гараже не сравнится с… - Что? Что ты сказал? Безразлично тлело?...- глаза Ромы расширились от ужаса, от осознания, от ужасного осознания, окатившего его паническим страхом. В голову набатом били женские крики, трескающие звуки огня, и прокалывающие насквозь разум, мысли. Воспоминания сильнейшим градом пробегали бегущей строчкой в обратном порядке. Обгоревший труп бурятки. Причина пожара Роме была неизвестна, но горечь обиды на сердце осела тяжёлым камнем. Женщина так не увидела красивую розу, выжженную паяльником на деревянной шкатулке. Не хватало внутренних сил, а может был недостаток совести, чтобы открыть давний подарок родного сына. Он, кстати, также истлел в языках пламени. А ведь Бяша старательно учился у Антона рисовать красиво и аккуратно. Пьяная вечеринка с Антоном, Лёхой и остальными пацанами. После экзаменов они имеют полное право выпить и расслабиться. И плевать, что кто-то всё сдал, а кто-то - завалил. Делая очередной глоток, остатки трезвого ума твердят Пятифану, что Антон, обнимающий Полинку, или Лёшка, поедающий на спор ложку с землёй - никогда не заменят неадекватных, но таких родных пьяных танцулек лучшего друга. Восьмой класс. Прогулка с Олей, Антоном и злоебучим костылём. Рома чувствует себя обузой, никчёмным слабаком, но не может отказать многочисленным мольбам Олечки, и всё же выходит погулять ненадолго, с торжественными обещаниями тёте Карине "вернуть её детей в целости и сохранности" и "приходить почаще в гости" под недовольные восклицания Антона: "Ну, мам, я уже не маленький!". Прогулка проходит весело, но шепелявого "Цыплёнок!" не хватает всем троим. Горячий язык прошёлся по щеке, оставив неприятное ощущение. Рома сразу же протирает ладонью противную липкость и отпихивает от себя настырное, чересчур охотливое до ласки, животное. "И зачем только отец тебя припёр, шавка блохастая?" - сквозь зубы злобно шипит мальчик. А маленький пёс опять доверчиво липнет. Дружелюбно машет полуоблезлым хвостом, резво скачет вокруг Пятифана, без единого желания укусить. Щенок высовывает розовый язык из пасти, в которой не хватает несколько зубов, и Рома вдруг всё понимает. Рома открывает глаза. Слышит плач матери в коридоре. Отец не плачет, держится, хотя взгляд трещит по швам и ломается при взоре на искалеченную ногу сына. Главное, что жив. Похуй на боль в ноге. Мальчишка не любит быть слабым, поэтому видя, как слабеет самый сильный человек, обещает себе никогда не плакать. Он не даст чувствам побороть его силу. Потом его навещают Антон и Полина, со слезами счастья, обнимают, сообщают, что тьма покинула их посёлок. Преступник пойман, казнён, расчленён, расстрелян, четвертован (последние четыре пункта выдумывает сам Рома, но искренне надеется, что один из них правда). Лучший друг ни разу не приходит в больницу. Пятифан не плачет, но чувствует неладное. Внутри него взрывается сердце. Парень подскочил со стола, наплевав на упавший в сторону костыль, к дрожащему в судороге другу, крепко сжимая его в объятьях, пытаясь удержать, согреть, приободрить, спасти, защитить – и всё это вместе. Бяша чувствовал, как пульсирующая боль в сердце не исчезала ни на секунду, не притуплялась, не замедлялась. Она охватывала тело, проникала под кожу, плыла по венам острыми иглами, и всё по кругу, бесконечно. - Дыши, пожалуйста, дыши, Бяшка, блять! Что с тобой? Воды? Блять, ты холодный! Держись, мужик, сейчас тебя подлатаем, бушь как новенький! Терпи! - Ром... Я не смогу, ты только сам держись, на! - Нихуя подобного! Я сейчас, нам надо только позвонить, позвать кого-то, врачи, родители, держись, Бяш, ты ж не баба, ты справишься! Ты-т-т-только... – пальцы дрожат от бессилия, глаза беспорядочно бегают, мысли рассыпаются и не могут собраться в кучу. Что это за паническая атака? Раньше таких не было. Нет, были, но не такого глобального масштаба. Почему Бяша бледный, совсем обескровленный? Как это остановить? - Сука! Что с этим злоебучим телефоном?! - Рома, - шёпот Бяши был тихим, еле слышным, но среди этой суматохи, страшной трясучки, паники, он звучал внятно, понятно, и как всегда, с шуточной ноткой оптимизма, сохранившейся с детства, - Ты же уже понял, да? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. -Я умер, Ром. Рома чувствует, как сердце на секунду сбивается. Тяжёлый молоточек сдавливает орган, превращая в кровавый фонтан, который вот-вот польётся сквозь рёбра. Рома чувствует, как улыбка его лучшего друга режет ему лицо. Она как стекло – разбитая и острая. Мелкие кусочки не собрать воедино. Рома чувствует, как потухает всё вокруг. Всё вокруг теряет смысл, приобретает гниль, ненужность, ненависть юного парнишки к поганому миру. - Что ты такое говоришь? – слова выплёвываются с отчаянной злобой от непонимания ситуации, её абсурдности. Умер? Что значит умер? Лежит под тонной земли, поедаемый червями, спит вечным сном, без дыхания и движения? Но Бяша – здесь, перед ним. Руку протяни – почувствуешь кожу. Холодную, но всё же человеческую, настоящую. Не облезлое до кости, содранное до мяса, месиво. - Я-я...Я не помню ничего. Ничего, про что должен помнить, ну, если я жив, на. Я и сам не понимаю. Я не помню, как вырос, как мы закончили шестой класс. Откуда у тебя этот костыль, когда в последний раз был у себя дома, - подросток говорил быстро, проглатывая некоторые слова, ощущая их на вкус. Это было горько, неприятно, непонятно. Жизнь после шестого класса была покрыта чернотой, как та самая ночь, которая сейчас стояла за окном, как тот самый гараж, который был проклятьем мальчишки, как то нечто, которое сохранилось последней картинкой в памяти юноши. - Пиздец. Ты сам себя слышишь? Кукухой тронулся? Мы с тобой гуляли по лесу с Антоном. Ты катал Ольку на санках, ёбнулся на меня, притащил мне полудохлого беззубого щенка, потому что твоя грёбанная мамаша не запустила тебя в дом, и… « - Тоха, а где Бяшка? Я тут чуть не помер, а этот баран даже навестить не может? Ну друган, ну удружил. - Бяша умер, Ром. Спасли только тебя. » - Я умер. Умер! Я пропал в середине последней четверти шестого класса. Как Катька, как Семён, как остальные. Сдох, как бездомная собачонка, на! Я не гулял с вами, никого не катал. Это был не я. Я не успел дожить. - Не шути так. Прекращай говорить, будто ты приёбнутое приведение! Глаза нещадно слезились. Хотелось выбить всю боль из тела, из души, и организм почему-то посчитал, что слёзы – отличное решение проблемы. Но Роман Пятифан сильный – он никогда не плачет. Никогда. Ведь мальчики не плачут, мужики не ревут. - Ну иди сюда, ныкса! Чё ты разнылся-то? Ты же сильный, на! Ты всегда меня девчонкой называл, а тут сам расчувствовался, - и вновь объятья. Те самые, которые были несколько лет назад, когда избитый мальчишка сбежал из дома, подальше от гнева отца. Те самые, которые по-летнему согревали холодной зимой. Те самые, которых больше никогда не будет. - Ты это, не обессудь, что я к тебе не пришёл тогда. Я ж не знал, что ты терь на костыльке будешь. Да и сам помер и не понял. Помнишь нашу ночную тусовку? Её я запомнил бы по-любому! Даже если б умер раньше, чем она настала. Вот бы дружить с тобой в следующей жизни, чтоб повторить всё. Спасибо тебе, на. Ночная тишина. Темнота. Одиночество. Мальчики – не плачут. Мужчины – не ревут. А сильный Рома заплакал.
