Can't

— Она не виновна! Не виновна! — в истерике выкрикивает Ботан, сжимая трясущиеся кулаки.       Он сжимается, так сильно, словно с макушки обливают горящим кипятком, и пытаюсь словно научиться дышать вновь. Лёгкие отказывались функционировать, и вдыхаемого воздуха становилось всё меньше и меньше… В груди так больно, как не было ещё никогда. Новое необычное чувство, вонзается в нежную и незакалённую душу острым ножом, и самым кончиком оно проходится по сердцу, без того изрезанному, истекающему кровью, сгнивающему…       В голове хохочут голоса, разные-разные, сливаются воедино, и их так мучительно слышать сейчас. Точно насмехаются над его горем. А он не может собраться и прогнать их, эти причудливые голоса.       И под их веселье он сходит с ума. Мозг больше не работает. Он не может справиться со своими же мыслями, они плывут холодными тягучими и тёмными тучами. И сознание лишь бессильно смотрит в затянувшееся в считанные секунды небо, растворяется в наступающей темноте, рассыпается, как крупа…       Да это полная нелепица!.. Ложь, Фальшь, неумелый обман. Цирк. Красочное представление. И всего-лишь выдумка глупенького и растерянного Ботана. Всё происходящее ему мерещится. Да. Так и есть.       Да и в жизнь такого быть не могло, матерью клянётся!..       Из глаз в одно мгновение хлынули горячие слёзы, что его тело внезапно содрогается, а он сам сквозь пелену слёз видит лишь мутные силуэты сидящих в зале. Серьёзных дяденек и тётенек, ни на секунду не изменившихся в лице. Не удостоившие Ботана даже холодным взглядом.       Тут тебе не цирк с красочным представлением.       Ботан только трясётся в беззвучном гневе, в отчаянии, совершенно бессильный. Сейчас одним-единственным словом его можно сломать, словно соломинку, и он ловит себя на мысли, что зависим от каждой мелочи.       Ботан, который через всего каких-то несколько минут свободно может на долгие годы утерять самое главное богатство жизни. И оно, которое согревало его в нужную минуту, которое понимало его лучше других, которое хитро улыбалось, так приторно… А сейчас тяжело опирается на ледяную поржавевшую решётку.       Оливия в полной невозмутимости наблюдает за судьёй, за тем, как залу что-то сообщают, все что-то внимательно слушают… И дышит размеренно, не спеша, и в потрескавшихся ладонях перебирает свои же пальцы, и время от времени кривит ядовитую улыбку. Но смотрит прямо, взгляда не опускает. Не посмеет опустить.       Кажется, насколько она бесстрашна в такую роковую минуту и бесстрашен её вид, однако внутри царит безмолвная пустыня. Все чувства сожжены. Ум услужливо намекал ей о том, что это – её последние мгновения на свободе. Наслаждайся, чёрт возьми!       Она презрительно щурится.       Внутри Ботана кипит, что-то кричит, срываясь на душераздирающий вопль, а он просто горько рыдает, закрывшись руками, опускает резко потежелевшую голову в изгиб локтя.       Однако в тьме сразу же вырастают сожженные, разбитые и разграбленные здания, что один только их вид внушает в душу чистый и неестественный страх. Обеспокоенные лица, вспыхивающие и бесследно исчезающие друг за другом, такие несчастные, лица простых и абсолютно невинных людей, кричащие о помощи лица, а иногда молчаливые и испуганные. И грубые мутнеющие силуэты людей, толпы обескураженных безумцев, что с криками разбирали разграбленное оружие. Что безжалостно поджигали и без капли стеснения обворовывали банки, магазины, кафе, вокзалы… Что избивали невинных людей, точно все берега разума у них стерлись. Что не боялись ничего. Лиц их не было видно, и судить их зверские поступки до сих пор слишком сложно, однако они бесстрашны. Жестоки. И они победно ликуют, когда очередное преступление выворачивается им боком.       И не верится, до самого последнего удара сердца не верится, что среди них стоит Оливия. Что она такая же. Бесстрашная. Жестокая. И победно ликующая, обходящая стороной примитивные моральные правила и закон.       Ботан отлично ощущает на себе прежнюю панику, прежний шёпот, мертвецки тихий, и панические крики, что раздирали горло той дурной ночью.       Помнит, как резкой хваткой грубо притягивал Брайна за шиворот, а рука предательски тряслась от любого даже случайного хлопка на улице… — Где Оливия, — шипит, чувствуя под собой тело Брайна, а в глазах внезапно редеет, что земля уплывает из-под слабых ног.       Брайн был ни в чём не причастен, да и самого неизменная тревожность одолевала ещё пуще прежнего.       И сам Ботан, похоже, сошедший с ума, не осознающий себя, отлично понимал это. Однако вся сотовая связь была обрублена уже как несколько часов, а Оливии, его Оливии, не было дома. Она ушла за мандаринками, на секундочку убежала.       Ботан зло бросал бестолковый мобильник в стену, со всей яростью и болью, падал на холодный пол, взревел, проходясь рукой по волосам. Оливия Стар… Найдите Ботану её, и в один миг ему станет безразличен весь мир, и он прижмёт её к груди сильно-сильно, никому и никогда не отдаст…       Кто же знал, что Оливия оказалась по ту сторону баррикады.       И эта жестокая картина той ночи никак не выходила из головы. Холодный голос диктора, просящий граждан оставаться дома, мигающее окно на экране «Нет сигнала. Только экстренные звонки». А что, если номер Оливии – это единственный его экстренный звонок?!       Именно тогда время словно замедлилось. Словно кто-то давил на часы, и каждая прожитая минута отдавалась в ушах, предательски медленно ползла… За неё одну, за шестьдесят секунд проходил год.       Ведь эта ужасающая картина, кровавая, жестокая, чудовищная и варварская, никак не склеивается для него с ней самой, с Оливией. Вот этой девушкой, что он сейчас видит сейчас в запотевших очках. Кажется, он знал о ней слишком много, чтобы искренне и безвозмездно доверять. Чтобы любить бездумно. Чтобы бороться за её счастье, наплевав на своё.       Её сухие тонкие губы, карие глаза, наполненные чем-то необычным и столь родным, свисающие с плеч чернеющие кудри… С той, которую он так нежно целовал, чувствуя бешеный стук её гулкого сердца, сладко шептал на ушко чистые слова любви, ласкал сухие запутанные волосы, когда та вздыхала у него на коленях… Такая дерзкая, сильная, но она не могла, чёрт возьми, не могла!       Рядом стоял Брайн, весь поистине разгорячённый, нервно ёжился на стуле, а на его лице нельзя было ясно распознать эмоции: он пустым взглядом смотрел на Оливию, затем окидывал им же содрагающегося Ботана, не смел подойти. Молчал. Тоже не сказал ни слова за всё время, опускал взгляд, обдумывая. И, наверное, также как и Ботан, пытался нащупать какое-то острое и горькое чувство в душе. Смотрел на Ботана, с правдивым недоверием, с пренебрежением, однако такой растерянный и твёрдый одновременно. Словно у него в глазах плескались совершенно противоположные чувства, но каждое из них давило всё больше, а затем отпускало.       Ботан рвано дышал, глядя прямо ей в глаза, темнеющие от злости, а взгляд Оливии всё тяжелел с каждой секундой. Тоже встретился с очами Ботана. Её ресницы подрагивают, синеющие губы поджимаются, и она привычно молчит. Говорят только взгляды. Ботан не слушает происходящее, стараясь в последние волнительные мгновения понять её. Просто понять, прочувствовать. Найти ту самую истину, чтобы это всё оказалось неправдой, чтобы он поверил в своё безумие. — Не могла, — шепчет Ботан, еле шевеля губами. Сильнее сжимая скользкие ладони. Поток слёз прожигал ему лицо, словно по щекам протекали не солёные слезинки, а горячая, рыжая магма. Оно мертвецки бледное от страха. Что будет впереди?       А та читает по губам. Читает, и ничего не отвечает. Она молчит, и не имеет права говорить. Она отлично знает, что стоит за её спиной.       А Ботан поистине безумно и бездумно любит её, что готов оправдать за любой совершённый, даже самый скверный грех. Любое совершённое преступление. Даже такое грубое.       Понимает в самой глубине души, что она – самая настоящая преступница, что она – предательница, изменщица, не заслуживающая пощады, но чувство неостанавливаемой любви обнимает во лжи самому себе.