Часы, ещё одни часы и профессор Беркетт

      Лоуренс, дорогой Ларри, он же профессор Беркетт, по своей непростой натуре, души не чаял в простых удовольствиях, а особенно — в опозданиях. Пусть почти десять лет учёбы на факультете филологии и научили его педантичности, приумноженный втрое опыт работы на нём же внёс свои коррективы. Да, те, кто говорят, что какая бы то ни была власть малость развращает, определённо правы, но в нашей истории этому суждению будет отведено далеко не первое место.       Однако сегодня профессор Беркетт опаздывал на лекцию по истории английской литературы вовсе не потому, что его мудрая голова была занята менее бренными вещами. И даже не из-за прелести поедания шарлотки на завтрак, выдавшийся поэтому очень долгим. И даже не из-за утренней дискуссии с соседом насчёт творчества Штрауса-сына, горячо любимого Беркеттом в частности после полуночи. Сейчас на незаведённом будильнике красовались пятнадцать минут девятого, а дорогой Ларри, как его называли дома, сложа голову на подлокотник софы, а руки крестом на груди оправлялся от неудобного для его возраста сна. Вчера они с миссис Беркетт были заняты визитом в Ковент-Гарден, но, забыв, насколько плаксивыми бывают отпрыски ранней осени, попали под ливень по завершении балета. Такси, конечно, разбирали, как виноградный сок во времена сухого закона, так что чете Беркеттов пришлось идти домой пешком. Результат — инфлюэнца миссис Беркетт. Как и подобает человеку, оказавшемуся рядом с простуженным, дорогой Ларри не спал до четырёх утра, а после отправился в гостиную, чтобы не будить супругу слишком рано. Сдержанно выругавшись, Лоуренс поднял своё тело, до сей поры окованное светской одеждой, и принялся неспешно собираться. Сегодня ему предстояло познакомиться с новыми студентами, что лет двадцать назад предало бы преподавателю волнения и трепета предвкушения, но сейчас интеллигентный цинизм профессора Беркетта пребывал в полной готовности стать вульгарным. Дело было в том, что преподаватель слишком много раз разочаровывался в Слове, а в какие-то моменты жизни даже проклинал всем сердцем годы изучения его свойств. Вера в незыблемую силу Слова, пожалуй, слишком многого ему стоила. И поэтому молодые люди, едва прошедшие испытание пылким шиллеровским слогом, по мнению профессора Беркетта, относились к своей науке слишком соответствующе.       Когда профессор оказался в коридоре и уже было вошёл в свою аудиторию, звук резвых шагов прервал его попытку открыть дверь.       — Беркетт! Да вы бьёте рекорды, всего десять минут! — мужчина лет пятидесяти с руками в карманах полосатых брюк вальяжно облокотился на стену и добродушно посмотрел на Беркетта.       — Старушка заболела. Ничего серьёзного, но этот проклятый дождь… нужно будет, кстати, не забыть заскочить к сапожнику, испортил выходные туфли, чёрт. Мэлори, сгинь с глаз моих, я вообще-то пытаюсь работать.       — Только человек, преподающий английскую литературу, может в одном высказывании уместить всю суть английских ругательств. Но что совсем уж не по английски, так это сетовать на погоду. Ну-с, удачи, друг мой.       Отрывисто похлопав коллегу по плечу, доктор Мэлори удалился так же бодро, как появился.       Нетрудно догадаться, что когда профессор Беркетт вошёл в аудиторию, она уже была полна студентов. Преподаватель степенно приблизился к столу, исключительно для антуража вынул из-за пазухи несколько потрёпанных книжек, если точнее, это были пьесы Шоу, стихи Китса и «Джейн Эйр» не лучшего издания. В общем, это было то, что первое с книжной полки попалось на глаза профессору Беркетту, когда тот, уже обутый, выбирал, что перечитать в обеденный перерыв.       Встав перед столом и уперев руки в бока, Беркетт принялся изучать взглядом своих новоиспечённых подопечных, прежде чем нарушить тишину. А ведь поводом к её нарушению была вовсе не лекция…       Где-то, даже не на очень примечательном месте, сидел бледный молодой человек. Выглядел он так, будто несколько недель ничего не ел, но при этом его большие умные глаза озорно блестели. Вдруг он достал из кармана жилета изящные часики, сверился со временем, слегка сдвинув брови в напряжении, и на этом закончил ритуал, спрятав часы обратно.       — Эй, вы! — послышалось из уст явно чем-то разгневанного Беркетта. — Да, вы, с часами!       Студент посмотрел по сторонам и направил на профессора взгляд, полный растерянности.       — Вы, видимо, думаете, что я не знаю, что опоздал. И вы решили мне это продемонстрировать. Что ж, браво. Вы наверняка из тех, кого больше всего заботит иной наряд, нежели наряд собственной мысли, ведь так?       Даже с места, где стоял профессор, было видно, как у юноши начинают дрожать руки и стискиваться зубы.       — Кстати, о вашем аксессуаре, что это за дешёвка? Студент вы или миллионер, раз уж решили украшать себя такой видной вещицей, как часы, делайте это со вкусом, в конце концов!       Стояла тишина. Все смотрели на мученика, каштановые кудри которого, казалось, тускнели с каждой секундой. Тонкие кисти содрогались всё сильнее, и, что самое ужасное, его большие умные глаза погасли, сделавшись (каждый, кто был там, подтвердит) почти бесцветными.       — Разве это мешает?.., — всё, что мог вымолвить тот претихим голосом. Беркетт явно не услышал.       — Ну, раз уж вы не торопитесь снимать с себя этого гадкого утёнка от ювелирного мира, мы вежливо перейдём к введению. Прошлый год должен был научить вас ценить поэзию и драматургию, а также заставить вас нагло сдёрнуть завесу рождения романа…       Беркетт, несмотря на недавно минувший отпуск, был в превосходной форме, и к нему потихоньку возвращалось желание продолжать преподавать. Студенты ему нравились. В таком приподнятом настроении пронеслась неделя. Но в один момент его взгляд, доброта которого была всегда прикрыта худыми квадратными очками, упал на того самого студента. На его бордовом жилете больше не виднелось серебряной цепочки, глаза, некогда полные молодого плутовства и страсти открытия новых горизонтов филологии, безнадёжно поблекли, а кожа побледнела ещё сильнее. «Тогда, пожалуй, я зашёл слишком далеко со своим словесным… трактатом…» — порой задумывался Беркетт. Но каждый раз, как это случается в мудрых седых головах, у профессора возникал ворох других мыслей: «Пожалуй, я должен поговорить с ним…. но это когда-нибудь. Также когда-нибудь надо, наконец, забрать туфли от сапожника, он уже там на них опыты ставит, должно быть…. И фонограф починить не мешало бы сегодня вечером, или, неужели, я становлюсь глухим? Эх ты, дитя маразма, пообещал же старушке прогуляться вечером…», — и всё в таком духе. В подобных мыслях и продлился весь сентябрь Лоуренса, дорогого Ларри или профессора Беркетта. Седьмого октября он должен был праздновать свои пятьдесят девять лет. По правде говоря, профессор не любил, когда его поздравлял кто-то помимо миссис Беркетт, ведь поздравления — это всего лишь слова. Слова, в силу которых люди верят чуть больше, чем есть на самом деле.       — Найдётся минутка, старина? — после одной из лекций Беркетта в аудиторию вошёл чуть более довольный, чем обычно доктор Мэлори с чуть менее, чем обычно пустыми руками.       — Удиви меня, — вздохнул Беркетт.       — Мы всем составом посовещались и решили сделать достойный твоей непростой натуры подарок. Бальзак выразил как-то одну тривиальную, но подходящую под наш с тобой случай мысль: признавшись в своей слабости, человек становится сильным. Так вот, — доктор Мэлори, как бы невзначай вынул из кармана длинную прямоугольную коробку и протянул коллеге.       Беркетт улыбнулся такому ходульному вступлению, но принял презент с неподдельным любопытством. Открыв коробку, Беркетт откровенно рассмеялся и по-свойски пожал руку доктора Мэлори. Там лежали японские антикварные часы с тиснёным ремешком и искусно выведенными изумрудными листьями дуба с крохотными желудями в центре циферблата. В диковинных вещицах приятели с университетской скамьи разбирались достойно, так что со стороны Беркетта было бы преступлением не оценить подарок.       — Ручная работа? Неплохо, Мэлори. Только человек, преподающий сравнительную филологию, может подарить на день рождения часы с символом бессмертия. Благодарю, друг мой.       Прежде чем пойти домой наслаждаться магией дня, в который ему посчастливилось появиться на свет, профессору Беркетту предстояло отвести ещё одну лекцию. На ней теоретически должен был присутствовать тот самый бледный юноша, однако Беркетт обратил внимание, что тот не ходит уже полторы недели. Возможно, профессор не отдавал себе в этом отчёт, но его как-то по-странному волновала причина такого безответственного отношения к его предмету. Хотя, зачем забивать голову мыслями о молодом бестолковом юноше, который принял решение жить моментом и не брать во внимание освоение недр английской классики. Двадцатилетний Ларри Беркетт сам не прочь был жечь жизнь жарким огнём ради наслаждения зрелищностью пламени…. Да и кстати о пламени, миссис Беркетт сейчас наверняка готовит свой авторский тыквенный пирог с двумя шариками мороженого из киоска недалеко от дома и пританцовывает под Штрауса-отца. Волноваться, право, было не о чем.       Финал пьесы, то есть последняя лекция, прошёл как нельзя лучше. Время, к счастью для обеих сторон, вспорхнуло и тут же приземлилось. Беркетт, будто школьник, принялся спихивать немногочисленные томики за пазуху, умилённо взглянул на новые часы, и чуть было не зашагал в сторону выхода, но сзади его окликнули.       — Это что на вас за дешёвка? — да, это был он.       Сутуловатый бледный юноша, вблизи казавшийся ещё более истощённым, уверенно стоял перед обернувшимся Беркеттом, выставив острые локти в стороны. На нём был всё тот же бордовый жилет, что носили ещё в молодости самого Беркетта, а из карманчика выглядывала серебряная цепочка. В целом выглядел студент совсем болезненно. Его образ дополняли искусанные ногти и круги под глазами цвета гнилых яблок. А голос, от природы мягкий и скромный, сейчас звучал неестественно язвительно.       — Вы, очевидно, из тех, для кого высшей степенью наслаждения является лицемерие, так ведь? В ваших часах нет ничего, кроме ценника. Ценник для циника — идеально. Личности и вправду не так ужасны, когда окружают себя красивыми вещами, не так ли? Раз уж назвались преподавателем или, если угодно, просветителем, соответствуйте своему титулу со вкусом! — после этой тирады студент со всей силы сжал челюсти и уже не смог сдерживать дрожь.       — Это японский антиквариат, молодой человек, — совершенно спокойно ответил профессор Беркетт, явно пребывая в состоянии ступора. — Ну, ваши часики — это действительно, скажем так, про другое, не обессудьте.       Руки молодого человека опустились вместе с головой. Было видно, что, несмотря на напряжённость каждой клеточки его тела, его мысли разнузданно блуждали в броуновском движении.       — Да, про другое. Но уж точно не про тупое украшение себя, как вы изволили ложно заметить.       — Так, — встав в защитную позу и снисходительно вздохнув, начал Беркетт, — я иду вам навстречу и не собираюсь более выказывать каких-либо комментариев насчёт вашего гардероба. Мы поквитались, а теперь меня ждёт дома едва выздоровевшая жена, до завтра.       От последней фразы молодой человек побелел настолько, что Беркетт со всей своей гордостью порядком разволновался.       — Что с вами? — профессор подошёл поближе.       Юноша спрятал лицо в руках.       — Не молчите, раз уж на то пошло.       — Какая разница, что со мной, если вам есть дело только до себя?       — Во-первых, мне самому уже стало любопытно, а во-вторых я хочу закончить с вами до того, как ваше бренное тело соприкоснётся с полом.       Выдержав целую паузу, юноша всё же заговорил.       — В прошлом году я был близко знаком с леди, — уверенно начал он, — по выходным она продавала жёлтые розы на Пикадилли, а я был анонимным литератором в одном журнальчике. Мы оба очень тяжело переносили реальный мир, и только друг с другом он нас не страшил. Жили в комнатах одного и того же дома, и каждую пятницу в восемь пятнадцать вечера я слышал мелодию «Вальса цветов», которую она отстукивала дверным молоточком. Так она говорила, что рядом. Каждую неделю она дарила мне новую открытку своего собственного исполнения, и чаще всего это были картинки в стиле Альфонса Мухи с сюрреалистичными сюжетами…. Однажды я получил открытку, на которую сразу не обратил внимания. На ней была изображена маленькая женская фигурка в красочном мире с розовым водопадом и цветущим виноградом. Она спускалась куда-то вниз по лестнице из пирожных со взбитыми сливками, будто перелетая с одной вишенки на другую. Кусочек бумаги под водопадом был усеян пятнами сиреневой акварели, и там растягивалась аккуратная надпись: — молодой человек остановился, словно перевести дух, — «Уже совсем скоро я побегу по лавандовому полю». Она отдала мне открытку, и после этого я её не видел и не слышал несколько дней. Комната пустовала, будто никто в ней и не жил. Поинтересовался у хозяйки дома, а та даже удивилась, что я ничего не знаю. «Элзи заболела туберкулёзом и вернулась к родителям» — вот, что она мне сказала со всем своим равнодушием. Разумеется, я привёз её обратно к себе, дав родителям обещание позаботиться. У них не было денег отправить её в Брайтон или подобные места. В общем, в один день после завтрака она сказала, что хочет прогуляться… она надела своё любимое платье с кружевным воротником, и мы отправились на Кенсингтонский рынок…. там Элзи и увидела эти часы за пять фунтов. Это было её последнее желание за свои последние деньги. Она любила вещи с историей и хранила эти истории с особой бережностью. Часы не стали исключением. Элзи носила их неделю, а потом ей стало совсем плохо, и она сказала мне кое-что…. «На лавандовом поле не нужно считать время. Возьми их себе». Это была наша последняя прогулка… — бедный молодой человек прислонился к краю стола, обняв себя одной рукой, а во вторую спрятал лицо. Его глаза алели от подступающих слёз.       — Господи, мальчик мой! — Беркетт схватился за голову обеими руками и даже не услышал звук валящихся на пол книг. — Прости меня, дорогой, прости…       Профессор определённо никогда не был сентиментальным человеком, но сейчас его беспокоило не это. Слова, которые долгие годы изучал профессор Беркетт, служащие ему лягушками для экспериментов, которые, как он считал, были лишь фешенебельным аксессуаром интеллигентного человека с острым умом, вдруг открылись для него с иной стороны.       В его жизни тоже была леди в далёком двадцать пятом году. Юный Беркетт сочинял длинные поэмы, элегии, полные чувственной патетики с именем той особы, он тратил тысячи и тысячи слов только чтобы получить заветный шанс. А в один день на ней появилось кольцо. От человека, каким-то косвенным образом происходившим от аристократического рода, не утратившего достаток. Через неделю над ними уже хлопотал священник. Одна покупка победила в битве с тысячами слов. От прежнего Ларри Беркетта не осталось ничего, кроме учёного снобизма. Когда он стал преподавать, в своих студентах он решил всегда скептически воспринимать восхищение литературным искусством и начал всё чаще цитировать свой внутренний голос: «Восхищаться — это прерогатива народа. А вы выше этих сентиментальностей. Ваша задача — вскрывать и искать». Однако сегодня профессор Беркетт стал на год мудрее и решил, что пора, наконец, оставить заблуждения минувшей молодости и скандальность в двадцатых и любить Оливию Беркетт, которая сейчас, наверное, уже посыпает пирог сахарной пудрой и разливает чёрный кофе в маленькие итальянские чашечки. Кстати, нос того жениха-аристократа пришёл в норму через пару недель после венчания, за этого малого можно не беспокоиться.       — И всё же, как вы, молодые филологи, остро воспринимаете то, что вам говорят, — с теплотой покачал головой Беркетт.       — Слова, профессор Беркетт, отличаются, пожалуй, чрезмерной вседозволенностью. Так беспардонно полосовать душу могут только они, — незаметно смахнув слезу манжетой, провозгласил студент. — Фредди Ховард, кстати.       — Ну, со мной ты знаком, надеюсь, — тихо пролепетал Беркетт, и вместо того, чтобы пожать протянутую руку, профессор крепко обнял Фредди Ховарда. — Ещё раз прости меня ради всего святого. У меня в те сутки было то, что ваше поколение называет «сумасшедшей ночью». Жена простудилась, я все волосы на себе чуть не повыдёргивал, а ты такое пережил, восемнадцатилетний мальчишка…       Фредди серьёзно кивнул.       — Что ж, конечно, я вас прощаю. Спасибо, что выслушали, впрочем. До завтра, профессор Беркетт.       — Когда ты ел в последний раз?       — Простите?       — Весь прошлый месяц мне казалось, что ты вот-вот рухнешь прямо на моей лекции. Ну как же так можно, чёрт возьми! Идём.       — Куда идём? — удивился Ховард.       — Ко мне в гости. Надеюсь, ты не имеешь ничего против кофе, семьи Штраусов и тыквенного пирога?       Умные, глубокие, бесконечно зелёные глаза Фредди Ховарда засияли вновь. Конечно, он не был против.