Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 46. Эпилог?

             Самолёт авиакомпании «Hawaiian Airlines» рейсом 441 из Бостона в Гонолулу набирал крейсерскую высоту, и Эмма, пристёгнутая ремнём безопасности в кресле у окна, смотрела, как земля медленно уходит вниз, превращаясь сначала в карту, потом в мозаику, потом в размытое зелёно-синее пятно. Перелёт предстоял долгий – почти одиннадцать часов, если повезёт с попутным ветром, и целых двенадцать, если нет. Она к такому не привыкла. Максимум, что она налетала за последние годы, – это три часа до Флориды, когда они с Реджиной решили сбежать на пару дней от городской суеты. Но то была спонтанная поездка, почти авантюра, а этот отпуск планировался полгода.              Брюнетка сама выбирала отель на Гавайях. Сидела вечерами за ноутбуком, листала сайты, сравнивала цены, читала отзывы, хмурилась и бормотала что-то про «завышенные ожидания туристов, которые не понимают разницы между пятизвёздочным сервисом и трёхзвёздочным». Эмма тогда подходила сзади, обнимала её за плечи, утыкалась носом в макушку и говорила: «Джина, мы едем не ради сервиса. Мы едем ради того, чтобы ты перестала проверять почту каждые полчаса». Миллс фыркала, но выбирала дальше. В итоге остановилась на маленьком бутик-отеле на северном побережье Оаху, где было всего двенадцать номеров, свой пляж и никаких местных жителей. «Чтобы никто не орал под окнами в шесть утра», – пояснила она.              В аэропорту Бостона их провожали основательно. Руби приехала первой – в своей неизменной кожаной куртке, с огромным пакетом, из которого торчали бутылки с водой и журналы для чтения в полёте. «Это вам, чтобы не сдохли от скуки, – сказала она, вручая пакет Эмме. – И Бабуля просила передать, что Генри под её присмотром сегодня, так что вы даже не думайте волноваться. Там, где она, там и порядок. И пирог».              – Какой пирог? – не поняла Эмма.              – Не знаю. Она сказала «пирог», и я отключилась. Дальше могли быть детали, а я не рискнула.              Реджина, стоявшая чуть поодаль с посадочными талонами в руках, услышала этот диалог и закатила глаза. Тот самый жест, который Эмма обожала – когда усталость и раздражение смешивались в одно, а уголки губ всё равно подрагивали, потому что на самом деле Миллс было приятно, что о них заботятся.              – Передай ей спасибо, – сказала она Руби. – И скажи, чтобы Генри не объедался пирогами, а то у него экзамены через две недели.              – Сама скажешь, – отрезала Лукас. – Я не попугай. Ты ему позвони, когда сядете в самолёт. Или уже когда прилетите. Он переживает, между прочим, но виду не подаёт. Весь в тебя.              Миллс ничего не ответила, но Свон видела, как её пальцы чуть крепче сжали талоны. Она тоже переживала. Не показывала, но внутри, где-то под рёбрами, наверное, ныло.       Кэтрин подошла, когда они уже собирались проходить контроль. Она была в своём безупречном твидовом костюме, с идеальной укладкой и с небольшим, но явно тяжёлым конвертом в руках.              – Это вам, – сказала она, протягивая конверт Реджине. – На экстренный случай. Если потеряете карточки или что-то случится.              – Кэтрин, мы не потеряем, – начала брюнетка, но та её перебила.              – Возьми. Не спорь. Я буду спать спокойнее.              Реджина взяла. Не открывая, сунула в сумку. Потом посмотрела на подругу долгим, изучающим взглядом и вдруг шагнула вперёд, обняла. Крепко, по-настоящему, не светским объятием, а так, как обнимают тех, кто стал почти семьёй. Кэтрин на секунду замерла, а потом обняла в ответ.              – Присмотри за Генри, – тихо сказала та ей в плечо.              – Присмотрю, – так же тихо ответила Кэтрин. – И за Руби присмотрю, чтобы она его не научила чему-нибудь не тому.              – Я всё слышу! – крикнула Руби от стойки регистрации. – И вообще, я хорошее влияние!              – Спорить будем, когда вернётесь, – сказала Кэтрин, отпуская Реджину. – А теперь идите. А то опоздаете, и все ваши гавайские мечты останутся мечтами.              Эмма обняла её последней. Коротко, по-свойски, хлопнув по спине.              – Спасибо, Кэт.              – Не за что. Отдыхайте. Вы заслужили.              Потом были контроль, досмотр, длинный коридор с эскалаторами, и наконец – самолёт. Они нашли свои места у окна, устроили сумки на верхней полке, сели. Свон – у окна, как любила. Реджина – рядом, у прохода, как привыкла – чтобы видеть, что происходит вокруг, контролировать пространство. Даже в отпуске, даже в самолёте, летящем через океан, она оставалась собой.              Теперь они были здесь. На высоте десять тысяч метров, где-то над Атлантикой. Впереди – почти полдня полёта, пересадка, ещё один самолёт, и только потом – океан, пляж, пальмы и две недели абсолютного, ничем не омрачённого покоя.              Блондинка смотрела в иллюминатор. Тот, что чуть по правую сторону от неё. Облака внизу были плотными, белыми, похожими на вату. Солнце бликовало на их поверхности, и казалось, что можно протянуть руку и дотронуться, ощутить прохладу, влажность.              После той истории, после всего, что случилось в шахтах и в судах, Эмма вернулась к своей работе. Не сразу, конечно, спустя год после свадьбы. Реджина устраивала целые совещания с врачами, требовала справки, анализы, заключения, перепроверяла их у независимых специалистов, которых находила через свои многочисленные связи. «Ты не пойдёшь в лес, пока я не буду уверена, что твоя нога тебя не подведёт», – заявила она тогда, и в её голосе не было ни капли сомнения. Свон спорила, доказывала, говорила, что справится, что она не стеклянная, что Кексик заскучал без полноценных вылазок. Мэр не сдавалась. Она вообще не умела сдаваться, особенно когда дело касалось тех, кого она любила.              Но в конце концов врачи дали добро. С подписями, печатями, рекомендациями и строгим предупреждением: «Не перегружать, избегать длительных переходов, при первых признаках боли – прекращать». Блондинка кивала, слушала вполуха, а потом вышла из кабинета и отправилась в лес. С Кексиком. С ружьём. С чувством, что жизнь наконец-то возвращается в нормальное русло.              Теперь они патрулировали свои владения не из хижины, которая когда-то была её убежищем, а из особняка Реджины. Свон так и не смогла заставить себя оставить тот старый дом в лесу – слишком много воспоминаний, слишком много боли, которая переплавилась во что-то важное. Хижина превратилась в мастерскую. Эмма оборудовала там тренажёрный зал – для себя, для поддержания формы, для того чтобы нога не теряла тонус. Поставила сейф для оружия, развесила на стенах карты местности, привозила туда Кексика, когда нужно было провести целый день в лесу. Это было её место. Её личное пространство, куда Реджина входила только по приглашению. Не потому, что Свон что-то скрывала, а потому что у каждого человека должна быть своя маленькая крепость.              А особняк стал их общим домом. Там пахло кофе по утрам, там Генри разбрасывал носки, там Кексик спал на диване, несмотря на все запреты, и Миллс делала вид, что не замечает. Там они спорили о том, кто сегодня моет посуду, и там же мирились, когда посуда оставалась в раковине до утра. Эмма привыкла к этому дому. К его высоким потолкам, к скрипучим половицам на лестнице, к запаху цветов, которые Реджина каждую неделю покупала на рынке. Она перестала чувствовать себя гостьей. Перестала бояться, что в любой момент её попросят уйти.              Сейчас брюнетка спала. Её голова покоилась на плече Эммы, и это было так привычно, так естественно, что Свон даже не замечала тяжести. Она просто сидела, чувствовала тёплое дыхание на своей шее и думала о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад она не могла даже представить, что будет сидеть в самолёте, лететь на Гавайи и ни о чём не тревожиться. Пять лет назад её миром были боль, реабилитация и страх, что Реджина однажды устанет.              Но Миллс не устала. Не ушла. Она спала рядом, на её плече, и даже во сне умудрялась быть красивой. Не той холодной, мраморной красотой, которой она пугала подчинённых на городских советах, а другой – живой, тёплой, почти девичьей. Ресницы длинные, тёмные, чуть подрагивают. Губы слегка приоткрыты. На щеке, там, где подушка самолётного кресла оставила след, розовеет тонкая полоска.              Эмма смотрела и не могла наглядеться.              Реджина пошевелилась. Сначала дрогнули ресницы – быстрее, чаще, будто она пыталась прогнать остатки сна. Потом она чуть повела плечом, прижимаясь ближе, инстинктивно ища тепло, и Эмма замерла, боясь спугнуть этот момент. Но та уже просыпалась. Её пальцы, лежавшие до этого на подлокотнике, сжались, разжались, сжались снова. Дыхание стало чуть глубже, чуть ощутимее.              Она открыла глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, приоткрылись на секунду, чтобы тут же снова опуститься – слишком ярко, слишком резко после мягкой темноты сна. Потом она чуть повернула голову, потираясь щекой о ткань футболки, и блондинка почувствовала, как её сердце пропускает удар.              Реджина открыла глаза. Они были затуманенными, сонными, тёплыми.              – Мы уже прилетели? – спросила она, и голос её был хриплым, низким, чуть сонным.              – Нет, – тихо ответила Эмма. – Ещё летим. Часов 10 уже, наверное.              – Какой ужас, – Реджина поморщилась, потёрла переносицу пальцами. – У меня всё затекло. И пить хочется.              Она попыталась выпрямиться, и её шея издала тихий, жалобный хруст. Свон не сдержала улыбки.              – Ты проспала почти четыре часа.              – Четыре? – Реджина удивлённо подняла брови. – Не может быть.              – Может. Ты храпела.              – Я не храплю.              – Храпишь. Минут сорок назад. Так мило, что я чуть не разбудила тебя поцелуем.              Брюнетка посмотрела на неё тем взглядом, который означал: «Свон, ты врёшь, но я не буду спорить, потому что мы в самолёте, и нам ещё лететь много часов».              – Хочешь кофе? – спросила Эмма.              – Хочу, чтобы этот полёт закончился, – буркнула Реджина, но в её голосе уже не было недовольства. Только усталая, тёплая, привычная ворчливость. – Кофе я выпью. Но сначала хочу умыться и понять, где мы вообще находимся.              Она потянулась, разминая плечи, и её рука, скользнув по подлокотнику, на секунду задержалась на запястье Эммы. Короткое, почти незаметное касание. Но Свон почувствовала его каждой клеткой.              – Ты ужасно выглядишь после сна, – сказала она, не удержавшись.              – Свон, я тебя убью.              – Врёшь. Не убьёшь. Кто тогда будет тебе кофе носить?              Реджина фыркнула, но в уголках её губ уже дрожала та самая, знакомая Эмме до боли улыбка. Не официальная, не мэрская. Домашняя.              – Где стюардесса? – спросила брюнетка, оглядываясь по сторонам. – Я хочу кофе. И воду. И чтобы кто-то объяснил, почему этот самолёт летит так медленно.              – Он летит с обычной скоростью, Джина.              – Для меня – медленно.              Миллс нажала кнопку вызова. Раз. Два. Три.              Стюардесса – молодая девушка с усталыми, но вежливыми глазами – подошла почти сразу. На её лице застыла профессиональная, отрепетированная улыбка.              – Добрый день, чем могу помочь?              – Кофе, – сказала Реджина. – Чёрный. Крепкий. И воду. Без газа.              – Сию минуту.              Девушка кивнула и собралась уходить, но та остановила её.              – И ещё. У вас есть что-нибудь перекусить? Не бутерброды, которые вы подавали в начале полёта. У них хлеб был чёрствый. Что-нибудь другое.              Стюардесса на секунду замерла, но взяла себя в руки.              – У нас есть салаты. И горячее – паста с морепродуктами.              – Паста пусть будет через двадцать минут, – сказала Реджина. – Давайте салат. И чтобы заправка была отдельно.              – Хорошо.              – И положите туда побольше зелени. В прошлый раз в самолёте была просто трава, а не салат.              Стюардесса побледнела. Не то чтобы сильно – просто чуть-чуть, на полтона, но Эмма заметила. Девушка кивнула в четвёртый раз и быстро, очень быстро ушла, оставив за собой лёгкий шлейф растерянности.              Свон смотрела на удаляющуюся фигуру и вдруг не выдержала. Рассмеялась. Негромко, сдавленно, прикрывая рот ладонью, чтобы не привлекать внимание остальных пассажиров. Но Реджина услышала.              – Ты чего? – спросила она, поворачиваясь к ней.              – Ты её напугала, – выдохнула Свон, пытаясь справиться с новым приступом смеха.              – Я вежливо попросила салат.              – Ты вежливо попросила салат таким тоном, каким отдаёшь приказы в мэрии. Она сейчас побежит искать зелень по всему самолёту.              – Свон, – голос Реджины стал опасным, низким. – Если ты сейчас не прекратишь, я тебя ущипну.              – Ущипнёшь? Здесь? При людях?              – Неважно где. При людях, не при людях.              Эмма рассмеялась снова. Пассажир через проход обернулся, но, увидев двух женщин, одна из которых явно сдерживала улыбку, а вторая делала вид, что ужасно зла, только покачал головой и отвернулся.              – Ты не ущипнёшь, – сказала та, наклоняясь ближе. – Ты меня любишь.              – Это не отменяет щипков.              – Отменяет.              – Не отменяет.              – Отменяет.              – Свон, – Реджина положила журнал на колени и повернулась к ней всем телом. В её глазах плясали чёртики. – Я сейчас докажу тебе, что любовь и щипки – не взаимоисключающие понятия.              – Попробуй.              Миллс попробовала. Её рука скользнула под локоть той, пальцы нащупали чувствительное место, но прежде чем она успела сжать, Свон перехватила её запястье. Легко, почти невесомо.              – Ай, – сказала бпюнетка без всякой боли.              – Тебе не больно.              – Больно. Душевно. Ты разрушаешь мои планы.              – Какие планы?              – Ущипнуть тебя и сделать вид, что ничего не было.              – Ты ужасна.              – Я знаю. Ты меня за это и любишь.              Эмма не ответила. Вместо этого она наклонилась и поцеловала её. Коротко, почти целомудренно, в уголок губ. Реджина на секунду замерла, потом её плечи расслабились, и она чуть склонила голову, подставляясь под поцелуй, который становился всё глубже, всё медленнее, пока где-то сзади не кашлянула стюардесса, вернувшаяся с подносом.              – Ваш кофе, – сказала девушка, старательно глядя в сторону.              – Спасибо, – ответила Реджина, принимая поднос. – И салат?              – Сейчас принесу.              Стюардесса развернулась и почти бегом направилась к служебной стойке.              – Ты её напугала, – снова заметила Эмма.              – Я ничего не делала.              – Ты так смотришь.              – Как?              – Как мэр на провинившегося подчинённого.              – Это мой обычный взгляд.              – В том-то и проблема.              Миллс вздохнула, но без досады. Она поставила поднос на откидной столик, взяла чашку с кофе, отпила маленький глоток. Поморщилась.              – Холодный уже.              – Так не пей.              – Не буду. – Реджина отставила чашку. – Свон.              – М?              – Ты рада, что мы летим?              Эмма подумала.              – Да, – ответила она просто. – Очень.              – Я тоже, – тихо сказала Реджина. – Даже несмотря на то, что ты невыносима.              – Это ты невыносима.              – Это ты.              – Ты.              – Я люблю тебя, – сказала Эмма.              – И я тебя, – ответила Реджина. – Очень.              Спустя время, проведённого дамами за просмотром фильма, за окном показалась вода. Сначала редкие пятна среди облаков, потом всё больше, больше, пока облака не рассеялись совсем, открывая бесконечную синеву океана. Самолёт начал снижаться.              И вдруг в салоне раздался голос пилота.              – Дамы и господа, говорит командир корабля. Наш самолёт начинает снижение. Через тридцать минут мы прибудем в международный аэропорт Гонолулу. Просим вас вернуться на свои места, пристегнуть ремни безопасности и привести спинки кресел в вертикальное положение.              ***              Самолёт коснулся шасси посадочной полосы, и по салону прошла лёгкая, почти неуловимая дрожь. За иллюминатором поплыл бетон, потом зелень, потом здания аэропорта Гонолулу – не такие огромные, как в Бостоне, а какие-то уютные, почти игрушечные, с широкими крышами и пальмами вдоль подъездных дорог.              В аэропорту их встретили. Шофёр в белой рубашке с логотипом отеля держал табличку с фамилией «SWAN–MILLS», и это совместное, через дефис, написанное крупными чёрными буквами, почему-то вызвало у Эммы тёплую, щемящую улыбку. Реджина, впрочем, прошла мимо таблички, даже не взглянув на неё, и сразу направилась к выходу.              – Скажи ему, чтобы помог с багажом, – бросила она через плечо своим обычным, распорядительным тоном, который действовал на подчинённых безотказно, а на Эмму – только забавлял.              Багажа было много. Четыре огромных чемодана Реджины, которые блондинка давно перестала комментировать, и одна её собственная, скромная дорожная сумка через плечо, в которую поместилось всё необходимое для двух недель на тропическом острове. Когда носильщик, молодой загорелый гаваец с ослепительной улыбкой и бейджиком «Калео», выгружал их вещи в просторный чёрный внедорожник с кондиционером и кожаными сиденьями, Эмма заметила, как он удивлённо поднял бровь, пересчитывая чемоданы. Она только пожала плечами и усмехнулась.              – Это моя жена, – сказала она ему, кивнув в сторону Реджины, которая уже устроилась на заднем сиденье и изучала меню бортовой информационной системы. – Она не умеет собираться легко.              – Я всё слышу! – раздалось из салона.              – Я знаю, – ответила Эмма, забираясь следом и усаживаясь рядом с ней, настолько близко, что их бёдра соприкоснулись.              Время за окном приближалось к полудню. Солнце стояло высоко, почти в зените, и заливало всё вокруг густым, золотистым светом, от которого даже через тонированные стёкла автомобиля щипало в глазах. По обе стороны дороги тянулись пальмы – высокие, стройные, с раскидистыми кронами, которые покачивались на лёгком, тёплом ветру, наполненном запахами соли и цветущих растений. Где-то вдалеке уже угадывалась линия океана – синяя, почти чёрная, сливающаяся с небом на горизонте, и эта бесконечность завораживала, заставляла забыть о двенадцати часах полёта, о усталости, о городе, который остался за тысячи километров отсюда.              Эмма смотрела в окно, и у неё внутри разливалось то самое, давно забытое чувство покоя. Никуда не надо спешить. Никого не надо спасать. Никаких тревожных звонков посреди ночи, никаких экстренных выездов в лес, никаких браконьеров, которых с каждым годом становилось всё меньше, но которые иногда всё же напоминали о себе.              Реджина тоже смотрела в окно, но молча. Сидела, чуть отвернувшись, и её профиль на фоне проплывающих пальм и бесконечного неба был таким красивым, что Эмма не могла отвести взгляд. Тёмные волосы, чуть растрепавшиеся после перелёта, падали на плечи мягкими, небрежными прядями. Солнце бликовало на её коже, на тонкой золотой цепочке с кулоном, на обручальном кольце, которое она так и не снимала с того самого дня. Блондинка протянула руку, накрыла её ладонь своей – просто так, чтобы ощутить тепло.              – Ты чего? – спросила та, не поворачиваясь, но её пальцы чуть сжались в ответ.              – Смотрю на тебя.              – Насмотришься ещё.              – Не уверена.              Реджина ничего не ответила, но Свон почувствовала, как её рука расслабляется, как пальцы переплетаются с её, и этот простой, молчаливый жест сказал больше, чем любые слова.              Отель оказался именно таким, как на картинках. Небольшое, двухэтажное здание из светлого камня, утопающее в зелени, с белыми колоннами у входа и широкой верандой, где стояла плетёная мебель с мягкими, пастельными подушками. Фонтан посреди внутреннего дворика бил тонкими, сверкающими на солнце струями, и его тихий, успокаивающий шум слышался даже издалека. Фасад выглядел дорого и ухожено, но без той вычурной, кричащей роскоши, от которой у Реджины начинала болеть голова. Всё было просто, элегантно, со вкусом – именно так, как она любила.              – Неплохо, – сказала Мэр, выходя из машины и окидывая взглядом территорию. – Даже очень.       Пока носильщики выгружали чемоданы, они прошли к стойке регистрации. Просторный холл с высокими, уходящими вверх потолками, пол из полированного камня, мягкий, приглушённый свет, льющийся из огромных окон с видом на океан. На стойке – ваза с живыми орхидеями, белыми и лиловыми, и стопка глянцевых брошюр с достопримечательностями острова. Миллс подошла первой.              – Добрый день, – сказала она. – У нас забронирован номер. Свон-Миллс.              Администратор, молодая женщина с приветливой, профессиональной улыбкой, сверилась с компьютером, кивнула и протянула им две пластиковые карточки-ключа на деревянном подносике.              – Номер 12, – сказала она. – Второй этаж, вид на океан. Завтрак с семи до десяти. Желаем приятного отдыха.              Реджина взяла ключи, кивнула и направилась к лифту, даже не взглянув на брошюры. Эмма потянулась за своей сумкой, но носильщик уже загрузил всё на тележку и с неизменной, ослепительной улыбкой покатил следом.              Номер оказался просторным, светлым, с огромной кроватью под белым, кружевным балдахином и стеклянной дверью, ведущей на балкон, откуда открывался вид на бесконечную, сверкающую на солнце гладь океана. Пол был выложен светлой, матовой плиткой, приятно прохладной под ногами. На стене висела большая фотография с изображением заката, а на прикроватной тумбочке стояла небольшая ваза со свежими цветами. Всё дышало чистотой, уютом и той особенной, расслабляющей атмосферой, ради которой люди летят за тысячи километров.              Блондинка подошла к стеклянной двери, толкнула её, вышла на балкон. Ветер трепал волосы, пахло солью, влажным деревом и цветами. Где-то внизу, за полосой пальм и аккуратно подстриженных кустов, шумел прибой – ровно, успокаивающе, как в замедленной съёмке. Она постояла так минуту, потом вернулась в комнату, скинула кроссовки и с наслаждением рухнула на кровать. Белоснежное покрывало мягко приняло её, и Свон почувствовала, как усталость, копившаяся все эти двенадцать часов полёта, наконец-то начинает отпускать, растекаться по телу тягучей, приятной истомой.              Она лежала на спине, раскинув руки, смотрела в белый, кружевной балдахин над головой и улыбалась. Номер был идеальным. Она уже успела это понять, даже не успев толком его осмотреть. Просто чувствовала – по мягкости матраса, по прохладе плитки под босыми ногами, по запаху чистого белья и по тому, как тепло и спокойно стало внутри.              Реджина тем временем достала телефон и отошла к окну, к тому месту, где сигнал был лучше. Эмма слышала, как она набирает номер, как в трубке раздаются гудки, как голос становится мягче, теплее, с той особой интонацией, которая появлялась только когда она говорила с Генри.              – Генри, привет, – сказала Реджина, и Эмма, не открывая глаз, представила, как жена сейчас улыбается. – Да, мы уже на месте. Всё хорошо, долетели нормально. Устали, но это не страшно.              Она замолчала, слушая ответ сына.              – Ты кушал сегодня? – продолжила она, и в её голосе послышалось то самое – материнское, беспокойное. – Не ври. Я знаю, что когда меня нет, ты питаешься бутербродами. Генри, я серьёзно. Попроси Кэтрин приготовить тебе нормальный ужин. Она умеет. Да, я знаю, что ты взрослый. Но взрослые тоже должны есть нормальную еду, а не перехватывать на бегу.       – Хорошо, – сказала Реджина. – Слушайся тётю Кэтрин. И Руби. Да, я сказала – и Руби. Она не так страшна, как кажется. Нет, я не шучу. Генри, я люблю тебя. Да, очень. Целую. Обязательно звони. Не пропадай. Пока.              Она сбросила вызов и несколько секунд стояла молча, глядя на экран телефона, на фотографию Генри, которая стояла у неё на заставке – он был ещё подростком, смеялся, запрокинув голову, а рядом с ним сидел Кексик, высунув язык. Потом та повернулась.              – Он сказал, что будет смотреть кино с Кексиком, – сказала она, и в её голосе слышалась лёгкая, почти незаметная растерянность. – Я не знаю, что это значит.              – Это значит, что они вдвоём на диване, и Кексик ест попкорн, – не открывая глаз, ответила Эмма.              – Кексик не ест попкорн. У него диета. Ветеринар сказал…              – Генри сказал – значит, ест, – перебила её блондинка, не меняя позы. – Ты же знаешь, он балует пса, когда тебя нет. Они с Кексиком закадычные друзья, они друг друга покрывают.              Реджина вздохнула – тяжело, с той долей обречённости, которая появлялась, когда она понимала, что спорить бесполезно. Положила телефон на тумбочку, подошла к кровати, остановилась.              – Ты не собираешься распаковывать вещи? – спросила она.              – Не сейчас.              – А что ты собираешься делать сейчас?              – Лежать. – Эмма наконец открыла глаза и посмотрела на жену снизу вверх. – Наслаждаться.       – Чем?              – Тем, что у меня есть ты. Тем, что мы на Гавайях. Тем, что нас никто не –трогает. И тем, как ты разговаривала с Генри.              – А что не так с разговором?              – Всё так, – Эмма убрала руки от лица, приподнялась на локтях. – Ты прям наседка. «Покушал? Сделал уроки? Ложись вовремя?» Только уроков у него уже нет.              – Я волнуюсь, – сказала Реджина, и в её голосе послышалась тень обиды, почти детской, такой непривычной для этой всегда собранной, всегда контролирующей себя женщины.              – Джина, он взрослый.              – И что?              – И то, что он совершеннолетний. Он может сам решать, когда ему есть, когда спать и с кем дружить.              – Это не отменяет моего права волноваться.              – Не отменяет, – согласилась Эмма. – Но делает его немного забавным. Со стороны.              Брюнетка хотела что-то ответить – блондинка видела, как она открыла рот, как набрала воздух в грудь, готовясь выдать очередную колкость, – но Свон не дала. Она села на кровати, взяла Реджину за руку и потянула на себя, заставляя опуститься рядом.              – Слушай, – сказала она, глядя прямо в глаза. – Я же с ним поговорила. Про секс, про презервативы. Он всё знает. Не переживай. Он взрослый парень, у него есть Ари, с которой он встречается уже полгода. Всё будет нормально.              – Зная тебя, – тихо сказала Реджина, и в её голосе послышалось что-то опасное, но Эмма уже знала – это не злость, это защита, – я не уверена, что он всё понял правильно. Ты могла начать этот разговор с фразы «Смотри, пацан, тут такое дело» и закончить на полуслове, потому что тебе стало неловко.              – Неправда. Я начала нормально. Сказала: «Генри, ты уже большой. Если что – защищайся». Так что всё в порядке. И даже если он что-то не так понял – он взрослый, разберётся.              Брюнетка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом её губы дрогнули, и она вдруг рассмеялась – коротко, сдавленно, но искренне.              – Ты ужасна, Свон.              – Я знаю. Ты меня за это и любишь.              Эмма не стала ждать ответа. Она наклонилась и поцеловала её – мягко, неторопливо, с тем особенным, выверенным за пять лет движением, которое всегда заставляло ту забывать, о чём она только что говорила. Реджина на секунду замерла, а потом её руки скользнули по плечам Эммы, сжали ткань футболки, притянули ближе.              – Хватит говорить про подростковый секс, – прошептала Эмма ей в губы, чувствуя, как жар разливается по телу. – Давай займёмся своим.              Реджина хотела возразить. Эмма видела это по тому, как дрогнули её брови, как она открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, острое, привычное – что-то про усталость, про то, что они только приехали, про то, что нужно распаковать вещи. Но Свон не позволила. Она поцеловала её снова – глубже, настойчивее, проводя языком по нижней губе, и руки Мэр, уже не сжимавшие, а гладившие её спину, медленно, почти неохотно, но верно сдавались.              Брюнетка рассмеялась – прямо в поцелуй, коротко, сдавленно, и этот смех был таким тёплым, таким живым, что у Свон внутри всё перевернулось.              – Ты… – начала Реджина, но договорить не успела.              – Я, – подтвердила Эмма, расстёгивая первую пуговицу на её блейзере – тонкую, перламутровую, которая никак не поддавалась дрожащим пальцам. – А теперь молчи. Ты слишком много говоришь для женщины, которая провела в самолёте двенадцать часов.              – Свон, мы только приехали…              – Именно. Мы только приехали. У нас две недели впереди. Не будем терять время.              Вторая пуговица поддалась легче. Третья – сама, будто ткань устала сопротивляться. Эмма видела, как грудь Реджины вздымается чаще, как розовеют скулы, как её пальцы, сжимавшие простыню, медленно разжимаются, а потом снова сжимаются – уже в волосах Эммы, притягивая ближе, впуская.              – Ты невыносима, – прошептала Реджина ей в губы, и в этом шёпоте не было ни капли злости.              – Знаю.              Эмма стянула кофту с её плеч – мягкая, шуршащая ткань упала на пол, и Мэр осталась в белом, кружевном белье, которое почти не скрывало, а подчёркивало. Солнечный свет, падающий из окна, золотил её кожу, делал её почти прозрачной, почти нереальной, и девушка замерла на секунду, глядя на жену – на изгиб шеи, на ключицы, на то, как кружево ложится на грудь.              – Ты такая красивая, – сказала она. Голос её дрогнул, сел на полтона.              – Знаю, – ответила Реджина, и в её глазах, тёмных, влажных, плескалось что-то такое, от чего у Эммы перехватило дыхание.              Они упали на кровать вместе – сплетённые, смеющиеся, забывшие о чемоданах, о телефонах, о времени. Эмма прижалась к ней всем телом, чувствуя, как бьётся сердце Реджины – часто, гулко, в такт её собственному. Её руки скользили по спине жены, по тонкой ткани бюстгальтера, находили застёжку, щёлкали – и кружево ослабло, сползло, открывая грудь.              Мэр выдохнула – тихо, с дрожью, и Свон накрыла её губы своими, не давая произнести ни звука. Она целовала её медленно, глубоко, чувствуя, как та отвечает – сначала неуверенно, потом всё жаднее, всё откровеннее. Руки Реджины блуждали по её спине, по пояснице, сжимали, притягивали, и Эмма чувствовала, как её собственная футболка задирается, как пальцы жены касаются голой кожи, вызывая мурашки.              – Я хочу тебя, – прошептала та ей в шею, целуя то место, где бился пульс. – Прямо сейчас.              – Так возьми, – так же тихо ответила Реджина, и в её голосе не было сомнений.              Эмма провела языком по её шее, спустилась ниже, к ключицам, к груди. Реджина выгнулась навстречу, запустила пальцы в её волосы, придерживая, направляя, и Свон чувствовала, как та дрожит под её губами, как сбивается дыхание, как тело становится податливым, расслабленным, открытым.              – Эмма… – выдохнула Реджина, и это имя прозвучало как молитва.              – Я здесь, – ответила та, поднимая голову, встречаясь с ней взглядом. – Я всегда здесь.              Она расстегнула её брюки – узкие, белые, идеально сидящие, – стянула их вместе с бельём, одним движением, не спеша, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. Мэр помогла ей – приподняла бёдра, позволяя избавиться от ткани, и Эмма замерла на секунду, глядя на неё. На её гладкую, бледную кожу, на изгиб бёдер, на то, как свет падает на её живот, делая его почти серебряным.              – Ты смотрела уже, – прошептала Реджина, и в её голосе слышалась улыбка.              – Не насмотрелась.              Блондинка наклонилась, поцеловала её живот – чуть выше пупка, потом ниже, чувствуя, как та вздрагивает, как её пальцы впиваются в простыни. Она целовала медленно, не торопясь, проводя языком по коже, оставляя влажные дорожки, и каждый раз, когда она касалась нового места, Реджина выдыхала – тихо, сдавленно, и этот звук был лучшей музыкой.              Она раздвинула её бёдра, легла между ними, чувствуя, как брюнетка напряжена – но не от страха, от ожидания. Свон смотрела на неё сверху вниз – на раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на тёмные, расширенные зрачки – и не могла поверить, что эта женщина, такая красивая, такая сильная, такая недосягаемая для всего мира, сейчас лежит перед ней, открытая, доверчивая, её.              – Я люблю тебя, – сказала Эмма.              – Я знаю, – ответила рыча Реджина. – А теперь прекрати говорить и сделай что-нибудь.              Свон рассмеялась, наклонилась, поцеловала её – коротко, в уголок губ, – и опустилась ниже.              Она целовала внутреннюю сторону бедра – нежно, чуть касаясь языком, чувствуя, как Реджина вздрагивает, как её пальцы сжимают простыни. Потом ещё ниже, ещё ближе, и когда её язык коснулся самого сокровенного, Мэр выгнулась, застонала – громко, не сдерживаясь, и этот стон разбился о стены номера, смешался с шумом океана за окном.              Эмма работала языком – медленно, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как Реджина теряет контроль, как её бёдра приподнимаются навстречу, как пальцы впиваются в её волосы, притягивая ближе, ещё ближе.              – Не останавливайся, – прошептала Реджина, и голос её сорвался на хрип.              – Не собиралась, – ответила Эмма, не поднимая головы.              Она добавила пальцы – сначала один, потом два, – чувствуя, как Реджина сжимается вокруг них, как её тело становится всё более напряжённым, всё более податливым. Она двигала ими в такт движениям языка, и брюнетка стонала – громко, отчаянно, уже не стесняясь, не сдерживаясь, и эти звуки были такими живыми, такими настоящими, что у Эммы самой перехватывало дыхание.              – Эмма… я… – Реджина не договорила.              – Давай, – прошептала Свон, ускоряясь. – Я здесь. Я с тобой.              Оргазм накрыл Реджину волной – горячей, всепоглощающей, заставляющей выгнуться, застонать, вцепиться в плечи Эммы с такой силой, что на коже останутся следы. Блондинка чувствовала, как её тело содрогается, как мышцы сокращаются, как она ловит ртом воздух, и не останавливалась – только замедлилась, давая ей время, позволяя насладиться каждой секундой.              Потом Реджина обмякла, расслабилась, и Эмма подняла голову, посмотрела на неё. Та лежала с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, с бледным, чуть влажным лицом, и была такой красивой, что у Свон сжалось сердце.              – Ты как? – спросила она, ложась рядом, прижимаясь к ней, запуская пальцы в её волосы.              – Я… – Реджина открыла глаза, посмотрела на неё, и в её взгляде было то самое – тёплое, расслабленное, беззащитное. – Я хорошо.              – Я тоже, – тихо сказала Эмма и поцеловала её в лоб, в уголок губ, в щёку.              Они лежали так, сплетённые, слушая, как за окном шумит океан, как где-то внизу поют птицы, как бьются их сердца – всё тише, всё спокойнее. И время, наконец, перестало иметь значение.              – Ну, а теперь моя очередь, Свон – ответила Миллс уже начиная пробираться в штаны жены.              ***       Первые дни на Гавайях тянулись медленно, как тягучий мёд, и в этом была главная радость отпуска – никуда не спешить, ничего не планировать, просто просыпаться рядом и решать, чем заняться, глядя на океан из окна.              Они не ставили будильник. Первое утро началось с того, что солнце, пробившееся сквозь лёгкие занавески, упало Эмме на лицо – тёплое, золотистое, оно не жгло, а ласково гладило кожу, заставляя щуриться и улыбаться. Реджина спала рядом, раскинувшись на простыне. Её тёмные волосы разметались по белой наволочке, рука тяжело и уютно лежала на животе Эммы, пальцы чуть касались ткани майки. Она дышала ровно, глубоко, и в этом дыхании было столько покоя, что Свон не решалась пошевелиться, боясь спугнуть ту хрупкую, драгоценную тишину, которой так не хватало дома.              Она смотрела на жену. На длинные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На чуть приоткрытые губы. На едва заметные веснушки на переносице – Реджина ненавидела их, прятала под тональным кремом, но здесь, в этом мягком утреннем свете, они казались частью чего-то очень красивого, очень настоящего.              Эмма осторожно, стараясь не разбудить, выскользнула из постели, накинула лёгкий халат и вышла на балкон. Океан открылся перед ней сразу – огромный, бесконечный, он сиял на солнце тысячами бликов, переливался от густой синевы у горизонта до прозрачной, изумрудной бирюзы у самого берега. Волны накатывали на песок с ровным, успокаивающим шумом.              Пальмы покачивались на ветру, их длинные листья шелестели, где-то внизу уже расставляли шезлонги, и пахло солью, цветами и влажным, прогретым за ночь песком. Свон стояла, опёршись на перила, и не могла надышаться. Воздух здесь был другим – не таким, как в Сторибруке, с его хвоей и прелой листвой. Он был густым, сладковатым, он проникал в лёгкие и наполнял их чем-то новым, живым, обещающим.              Она простояла так минут десять, пока не услышала за спиной шорох простыней и сонный, чуть хрипловатый голос:              – Ты чего не разбудила?              – Любовалась видом, – не оборачиваясь, ответила Эмма.              – Я тоже хочу.              Через минуту Реджина вышла на балкон. Она была закутана в белый халат, волосы – ещё влажные после сна – растрепались, падали на плечи, а глаза щурились от яркого солнца. Она подошла, остановилась рядом, и Эмма почувствовала, как её рука легла на талию – тёплая, уверенная, живая.              – Ты даже на фоне океана красивее, – сказала брюнетка.              – Это океан так старается.              – Океан тут ни при чём. Это ты. Всегда ты скромничаешь.              После завтрака они пошли на пляж. Песок был белым, мелким, он приятно хрустел под ногами, а когда Эмма скинула сандалии, то почувствовала, как он просачивается между пальцев – тёплый, мягкий, живой. Реджина, более осторожная, сначала расстелила покрывало, аккуратно разложила полотенца, достала крем от загара и только после этого сняла парео.              – Иди сюда, – позвала та, стоя по щиколотку в воде. – Вода тёплая. Как парное молоко.              – Я знаю. Я просто... наслаждаюсь видом.              – Ты боишься замочить волосы. Признайся.              – Свон, я тебя убью.              Миллс всё равно вошла. Сначала по щиколотки, потом по колени, потом по пояс. Она остановилась, когда вода коснулась талии, и замерла, глядя на горизонт. Свон подплыла к ней, встала рядом, и они молча смотрели, как волны накатывают и отступают, накатывают и отступают, в бесконечном, успокаивающем ритме.              – Слушай, – сказала Эмма. – Там, у пирса, гидроциклы сдаются в аренду.              – Я не поеду на гидроцикле, – сразу отрезала Реджина.              – Почему?              – Потому что это опасно. Потому что я не умею. Потому что волосы испорчу.              – Я поведу. Ты просто будешь сидеть сзади и держаться за меня. И ничего с твоими волосами не случится.              Миллс посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.              – Ты серьёзно?              – Абсолютно.              – Если я упаду в воду...              – Не упадёшь.              – Если я упаду в воду, Свон, ты будешь спать на диване.              – Договорились.              Они взяли гидроцикл на час. Инструктор, молодой парень с загорелой кожей и ослепительной улыбкой, объяснил технику безопасности, показал, как поворачивать, как газовать, где кнопка остановки. Эмма слушала внимательно, кивала, а когда инструктор спросил, всё ли понятно, уверенно сказала: «Да». Реджина сидела сзади, обхватив её за талию, и её пальцы впивались в живот с такой силой, что Эмма чувствовала каждый миллиметр.              – Ты меня задушишь, – сказала она, надевая спасательный жилет.              – Это ты меня убьёшь, – ответила брюнетка. – На этом чудовище.              Гидроцикл взревел, когда Эмма повернула ключ. Он дрожал под ними, готовый сорваться с места, и Реджина вцепилась ещё крепче.              – Поехали, – сказала Эмма и нажала на газ.              Они вылетели в открытое море, и ветер ударил в лицо – солёный, свежий, он трепал волосы, заставлял щуриться, но Свон улыбалась. Она чувствовала, как Реджина сзади прижимается к ней, как её дыхание становится чаще, но она не кричит, не просит остановиться. Просто держится. Доверяет.              – Боишься? – крикнула Эмма, обернувшись.              – Нет! – крикнула в ответ Миллс, и в её голосе звучал вызов. – Но если ты меня уронишь, я...              – Не уроню!              Она разогналась сильнее, и гидроцикл запрыгал по волнам, поднимая за собой шлейф брызг. Море вокруг было синим – густым, насыщенным, оно уходило до самого горизонта, сливаясь с небом, и казалось, что они летят над бесконечностью. Эмма не знала, сколько прошло времени – десять минут, двадцать, час. Она просто вела, чувствуя за спиной тепло, слыша дыхание, и этого было достаточно.              Когда они вернулись, Миллс была мокрой с головы до ног – волосы прилипли к лицу, слёзы (от ветра или от восторга) текли по щекам, но она улыбалась. Широко, по-настоящему, так, как улыбалась только дома, на кухне, когда никто не видел.              – Ну как? – спросила Эмма, выключая двигатель.              – Ещё раз, – сказала Реджина, и это было лучше любой похвалы.              Они взяли гидроцикл ещё на час. Но Миллс изъявила желание ехать отдельно и уже спустя 5 минут свободного заезда, брюнетка вырвалась вперёд и началась гонка, Свон лишь смеялась ребячеству жены, но не отставала.              Вечером они сидели в ресторанчике на берегу, ели рыбу, пойманную этим же утром, и Реджина всё ещё улыбалась.              – Знаешь, – сказала она, отпивая белое вино. – Я, кажется, начинаю понимать, почему ты любишь скорость.              – Потому что это свобода.              – Потому что это когда ты одна, и никто тебе не указ. Даже я.              – Ты – не указ. Ты – причина, по которой я хочу возвращаться.              Миллс ничего не ответила. Просто взяла её за руку, и они сидели так, глядя на закат.              На следующие дни у них не было плана. Они просыпались, завтракали, шли на пляж. Иногда купались в океане – Эмма плавала далеко, к буйкам, а Реджина стояла на мелководье и следила за ней, чтобы «эта сумасшедшая не уплыла в Австралию». Иногда лежали на шезлонгах, читали книги (Реджина – детективы, которые она тайком от всех привезла с собой, Эмма – какой-то дурацкий роман, который взяла в отеле просто для смеха).              Один из дней они посвятили бассейну. Отельский бассейн был большим, с подсветкой и водопадом, и Реджина, которая обычно стеснялась купаться при посторонних, на этот раз не обращала внимания. Она плавала брассом, медленно, важно, а Эмма сидела на бортике и смотрела.              – Ты как тюлень, – сказала она.              – Я похожа на тюленя?              – Грациозного. Симпатичного.              – Свон, я тебя сейчас утоплю.              – Попробуй.              Брюнетка подплыла, схватила её за ногу и стащила в воду. Эмма, не ожидавшая такого, ушла с головой, вынырнула, отплёвываясь, и засмеялась.              – Ты меня напугала!              – А ты меня сравнила с тюленем. Считай, что мы квиты.              Вечером они ходили на ужины в разные рестораны. В один из дней – в японский, где Реджина, которая обожала суши, заказала всё меню, а потом не могла встать из-за стола. В другой – в итальянский, где Эмма заказала огромный чек, а Реджина смотрела на неё с таким ужасом, будто она совершала преступление.              – Ты съела целую пиццу, – сказала она, когда они вышли.              – И ни капли не жалею.              – Это кощунство.              – Это свобода. Ты же сама говорила.              На десятый день их отдыха устроили гавайскую вечеринку на пляже. Горели факелы, на песке стояли низкие столики, и пахло дымом, цветами и жареным мясом. Реджина, которая терпеть не могла шумные мероприятия, почему-то согласилась пойти.              На вечеринке было шумно и весело. Кто-то играл на гитаре, кто-то танцевал прямо на песке, а организаторы угощали коктейлями. Жёны нашли столик у самой воды, и Эмма пошла к бару, чтобы заказать что-нибудь освежающее.              Официантка – молодая девушка с длинными тёмными волосами и яркой, почти вызывающей улыбкой – обслуживала её слишком долго. Она улыбалась, задавала лишние вопросы, а её пальцы, когда она протягивала коктейль, задержались на руке Свон на секунду дольше, чем нужно.              – Вы здесь отдыхаете? – спросила она, не убирая руки.              – С женой, – ответила Эмма, делая шаг назад.              – А где же она? Не вижу кольца на вашем пальце...              Эмма подняла руку. Кольцо было на месте – тонкое, платиновое, с маленьким бриллиантом. Оно блеснуло в свете факелов, и официантка на секунду растерялась, но не отступила.              – Может, я могу составить вам компанию, пока она не вернулась? – её голос стал тише, почти интимным.              Эмма даже не заметила, как Реджина подошла.              – …а ещё у нас есть «Лава-флоу», очень популярный, – говорила она, и её пальцы скользнули по стойке, почти касаясь локтя Эммы. – Сладкий, с кокосовым молоком и клубникой. Я бы рекомендовала.              – Звучит неплохо, – ответила та, чувствуя на себе этот взгляд – тёмный, чуть прищуренный, с той лёгкой, едва уловимой настойчивостью, которая не требовала слов.              Официантка улыбнулась шире и уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но договорить не успела.              – Мы не заказывали.              Голос Мэра прозвучал низко и ровно, без единой лишней эмоции, но от него воздух, казалось, стал плотнее. Блондинка обернулась. Реджина стояла в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрела на официантку так, будто та была не человеком, а досадной помехой, которую нужно устранить.              – Простите? – девушка растерялась, но улыбку не убрала – она стала другой, застывшей, профессиональной. – Я просто предлагала…              – Мы не заказывали, – повторила Реджина, делая шаг вперёд. Теперь она стояла вплотную к стойке, и её плечо касалось плеча Эммы. – Ни коктейль. Ни разговоры. Ни то, что вы делаете с вашими глазами.              – Джина, – тихо сказала блондинка, но в её голосе не было протеста. Было что-то другое – то самое, что появлялось, когда жена злилась. Ей нравилось это. Всегда нравилось.              – Молчи, – бросила Реджина, даже не взглянув на неё. Её взгляд был прикован к официантке, и в нём не было ничего, кроме ледяного, давящего спокойствия. – Вы работаете здесь? Или вы просто решили, что раз моя жена стоит у бара одна, то это приглашение?              Девушка побледнела. Улыбка сползла с её лица, оставив только растерянность и лёгкий, едва заметный страх.              – Я… я не хотела…              – Вы не хотели, – перебила Мэр, и её голос стал тише, но от этого только острее, как лезвие. – Вы не хотели ничего. Вы просто делаете свою работу. Поэтому вы сейчас возьмёте поднос, улыбнётесь следующему гостю и забудете, что моя жена вообще существует. Вопросы?              – Нет, – выдохнула официантка.              – Отлично.              Реджина развернулась, схватила Эмму за запястье – крепко, почти до боли – и потащила прочь от бара. Она не оглядывалась. Не сбавляла шага. Свон едва поспевала за ней, спотыкаясь на песке, и не пыталась вырваться.              – Джина, – позвала она, когда они отошли достаточно далеко, чтобы музыка и голоса стали фоном. – Джина, остановись.              Брюнетка остановилась. Резко, на полушаге, и развернулась к ней. В её глазах всё ещё горело – не ревность, нет, что-то другое, более глубокое, более древнее. Она сжала челюсть так, что на скулах заходили желваки.              – Что это было? – спросила она. Голос дрожал – едва заметно, но Эмма услышала.              – Она просто болтала.              – Она смотрела на тебя.              – Люди смотрят.              – Не так. Не на тебя.              Блондинка шагнула ближе. Реджина не отступила, но её плечи напряглись – она готовилась к защите, к спору, к чему угодно. Но Свон не стала спорить. Она подняла руку и провела пальцами по её щеке – медленно, от виска к подбородку.              – Ты ревнуешь, – сказала она, и это было не вопросом.              – Я защищаю.              – Ты ревнуешь, – повторила Эмма, и в её голосе звучала улыбка. – Это так горячо.              – Свон, я серьёзно.              – Я тоже.              Она наклонилась и поцеловала её – не нежно, не спрашивая разрешения. Грубо, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что Реджина только что выплеснула в словах. Мэр замерла на секунду, а потом ответила – так же жадно, так же зло, вцепившись пальцами в ворот её рубашки.              – Ты невыносима, – прошептала она, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть.              – А тебе это нравится.              – Ненавижу.              – Врёшь.              Реджина не ответила. Она снова поцеловала её – на этот раз медленнее, но не менее требовательно, – и Эмма чувствовала, как дрожат её руки, сжимающие ткань, как бьётся сердце где-то у самого горла. Она улыбнулась в поцелуй и прошептала:              – Идём в номер.              – Чуть позже.              – Нет, Джина. Сейчас.              Они почти бежали по пляжу, переплетённые, спотыкаясь о песок, смеясь сквозь поцелуи. Миллс всё ещё была зла – или делала вид, – но её пальцы уже расстёгивали пуговицы на рубашке Свон, а губы искали шею, ключицы, плечи.              – Она смотрела на тебя, – повторила Реджина, когда они ввалились в номер, и дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком.              – Пусть смотрит, – ответила Эмма, стягивая с неё платье. – Я всё равно ухожу с тобой.              – Куда?              – В постель. А потом в душ. А потом снова в постель.              Мэр рассмеялась – коротко, сдавленно, – и блондинка почувствовала, как напряжение наконец отпускает. Но не полностью. Ревность никуда не делась, она просто перетекла в другое, более тёплое, более живое.              – Я люблю тебя, – сказала Эмма, прижимая её к себе.              – Знаю, – ответила та, утыкаясь носом в её плечо. – И если кто-то ещё посмотрит на тебя так…              – Ты его убьёшь?              – Это во-первых. А во-вторых, сделаю хуже. Я заставлю его смотреть на наши с тобой фотографии в инстаграме.              Эмма рассмеялась и поцеловала её в макушку.              – Жестокая женщина.              – Ты выбрала меня такой.              – И ни разу не пожалела.              Океан за окном шумел, и в этом шуме было обещание ещё многих таких вечеров. С ревностью. С поцелуями. С ней.              ***              Последний день их отдыха выдался пасмурным. Небо с самого утра было затянуто плотными, свинцовыми тучами. Эмма проснулась первой, как всегда, и долго лежала, глядя в потолок, слушая, как Реджина дышит рядом. Ровно, глубоко, спокойно. Она чувствовала тепло её тела, ощущала, как её рука тяжело лежит на её животе, и думала о том, как быстро пролетели эти две недели. Как вода сквозь пальцы. Ещё вчера они приехали, распаковали чемоданы, спорили о том, какой крем от загара лучше, а сегодня уже собирают вещи обратно.              Миллс проснулась позже, когда солнце уже поднялось высоко, но так и не пробилось сквозь тучи. Она села на кровати, потянулась, хрустнув шеей, и посмотрела в окно.              – Дождь будет, – сказала она.              – Похоже на то.              – Я хочу на гору.              – Какую гору?              – Ту, на которую мы не ходили. Вон ту, – Реджина махнула рукой в сторону, где за пальмами угадывался тёмный, поросший лесом склон. – Я смотрела на неё каждый день. Думала, что мы поднимемся.              – Сегодня последний день, – осторожно заметила Свон.              – Именно. Поэтому и надо подняться.              Они собрались быстро. Реджина надела трекинговые ботинки, которые везла с собой «на всякий случай» и так ни разу не надела, и лёгкий комбинезон фиолетового цвета. Эмма – свои старые, разношенные кроссовки и джинсы и рубашку. Взяли рюкзак с водой, парой бананов и дождевиками, которые Мэр сунула «на всякий случай», хотя дождь уже начинался – мелкий, противный, он моросил с самого утра, не прекращаясь ни на минуту.              Тропа на гору начиналась сразу за отелем, и она была не такой уж сложной – никаких скал, никаких обрывов, просто лес, влажный, пахнущий мхом и прелой листвой, и корни деревьев, которые выступали из земли, создавая естественные ступени. Реджина шла впереди, быстро, почти не глядя под ноги, и Эмма улыбалась, глядя на неё. Даже в походе, даже под дождём, даже когда её волосы намокли и прилипли к щекам, брюнетка оставалась собой – собранной, целеустремлённой, будто шла не на вершину горы, а на подписание важного договора.              – Ты не устала? – спросила Эмма, когда они прошли уже половину пути.              – Нет, – ответила Реджина, даже не обернувшись. – А ты?              – Я в порядке.              – Тогда не отставай.              Они поднялись на вершину через час. Дождь к тому времени почти прекратился, осталась только мелкая, едва заметная морось, которая оседала на коже холодными, прозрачными каплями. Внизу, под ними, раскинулся океан – серый, спокойный, он сливался с небом у горизонта, и казалось, что нет ни конца ни края. Где-то далеко, совсем маленькие, как игрушечные, виднелись крыши отеля, и пальмы, и белая полоса пляжа. А здесь, наверху, была только тишина, только ветер, который шумел в кронах, и они вдвоём.              Реджина села на большой, плоский камень, покрытый мхом, и Эмма села рядом. Они молчали несколько минут, глядя на закат – небо на западе начало розоветь, пробиваясь сквозь тучи редкими, тёплыми лучами.              – Красиво, – сказала наконец та.              – Да, – ответила Эмма. – Очень.              Она почувствовала, как Реджина пошевелилась, потом – её руки на своей талии. Тёплые, чуть дрожащие. Реджина обняла её со спины, прижалась грудью к спине, положила подбородок на плечо. Блондинка ощутила её дыхание – ровное, спокойное, и закрыла глаза.              – Свон, – тихо сказала Мэр.              – М?              – Ты знаешь, что ты самое дорогое, что у меня есть?              Эмма не ответила. Она чувствовала, как пальцы Реджины сжимают ткань её куртки, как она мнётся, как её дыхание становится чуть глубже.              – Ты и Генри, – продолжила Реджина. – Вы – моя семья. Моя жизнь. Я даже не знаю, кем бы я была без вас.              – Ты была бы мэром, – попыталась пошутить та, но Реджина не рассмеялась.              – Я серьёзно.              – Я знаю.              Миллс замолчала. Её пальцы теребили край рукава, и та чувствовала это напряжение – оно исходило от неё волнами, почти осязаемыми.              – Джина, – мягко сказала она. – Что случилось?              – Ничего не случилось, – слишком быстро ответила та. – Просто… я хотела спросить.              – Спрашивай.              Мэр молчала так долго, что блондинка уже начала волноваться. Она чувствовала, как бьётся сердце жены – быстро, неровно, – и понимала, что происходит что-то важное. Что-то, чего та боялась.              – Ты когда-нибудь думала… – начала Реджина и запнулась. – Нет, не так. Я хочу сказать…              Она отпустила Эмму, встала, прошлась несколько шагов вперёд, потом вернулась. Её лицо было серьёзным, даже испуганным.              – Я не знаю, как это сказать, – призналась та. – Я думала об этом несколько месяцев. Готовилась. А теперь стою и выгляжу как идиотка.              – Ты не выглядишь как идиотка, – сказала та. – Ты выглядишь как женщина, которая хочет о чём-то попросить, но боится, что я откажу.              Брюнетка посмотрела на неё – долгим, изучающим взглядом.              – Откуда ты знаешь?              – Потому что я тебя знаю.              Реджина вздохнула, села на камень рядом, взяла Эмму за руки. Её пальцы были холодными – волновалась так, что кровь отлила от кончиков.              – Я хочу… – начала она и снова запнулась. – Чёрт. Я хочу попробовать. Если ты не против. Если ты готова.              – Что попробовать? – спросила та, хотя уже догадывалась.              – Поговорить о ребёнке. – Реджина выпалила это на одном дыхании, быстро, будто боялась, что если произнесёт медленнее, то не сможет договорить. – Я знаю, что это сложно. Знаю, что это не моя идея, мы никогда не говорили об этом, я не знаю, хочешь ли ты вообще, может, ты не готова, может…              – Джина, – перебила её Эмма.              – …ты не хочешь детей, ты никогда не говорила, что хочешь, я просто подумала, что после всего, что было, после шахты, после больницы, после всех этих лет… – Реджина говорила всё быстрее, путаясь, не замечая, что Эмма уже улыбается. – …может, ты не хочешь, я понимаю, это очень ответственно, это не игрушки, это… это…              – Реджина.              – …это навсегда, и я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, если не готова, я просто…              Свон не выдержала. Она рассмеялась – тихо, сдавленно, прикрывая рот ладонью. Мэр замерла на полуслове, глядя на неё расширенными, испуганными глазами.              – Ты смеёшься? – спросила она. – Я тут волнуюсь, чуть не плачу, а ты…              – Ты так трогательно несёшь эту чушь, – сказала Эмма, вытирая выступившие слёзы. – Я тебя давно такой не видела.              – Свон, я серьёзно.              – Я тоже.              Блондинка взяла её лицо в ладони. Кожа была холодной, влажной от дождя, и Эмма чувствовала, как дрожат её губы.              – Ты правда хочешь этого? – спросила она.              – Да, – выдохнула Реджина. – Очень. Но только если ты тоже.              – Джина, – Эмма улыбнулась – той улыбкой, которую Реджина видела только дома, на кухне, когда они пили чай и смотрели дурацкие фильмы. – Если мы найдём девочку, которая будет похожа исключительно на тебя, я буду самой счастливой женщиной на свете.              Мэр замерла. Её глаза расширились, в них появилось что-то – недоверие, надежда, страх.              – Ты не против?              – Нет.              – Совсем?              – Совсем.              – Ты не шутишь?              – Ни капли.              Реджина смотрела на неё несколько секунд, не веря, а потом вдруг всхлипнула – коротко, сдавленно, и Эмма почувствовала, как её пальцы впиваются в плечи.              – Ты… – начала Реджина и не договорила.              Она не стала говорить. Она просто обняла её – крепко, почти до боли, уткнулась лицом в шею, и Эмма чувствовала, как её плечи вздрагивают. Не от рыданий – от облегчения.              – Я думала, ты откажешься, – прошептала та. – Я боялась.              – Глупая.              – Я знаю.              Они спустились с горы, когда уже стемнело. Дождь кончился, небо на западе горело алым, и лужи на тропе отражали закат. Эмма шла впереди, освещая путь фонариком на телефоне, а Реджина сзади держалась за её пояс, иногда поскальзываясь, иногда смеясь.              – Я люблю тебя, – сказала Реджина, когда они уже вышли к отелю.              – Я знаю, – ответила Эмма.              – Нет, ты не знаешь. Я люблю тебя так, что это пугает.              – Это пугает?              – Иногда.              – А сейчас?              Миллс остановилась, взяла её за руку, посмотрела прямо в глаза.              – Сейчас я просто счастлива.              Эмма поцеловала её. Под фонарём, у входа в отель, где мигала неоновая вывеска и пахло мокрыми пальмами. Реджина обняла её, прижалась, и они стояли так, пока кто-то из проходящих мимо гостей не кашлянул вежливо, давая понять, что вход загорожен.              – Пойдём, – сказала Эмма, когда они отстранились.              – Пойдём, – ответила Реджина.              Она взяла её за руку, и они вошли в отель – мокрые, уставшие, счастливые. Завтра им предстояло лететь домой. Но завтра будет потом. А сейчас был только этот вечер. Только эта женщина. Только это обещание, которое они только что дали друг другу.              – Свон, – сказала Реджина, когда они уже поднимались в лифте.              – М?              – Девочка. Если получится. Ты правда хочешь, чтобы она была похожа на меня?              – Исключительно.              Лифт остановился, двери открылись, и они вышли в коридор – мокрые, уставшие, смеющиеся.              – Я позвоню Кэтрин, – сказала Реджина, открывая дверь номера. – Она знает всех юристов по усыновлению. И агентства. И вообще всё про это.              – Только не говори ей, что я согласилась.              – Почему?              – Она будет плакать. А я не умею утешать плачущих Кэтрин.              Реджина рассмеялась и шагнула внутрь.              – Поздно, Свон. Я уже написала ей.              – Ты не написала.              – Написала. Ещё на горе.              – Джина!              – Ты же знаешь, я не умею ждать.              Они вошли в номер, и дверь закрылась за ними. А за окном всё ещё моросил дождь, и океан шумел, и где-то далеко, за океаном, их ждал дом.                     ***              Снег опускался на Сторибрук медленно, как в замедленной съёмке. Он не падал хлопьями, не летел белой стеной, а тихо кружился в воздухе, оседая на ветках старых клёнов, на крышах домов, на проводах, которые тянулись вдоль улиц, и на покосившейся скамейке у входа в порт.              Город замер в ожидании праздника. Фонари горели мягким, золотистым светом, и в их лучах снежинки превращались в крошечные, сверкающие искры, которые медленно опускались на землю, укрывая её белым, пушистым одеялом. Где-то вдалеке слышались редкие хлопки петард – дети не могли ждать вечера, и их нетерпение передавалось воздуху, делая его живым, звенящим.              В доме Свон-Миллс царила тишина. Тёплая, уютная, она разливалась по комнатам вместе с запахом корицы, имбиря и апельсиновых корок, которые уже вторые сутки томились на плите в кастрюле с глинтвейном. Реджина встала раньше всех – привычка, которую не смогли сломать ни годы, ни отпуска, ни даже вчерашний поздний ужин с Генри, когда они просидели на кухне до двух ночи, перебирая старые фотографии и смеясь над тем, какими они были глупыми десять лет назад.              Она спустилась вниз в шесть утра, когда за окном ещё было темно, и зажгла свет на кухне. В холодильнике ждали продукты, заказанные ещё на прошлой неделе: индейка, картофель, брюссельская капуста, клюквенный соус, который Реджина всегда готовила сама, и тесто для пирогов, раскатанное и замороженное – чтобы не возиться утром. Она включила духовку, поставила греть молоко для какао и принялась за начинку. Яблоки – кислые, зелёные, их нужно было нарезать тонкими дольками, пересыпать сахаром, добавить корицу и немного лимонного сока. Миллс работала быстро, но без суеты, каждое движение было отточено годами: нож входил в яблоко ровно, без усилий, дольки ложились на разделочную доску одна к одной, тонкие, почти прозрачные. Она не любила, когда кто-то мешал ей на кухне, и даже Эмма, которая обычно нарушала все правила, в это утро знала: лучше не лезть.              Свон проснулась позже, когда за окном уже серело. Она лежала несколько минут, слушая, как внизу возится Реджина – звенит посудой, шуршит пакетами, иногда тихо ругается, когда что-то идёт не по плану. Блондинка улыбнулась в темноту, потянулась, хрустнув шеей, и села на кровати. Нога болела – к погоде, к снегу, к старости, как говорила Реджина, когда Эмма жаловалась. Но сегодня боль была не такой, как обычно. Терпимой. Она натянула тёплые носки, накинула флисовую кофту поверх пижамы и тихо вышла из спальни, стараясь не разбудить ту, что спала в соседней комнате.              Маленькая дверь в конце коридора была приоткрыта. Эмма заглянула внутрь: на кровати, раскинувшись звёздочкой, спала Мия. Её волосы разметались по подушке, одеяло сбилось к ногам, одна рука свисала с кровати, касаясь пола. На ночном столике стоял стакан с водой, наполовину пустой, и лежала мягкая игрушка – лиса, которую Мия получила на прошлое Рождество и с тех пор не расставалась с ней. Эмма смотрела на дочь несколько секунд, чувствуя, как внутри разливается то самое, тёплое, щемящее чувство, которое она никогда не умела называть. Потом тихо прикрыла дверь и спустилась вниз.              На кухне пахло яблоками и выпечкой. Реджина стояла у плиты, помешивая соус в кастрюле, её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, на плечи накинут старый, выцветший халат, который она носила уже лет десять и который Эмма уговаривала её выбросить хотя бы пять. Реджина, конечно, не выбрасывала.              – Доброе утро, – сказала Свон, подходя сзади и обнимая её за талию. Реджина не обернулась, но её рука на секунду замерла, а потом продолжила мешать соус.              – Ты чего встала? Спи ещё.              – Не могу. Чувствую, что ты без меня всё съешь.              – Я готовлю, а не ем.              – Это я и имею в виду.              Реджина фыркнула, но улыбнулась. Эмма поцеловала её в плечо, развернулась и направилась к входной двери. На пороге она натянула сапоги, накинула куртку, взяла перчатки.              – Ты куда? – спросила Реджина.              – Дорожки почищу. Снега навалило.              – С ума сошла? На улице минус десять.              – Я быстро.              – Эмма.              – Джина, я быстро. И потом, это Рождество. Надо, чтобы было красиво.              Реджина хотела возразить, но не стала. Она знала этот тон – тот самый, когда Эмма уже всё решила, и спорить бесполезно.              – Пять минут, – сказала она вместо спора.              – Десять.              – Пять.              – Восемь.              – Пять, Свон. Иначе я сама выйду и загоню тебя обратно.              Эмма рассмеялась и вышла.              На улице было тихо и бело. Снег скрипел под ногами.              Эмма работала быстро, большими, размашистыми движениями. Лопата входила в снег, поднимала его, отбрасывала в сторону. Дорожка от крыльца до калитки становилась шире, чище, и Свон чувствовала, как тело разогревается, как боль в ноге отступает, сменяясь приятной, рабочей усталостью. Она уже заканчивала, подметая последний участок у самого крыльца, когда услышала шаги. Маленькие, быстрые, они хрустели по свежему снегу, приближаясь со стороны дома.              – Ма! – раздался звонкий, радостный голос, и Эмма обернулась.              Мия бежала к ней по дорожке. На ней были тёплые, вязаные носочки – розовые, с помпонами, которые связала бабушка Руби, ботиночки и пижама, зелёная, с единорогами, которую она обожала и отказывалась снимать даже на ночь. Курточки на ней не было. Русые волосы развевались на ветру, щёки раскраснелись от холода, а глаза – такие же зелёные, как у Эммы, но с каким-то своим, особым блеском – сияли от счастья.              – Мия! – Эмма бросила лопату и опустилась на корточки, раскрывая руки. Девочка влетела в них, обхватила её за шею, прижалась всем телом.              – Ма, привет! – прошептала она, уткнувшись носом в плечо. – С Рождеством.              – С Рождеством, малышка.              Блондинка подняла её, прижала к себе и закружила. Снег летел из-под ног, Мия смеялась – звонко, заливисто, запрокинув голову, – и этот смех был самым красивым звуком, который Эмма когда-либо слышала.              – Ты без куртки! – сказала та, останавливаясь. – И шапки нет. Ты замёрзнешь.              – А ты сама без шапки, – парировала Мия, и Эмма рассмеялась – в яблочко, вся в Реджину, та же интонация, тот же взгляд исподлобья.              – Я большая. Мне можно.              – Мама говорит, что большим можно только то, что не вредно. А без шапки – вредно.              – Твоя мама слишком много говорит.              – Она просто заботится.              – Я знаю. Поэтому сейчас мы пойдём в дом, и ты наденешь куртку.              – Нет, давай ещё немного постоим. Снег такой красивый. И ты ещё не закончила дорожку.              – Закончу потом.              – Нет, давай я помогу.              Мия выскользнула из рук, схватила лопату – слишком тяжёлую для неё, – и попыталась поднять. Снег посыпался в стороны, девочка чуть не упала, но удержалась и гордо посмотрела на мать.              – Я сильная, – сказала она.              – Очень сильная, – подтвердила Эмма.              – Как ты?              – Сильнее.              – Не может быть.              – Может.              Из-за угла дома выбежал Кексик. Пёс был уже старым – морда седая, глаза мутноватые, он двигался медленнее, чем раньше, и иногда хромал, если слишком долго бегал, – но при виде Мии он забывал о возрасте. Он подбежал к ним, виляя хвостом, ткнулся мокрым носом в руку женщины, потом в руку Мии, радостно заскулил.              – Кексик, привет! – Мия опустилась на корточки, обхватила пса за шею. – Ты спал? Мы тебя разбудили?              Кексик лизнул её в щёку, и девочка засмеялась снова. Пёс кружился вокруг неё, путая следы, радуясь снегу, утру, празднику, тому, что все вместе.              Из дома вышла Реджина. Она стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела на них с таким видом, будто они только что ограбили банк. В её руках была курточка Мии – пухлая шубка, которую девочка обожала и которую Реджина считала нелепой, но купила, потому что «ребёнок должен радоваться».              – Вы что, с ума сошли? – спросила она, спускаясь по ступенькам. – На улице минус десять, а ты в пижаме? И без шапки? Мия, где твоя куртка?              – Я забыла, – виновато сказала девочка.              – Ты забыла? А голову ты не забыла?              – Мама, ну...              – Никаких «ну». Иди сюда.              Мия подбежала к Реджине, и та накинула на неё куртку, застегнула пуговицы, поправила капюшон. Её пальцы были быстрыми, привычными, но в них чувствовалась такая нежность, что у Эммы сжалось сердце.              – Больше не выходи без одежды, – строго сказала Реджина, но в её глазах уже не было злости – только тепло и какая-то щемящая, почти болезненная любовь.              – Хорошо, мама, – Мия обняла её, и Реджина, не удержавшись, прижала её к себе крепче.              – Идёмте завтракать, – сказала она, отпуская дочь. – Я испекла блинчики.              – С кленовым сиропом? – спросила Мия.              – А с каким же ещё.              Они пошли в дом. Мия бежала впереди, Кексик – за ней, радостно лая и подпрыгивая. Эмма и Реджина шли следом, и Свон взяла жену за руку.              – Ты сегодня удивительно спокойная, – сказала она.              – Это Рождество. Я могу позволить себе расслабиться.              – Ты в прошлом году сказала то же самое, а через час ругалась с Генри из-за ёлки.              – Это была не ругань. Это была конструктивная дискуссия.              – Конечно.              – Свон.              – Что?              – Заткнись.              Эмма рассмеялась и поцеловала её в висок.              На кухне пахло корицей, маслом и счастьем. Генри уже сидел за столом, сонный, лохматый, в старой футболке, которую Эмма когда-то подарила ему на восемнадцатилетие, и пил кофе, глядя в окно. За эти годы он вытянулся, возмужал, и Реджина иногда смотрела на него с грустью, думала о том, как быстро летит время. Но сегодня он был просто её сыном, который приехал на Рождество и который ещё не успел привыкнуть к тому, что его будят так рано.              – Доброе утро, – сказал он, когда они вошли.              – Доброе утро, – ответила Эмма, целуя его в макушку. – Сладко спал?              – Сладко. Мне снилось, что вы уехали на Гавайи без меня, и я остался с Кексиком.              – Это был не сон, – сказала Реджина, ставя на стол тарелку с блинчиками. – Мы действительно уезжали.              – Я знаю. Я поэтому обрадовался, когда понял, что это был сон.              Мия залезла на стул, взяла вилку и принялась кромсать блинчик на мелкие кусочки, с усердием, достойным хирурга. Кексик сидел рядом и смотрел на неё с такой надеждой, что невозможно было не улыбнуться.              – Кексик, тебе нельзя, – строго сказала Мия. – У тебя диета.              Пёс вздохнул так трагично, что Генри не выдержал и отломил ему маленький кусочек блинчика.              – Генри! – сказала Реджина.              – Он заслужил. Он всю ночь охранял подарки.              После завтрака они перешли в гостиную. Ёлка стояла в углу – высокая, пушистая, она блестела золотыми и красными шарами, гирлянды мигали разноцветными огоньками, а на верхушке сияла звезда, которую Мия выбрала сама в прошлом году. Под ёлкой лежали подарки – целая гора, перевязанная лентами, с наклейками, блестящая и шуршащая.              – Давайте открывать! – закричала Мия, прыгая на месте.              – Давайте, – согласилась Эмма.              Они раздавали подарки по очереди. Сначала Мия – кукла, которую она просила полгода, и набор для рисования, и книжка про единорогов, и мягкая игрушка – лисёнок, которого она увидела в витрине ещё в ноябре и с тех пор не могла забыть. Потом Генри – новые наушники, которые он потерял в прошлом месяце и которые Эмма нашла в интернете после долгих поисков, и свитер, который связала Реджина – синий, с оленями, очень тёплый. Генри надел его сразу, не снимая бирку, и Мия засмеялась, сказав, что он похож на эльфа.              Потом открыла свой подарок Эмма – коробка, перевязанная красной лентой, а внутри – фотография в рамке. На ней была Мия – маленькая, в розовом платье, она стояла на крыльце их дома и смеялась. Это был первый день, когда они привезли её из приюта. Эмма помнила этот день: как Мия боялась заходить, как держалась за её руку, как Кексик, выбежал на крыльцо, посмотрел на девочку и вдруг лизнул её в щёку. И Мия засмеялась – в первый раз за весь день.              – Спасибо, – сказала Эмма, и голос её дрогнул.              – Не плачь, – сказала Реджина, но её собственные глаза блестели.              – Я не плачу. Это снег в глаза.              – Мы в доме.              – Тогда это аллергия.              Реджина рассмеялась и поцеловала её.              Потом был подарок для Кексика – большая, мягкая лежанка, которую пес, конечно, проигнорировал, как и все предыдущие, предпочтя спать на диване. А ещё – мешок собачьего печенья в форме ёлочек, которое Мия тайком давала ему весь день, пока Реджина не видела. Потом был подарок для кота. Да, у них был кот. Серый, ленивый, пушистый, с наглой мордой и привычкой спать на клавиатуре Мэра, когда она работала из дома. Его назвали Симба – это была идея Мии, и кот с самого начала оправдывал своё царственное имя: он игнорировал всех, кроме девочки, и только ради неё мог снизойти до того, чтобы мурлыкнуть.              Симба спал на кресле, свернувшись калачиком, и когда Мия принесла ему новый когтеточку, он открыл один глаз, посмотрел на подарок, потом на девочку, потом снова на подарок – и снова закрыл глаз, давая понять, что ему плевать. Мия только засмеялась, поцеловала его в макушку и сказала: «Я знала, что тебе не понравится. Поэтому я купила тебе рыбку».              Рыбка – резиновая, пищащая – оказалась в другом пакете. Симба отреагировал на неё с чуть большим энтузиазмом: обнюхал, пару раз лизнул, а потом уронил на пол и продолжил спать.              – У нас странные животные, – заметила Реджина.              – Они просто гении, – ответила Эмма.              Потом Мия достала свой подарок для Реджины – нарисованный ею портрет всей семьи. На нём были Реджина, Эмма, Генри, Мия, Кексик и даже Симба – комок с усами, который, по замыслу художницы, сидел на подоконнике и смотрел на звёзды. Все держались за руки, а над ними сияло солнце – жёлтое, лучистое, с улыбкой. Реджина долго смотрела на рисунок, не говоря ни слова, а потом повесила его на холодильник, где и без того уже висело несколько десятков Мииных шедевров.              – Это лучший подарок, – сказала она, и голос её чуть дрогнул.              – Ты плачешь? – спросила Мия.              – Нет. Это снег в глаза.              – Мы в доме.              – Тогда это аллергия.              Мия засмеялась и обняла её.              После подарков они разбрелись по своим делам. Генри ушёл наверх – звонить девушке, которую привёз знакомить на прошлых выходных, но уехала и которая, кажется, очень понравилась Реджине, хотя она делала вид, что не обращает внимания. Мия побежала играть с Кексиком в гостиную, и оттуда доносился её звонкий смех и радостный лай пса. Кот Симба, проснувшись, перебрался с кресла на диван и теперь наблюдал за ними с высоты своей кошачьей мудрости.              Эмма осталась на кухне. Она мыла посуду – медленно, задумчиво, – и смотрела в окно. Снег всё ещё падал, крупный, пушистый, он укрывал сад, дорожки, старые качели, на которых Мия любила качаться летом. Где-то на заднем дворе Реджина кормила птиц – насыпала семечки в кормушку, которую Генри смастерил ещё в школе.              – Ты чего замерла? – спросила Мэр, входя в кухню.              – Смотрю.              – На что?              – На свою жизнь.              Реджина подошла, встала рядом, положила голову ей на плечо.              – И как она тебе?              – Самая лучшая.              Эмма обняла её, прижала к себе, и они стояли так, глядя в окно, на снег, на сад, на кормушку, где клевали семечки маленькие, серые синички.              – Я люблю тебя, – сказала Эмма.              – И я тебя, – ответила Реджина.              За стеной смеялась Мия, Кексик радостно лаял, кот Симба лениво мурлыкал, а наверху Генри тихо разговаривал с кем-то по телефону. И Эмма думала о том, как много лет назад она приехала в этот город сломленной, разбитой, потерявшей всё. А теперь у неё было всё. Дом. Семья. Любовь. И она была самой счастливой женщиной на свете.