Наши отношения

      — А знаешь, что я заметил? Наши отношения уже давно вышли за рамки «наставник — ученик» или «приемный дядя — племянник». — Гэвин безмятежно поелозил кудрявой головой по коленям старшего в попытках подлезть ему под руку, чтобы здоровенный «Щегол» Донны Тартт не загораживал обзор.       — Правда? И на основе каких фактов ты сделал столь далеко идущие выводы? — Оливер Голдштейн все же опустил книгу вниз, с недовольством отрываясь от захватывающего повествования. Внимательный взгляд темно-зеленых глаз из-под массивных квадратных очков привычно прожег Гэвина до дна черепной коробки.        — Ты знаешь, сколько сахара класть мне в чай, и всегда держишь в доме сладкое. Я знаю, в каком порядке тебе нужно принимать таблетки для сосудов. Ты позволяешь мне лежать головой на твоих коленях и гладишь меня по волосам. Я читаю вслух, пока ты готовишь ужин на двоих. На твоей кухне есть моя кружка и любимая тарелка. В моей комнате дома лежат твоя футболка и носки. Моя…       — Ладно, ладно, я понял, хватит. Давай разберем по полочкам каждый названный тобой пункт. Ты — мой ученик. Да, уже бывший, — спешно добавил Оливер, видя, как загораются светло-карие глаза напротив, будто черти в голове у Гэвина решили устроить очередной марафон глупых мыслей, сказанных вслух. — И так как я готовил тебя ко вступительным экзаменам сразу по трем предметам, ты практически прописался в моей квартире. Отсюда кружка, тарелка и сладкое на кухне. Разумеется, ты выучил мое расписание приема лекарств — это не сложно, если постоянно находишься рядом. Мою футболку ты стащил сам, настаивая на том, что она удобнее и шире твоей, хотя мы одной комплекции, а носками мы попросту обменялись, когда попали под дождь, и до твоей квартиры было быстрее бежать.       — Оливер…. — Собственное имя прервало плавное и размеренное течение мысли, практически ударив под дых. — Мои экзамены закончились две недели назад, но ты продолжаешь пускать меня в квартиру, мы вместе начали читать «Черного лебедя», пока готовим, и я все еще на твоих коленях…. — Тихий, непривычно растерянный и робкий голос Гэвина заставил Оливера собраться с духом и отложить книгу, отрезая себе все пути к отступлению. Ореховые глаза с маленькими, еле видными темными точками требовательно уставились на мужчину, и он тяжело вздохнул, осознавая необходимость и неотвратимость этого разговора.       — Вредитель. — Мужчина беззлобно хмыкнул, взъерошив немного жесткие темно-каштановые пряди. — Разве я хоть раз позволил себе выйти за рамки? Разве хоть раз проявил к тебе внимание в этом смысле? Ты — несовершеннолетний и мой ученик. Не самый лучший, но, признаюсь, и не самый глупый. Через полтора месяца ты уедешь в университет, как и мечтал, а я останусь здесь, с Мальборо и новыми глупыми учениками. — В бархатном голосе Оливера мелькнула грусть, осев на кончике языка горечью скорой потери. — Я буду скучать.       Наконец, после стольких дней и недель сомнений, колебаний и пространных разговоров с самим собой Оливер Голдштейн, профессор физико-математических наук местного университета, мог со всей откровенностью заявить, что и правда будет скучать по этому умному и хитрому худощавому парнишке с копной непослушных кудрявых волос и внимательным, цепким взглядом.       — Я не уеду.       — Разумеется, тебе понравится твой новый…что? — Оливер сел ровнее, встревоженно глядя в потемневшие от грусти глаза. — Гэвин, ты ведь подал документы?       — Нет.       — ГЭВИН! Какого хрена?! — Мужчина позволил себе мат, сказанный вслух в третий раз за весь период их тесных годичных взаимоотношений (первый раз он едва не опрокинул на себя кастрюлю с кипятком, а во второй соседка вылила помои ему прямо под дверь, и он упал, смачно на них поскользнувшись).       — Мы претендовали на это место вместе с Эмили. Я уступил. — Гэвин не выглядел как человек, который предал мечту ради одноклассницы, которая все годы учебы в колледже тихо его изводила.       — Гэвин? Почему? Ты же мечтал об этом… Мы столько сил на это потратили…. Что я скажу твоей бабушке? — Несмотря на ученую степень кандидата физико-математических наук Оливер испытал настоящий шок и медленно поднимающуюся изнутри мощнейшую панику.       — Что я плевать хотел на эти степени и университет, если рядом со мной не будет тебя и Мальборо. — Гэвин сел и развернулся к нему лицом, привычно поджав одну ногу под себя. Серьезный и сосредоточенный взгляд прожигал дыры в области груди его бывшего учителя, лицо, на котором не было и капли раскаянья за содеянное, выглядело спокойным до безмятежности.       — Но твоя мечта…. — Оливер и правда совсем не понимал этого мальчишку. Да они пахали день и ночь, только чтобы Гэвин смог поступить с помощью гранта в самый лучший университет страны. Это была мечта его покойного деда и мечта самого Гэвина, так почему теперь он….       — Каждый раз, когда я мерз, ты приносил мне плед, горячий чай и клал Мальборо на колени, хотя я ни разу об этом не просил. Ты тратил свое время и силы, обучая меня почти бесплатно, пусть и как частичную дань памяти моему дедушке и твоему учителю. Ты обрабатывал мои раны, когда я дрался, и позволял засыпать на твоем диване, когда я упахивался в хлам. В годовщину смерти родителей ты всю ночь сидел со мной и обнимал, хотя совсем не обязан был это делать. Мне продолжать?       — Гэвин, я….       — Ты прав, это была мечта. Только не моя, а дедушкина. Моя мечта — остаться здесь, с тобой, приносить тебе таблетки по часам и вставать по утрам кормить Мальборо. Читать тебе книги и мыть твой унитаз. Говорить с тобой, улыбаться тебе, приносить твой ужасный несладкий чай….       — Гэвин…. — Оливер хватал ртом воздух, с каждой секундой чувствуя, как дыра в груди становится шире. — Ты мой самый перспективный ученик, ты — будущее страны, ты отличный физик и великолепный математик, ты можешь строить ракеты, изобретать новейшие аппараты и зарабатывать миллионы. И вместо этого хочешь остаться гнить здесь вместе со мной?       От расстройства мужчина схватил парня за плечи и тряхнул, растерянно глядя в светло-карие глубины, но Гэвин не испугался и даже не подумал отвести бесстыжие глаза, чуть грустно улыбаясь уголками искусанных и даже на вид шершавых губ (опять сгрыз и не использовал бальзам, паршивец!).       — Я люблю тебя, Оливер. — Ни капли неуверенности или сомнения. Аксиома, не нуждающаяся в доказательстве: «через две точки на плоскости можно провести только одну прямую», «каждый отрезок имеет длину больше нуля», «Гэвин Смит беззаветно любит своего репетитора по физике, химии и математике».       — Нет, не любишь! Между нами 12 лет разницы, я ярый интроверт и нелюдимая сволочь, меня ненавидят все, кого я знаю, и все, что у меня есть — это квартира, потрепанный синий Fiat и кот, который шипит на всех кроме тебя. Зачем я тебе? Ты молодой, умный, перспективный и красивый парень, так зачем….       — Какое сегодня число?       — Что?       — Назови сегодняшнюю дату.       — Гэвин, перестань играть в свои игры и немедленно….       — Назови. Дату. — Миндалевидные глаза сощурились, скулы заострились, и Оливер тяжело вздохнул, прекрасно зная, что спорить с парнем, когда он в подобном настроении — абсолютно бесполезное дело.       — 24 июня 2021 года, и что с того? — Оливер бросил тяжелый раздраженный взгляд на настенный календарь, висящий на стене по старой и нелепой прихоти Гэвина.       — Повтори. — Воистину чеширская улыбка украсила красивое юное лицо — безумная и опасная, та самая, которой так легко вскрываются вены на запястьях*.       — 24 июня две тысячи…. — Послушно, но еще более раздраженно начал Оливер и осекся, широко распахнутыми глазами (еще и изрядно увеличенными за счет толстых линз) глядя на довольного как слон парня. — Черт. Черт, Гэвин, нет!       — Поздно. — Парень в два шага сократил между ними расстояние, самым естественным движением закинув руки на плечи мужчины, жадно припадая к губам Оливера. Первым побуждением было оттолкнуть, ведь Гэвин — ребенок и его ученик, вот только учеником парень больше не был. И ребенком тоже. 24 июня 2021 года Гэвину Смиту исполнилось 18 лет.       Губы парня пахли недавно съеденным шоколадом и мятой, но, несмотря на очевидную жадность и собственническое сжимание домашнего бордового свитера у него на плечах, Гэвин не стремился углубить поцелуй или облапать мужчину. Все, что он делал, это держался за плечи, будто в поисках столь необходимой ему опоры, и целовал — старательно и очень неумело.       — Паршивец, — беззлобно и бессильно выругался преподаватель, чувствуя каждый удар испуганного сердца в висках, когда они наконец прервали долгий и нежный поцелуй.       — Твой паршивец, Оливер. — Гэвин едва-ощутимо улыбнулся, на этот раз грустно и потеряно. Его руки все еще лежали на плечах мужчины, пальцы сжимали крупную вязь свитера в нелепой попытке прижаться теснее. — Даже если ты меня прогонишь, это не изменится, я не смогу быть с кем-то другим, мне никто больше не нужен, старый ты черт….       Парень плавно вскинул голову и осторожно, почти невесомо, потерся носом о чужую чуть небритую щеку, поморщился от ощущения щетины на коже и прижмурил хитрые глаза, совсем как маленький ребенок.       — Как ты меня назвал? — усмехнулся Оливер, сдаваясь и кладя руки на чужую талию. Мужчина быстро, пока не передумал, привлек Гэвина к себе, утыкаясь носом в его висок и притискивая крепче.       Гэвин выдыхал, кажется, целую минуту. Затем раскрыл свои ясные глаза и смело посмотрел на Оливера, чуть отстранившись. По миловидному лицу скатилась слеза, заставив сердце преподавателя совершить внеплановый кульбит от страха.       — Гэвин? Гэвин, где болит? — Мужчина полностью отстранился, хватаясь за руки парня и отводя их от лица. Но непослушный мальчишка лишь горше всхлипнул и тесно-тесно прильнул к растянутому домашнему свитеру, ища спасения и тепла в привычном и родном запахе Оливера.       — Оливер…. Я люблю тебя, все что хочешь сделаю, только не бросай, пожалуйста…. Я буду послушным, я работу найду, я на заочку поступлю, куда скажешь, Оливер…. Не бросай меня….       — Ш-ш-ш, горюшко мое. — Признаться честно, мужчина никогда не умел утешать плачущих подростков, он вообще терпеть не мог чужих слез (да и своих тоже), считая их признаком слабости и трусости. Но плачущий Гэвин вызывал совсем другие, незнакомые и противоречивые чувства: одна половина души Оливера рвалась утешить и успокоить, стереть слезы и прижать к себе кажущееся хрупким и прозрачным после перенесенных нервов и экзаменов тело, вторая же стремилась в бой, дабы по заслугам наказать того, кто посмел обидеть его личное маленькое счастье.       — Гэвин, ты дурак. — Оливер бессильно выдохнул, сгреб мальчишку в ответные объятия и упал вместе с ним на диван, крепко прижимая и баюкая в своем тепле. Подобрал видавший виды клетчатый плед и расправил, делая из парня всхлипывающий и икающий мягкий клубок.       — И пуска-аай. — Парень размазал слезы по лицу, пачкая рукав любимой домашней толстовки с принтом зебры. — Я л-лю-юблю тебя, глупый ты чел-ловек….       — Я знаю, дурашка. Не слепой. — Мужчина грустно усмехнулся, прижав непутевую головушку к своему плечу. На колени Гэвина запрыгнул Мальборо, свернулся привычным черным клубком и накрыл черный же нос длиннющим хвостом с белой кисточкой. Злые желтые глаза уставились на Оливера в немом укоре. Весь вид недовольного кота будто говорил: «Я знаю, что это ты довел его до слез. Немедленно верни, как было, или ты серьезно пожалеешь об этом».       Мужчина тяжело вздохнул, глядя на этот черно-белый кокон, прикрытый пледом, и пошел на кухню.       — Оливер? Ол-ливер, ты куда? — Страх, прозвучавший в голосе Гэвина, больно отозвался где-то внутри, и мужчина обернулся, окидывая нечитаемым взглядом пушистую компашку.       — Воды и салфеток тебе принесу, плакса.       Парень расслабился, лужей растекаясь по дивану, и мистер Оливер Джеймс Голдштейн в очередной раз подумал, насколько же сильно небеса его не любят, раз решили отдать его сердце этому упрямому, вздорному и своевольному мальчишке. Наливая воду и открывая новую пачку салфеток, мужчина изо всех сил старался успокоиться. Гэвин был внуком его любимого учителя, подавал большие надежды и сейчас собственными руками хоронил свое великое будущее ради него — облезлого профессора в богом забытом городке.       Оливера разрывало на части от страха за будущее парня, раздражения от его ослиного упрямства и абсурдного чувства благодарности за то, что мелкому паршивцу хватило смелости на то, на что никогда бы не решился сам Оливер — признать свои чувства и сделать все, чтобы они могли развиваться дальше.       Мужчина удобнее перехватил графин и стакан, второй рукой зажимая под мышкой пачку салфеток на 200 штук и уже собирался было зайти в гостиную, как услышал тихие всхлипы-жалобы упрямого юнца:       — Мальборо, а если он меня прогонит? А если я ему не нужен? А если я его разочарую? Я буду очень стараться, но что мне делать, если однажды он укажет мне на дверь? Я же замерзну без него совсем, в труп живой превращусь…. — В голосе парня легко слышались все те же эмоции и чувства, что снедали самого мужчину: страх, раздражение и любовь. Дослушивать Оливер не стал, почти маршем пройдя к дивану под удивленными взглядами кота и бывшего ученика, швырнул на диван салфетки, так чтобы парень легко мог до них дотянуться, на ходу налил в стакан воды из кувшина и сунул ему под нос. Гэвин послушно выпил, широко распахнутыми глазами глядя на хозяина квартиры.       — Вот и что мне с тобой делать, а? — Едва Оливер опустился на диван, шустрая ладонь тут же пролезла под его рукой и крепко вцепилась в пальцы.       — Любить? — Нахохлившийся и смущенный бывший ученик, прижавшийся к правому плечу вызывал робкое и трепетное желание щелкнуть по лбу и зацеловать каждую веснушку на курносом лице.       — Люблю. — Мужчина и сам не заметил, как признался, очнувшись только тогда, когда поймал неверящий и болезненный взгляд парня.       — Не шути так. Пожалуйста, не шути. — Почти мольба и зарождающаяся дикая, неконтролируемая паника в ранее почти смирившемся голосе эхом отразились в широко распахнутых, наполненных слезами и надеждой глазах. И прежде чем чувства перелились за край, снося все их ориентиры и ненадежные пока мосты друг между другом, Оливер одним рывком затянул на себя Гэвина, впиваясь в теплые, чуть дрожащие губы.       — Дурной мальчишка! — Поцелуй в нос. — Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю. — Поцелуй в щеку. — Я бы скучал каждую секунду своей жизни без тебя. — Поцелуй в висок. — Я с ума сходил весь этот год, не имея права к тебе прикоснуться. — Поцелуй в лоб.       Ошеломленный, потерянный Гэвин у него на руках — зрелище почти нереальное, словно пришедшее из снов, что были страшнее любых кошмаров и желаннее любых грез. В тех снах Оливер мог свободно и легко касаться Гэвина, когда пожелает, и парень сам охотно льнул и обнимал в ответ, смеялся и целовал своего непутевого наставника, смотрел на него ласково и невинно, пряча хитрость в привычной лисьей усмешке. Просыпаться было физически больно, и только боги знают, как тяжело было Оливеру потом не касаться Гэвина и в реальной жизни.       — Оливер…. Скажи, что это не сон, скажи, что ты и правда….       — Правда. — Мягкий поцелуй в бровь и поглаживание по позвоночнику сквозь три слоя ткани. — Мой глупый ученик, мой самый любимый и родной человек…. — Оливера и самого рвало на части от возможности касаться, от вседозволенности и облегчения, с которым Гэвин прильнул к его груди, кладя голову на плечо и утыкаясь влажным носом ему в шею. Парень затрясся от беззвучного смеха облегчения, крепче впиваясь в многострадальный свитер.       — Не пущу, слышишь? Костьми лягу, но не пущу…. — Мужчина кожей почувствовал любимую усмешку, когда Гэвин прижался губами к его шее. — Мой…. Упрямый, бесячий, дотошный, занудный и только мой….       Оливер поймал вечно мерзнущие ладони, согревая в своих, крупных и широких, поудобнее закутал парня в плед, придвинул ближе салфетки, пока тот не начал пачкать соплями его одежду и плед. Гэвин в голос рассмеялся, позволяя себе растечься по чужому телу с облегченным вздохом.       — И что дальше? Ты не поступил, куда мы планировали, что будешь делать дальше, Гэвин?       — Я поступил. Я отказался от Оксфорда, но прошел и в наш, и в Бирмингемский.       — Все спланировал, да, маленький засранец? — Мужчина устало прикрыл глаза, восхищаясь предусмотрительностью одного отдельного взятого индивидуума.       — Я не мог не попытаться. — Тихо и очень серьезно отозвался Гэвин, враз обрывая осколки смеха и страшась поднять голову от шеи мужчины. — Я знал, что небезразличен тебе, такое сложно не заметить. Но очень боялся, что ты откажешь, что выгонишь, и я останусь один.       Мальборо грузно запрыгнул на журнальный столик и сел, превратившись из живого кота в изящную (пусть и излишне тучную) статуэтку, только глаза внимательно и зло сверкали, тщательно следя, чтобы Оливер не дай бог не обидел кошачьего любимца.       — Паршивец мой, куда ж я без тебя. — Мистер Голдштейн мягко поцеловал макушку, пахнущую их общим цитрусовым шампунем. Жадные до прикосновений руки почти машинально поглаживали еще не до конца оформившиеся подростковые плечи, стремясь восполнить тактильный голод годичной длительности.       — С бабушкой будешь сам разговаривать, шельмец. — Вспомнив высокую и статную женщину с белыми волосами и убийственным взглядом ярко-голубых глаз, мужчина неосознанно поежился, уже заранее зная, что именно вдова его любимого учителя скажет, когда узнает, что он сбил ее обожаемого и бесконечно талантливого внука с пути истинного.       — Она знает. — Голос Гэвина не дрогнул ни на йоту, но Оливер прекрасно знал, что это обман. Переспорить Аделаиду Фарлоу могли только три человека, двое из которых, увы, уже были мертвы, а третий является ректором колледжа и ее непосредственным начальником.       — Ты поэтому пришел вчера такой злой и шипел на любое движение?       — Угу. Она нашла документы из Бирмингеского и устроила скандал. А потом, когда поняла, что я не отступлю, в сердцах крикнула, что я взял от нее и дедушки самое худшее, и всучила книги по термодинамике, чтобы я передал их тебе.       — Ты сказал своей БАБУШКЕ о том, что в меня влюблен? — Оливер побледнел, в красках представив разозленную фурию, врывающуюся в его дом дабы оттаскать непутевого репетитора за уши, чтоб неповадно было.       — Она сама догадалась, когда документы увидела, бабушка вспыльчивая, но не глупая. И упрямство свое я именно от нее взял. — Гэвин светло улыбнулся, перебирая пальцами широкие рукава свитера Оливера. — Покричала, конечно, а потом сказала, что это семейная традиция Фарлоу, странных людей в мужья выбирать, вышла же она как-то за дедушку, всучила книги и сказала дома неделю не появляться. О, кстати, я поживу пока у тебя?       Очарование юности смотрело с невинного и милого лица, отказать такому миляге было просто невозможно, и Оливер не смог устоять, отводя взгляд и на ощупь хватая чуть оттопыренное небольшое ухо.       — Оливер! Уй, ай, пусти, зараза! Больно! — Несмотря на крики и злость, мелькнувшую в голосе, вывернуться парень не пытался, терпеливо снося заслуженную экзекуцию.       — Паршивец мелкий, засранец обнаглевший, юнец несносный! — Напоследок дернув особенно сильно, Оливер выпустил многострадальное покрасневшее и чуть распухшее ухо и обычным, уверенным голосом уточнил: — Разумеется, ты можешь остаться. Но Мальборо сам будешь кормить.       — Буду. Обещаю. — Парень вновь прижался всем телом, стремясь спрятаться в знакомом тепле Оливера, и мужчина сам притянул его голову к своему плечу, мягко поглаживая горячее ухо.       — Спасибо, Оливер. Спасибо, что не прогнал. — Вместо ответа мужчина мягко поцеловал чужой лоб, а затем и губы, наслаждаясь чуть шершавыми, теплыми и солеными от слез касаниями.        — Твой дедушка меня бы убил.       — Мой дедушка, как человек, который женился на моей бабушке, пожал бы тебе руку и сказал, что вы теперь в одной лодке и должны держаться вместе. А если серьезно, Оливер, то он очень тебя любил. И искренне радовался бы за нас. — Парень вернул поцелуй, потерся носом о нос. В светло-карих глазах вновь блеснули слезы, но уже не истерики и урагана чувств, а светлой грусти по давно ушедшему любимому и любящему человеку.       — Не грусти, лучик мой. Лучше давай думать, как сделать так, чтобы профессор Фарлоу меня не убила при встрече.       — Она обязательно чем-то в тебя кинет. Возможно, не один раз. — Веселый смех Гэвина колокольчиками рассыпался в заставленной книжными полками комнате. — Точно будет кричать и ругаться, а потом обнимет, пустит скупую женскую слезу и скажет, что дедушка бы нами гордился. Обоими. Но лучше будет, если ты все же поможешь ей добыть тот старый сборник по химии, на который она капает слюной уже третий год.       — Маленький стратег. — Оливер с неподдельным наслаждением зарылся ладонью в жесткие кудряшки, пропустил их сквозь пальцы, помассировал кожу головы.       — Оливер.       — М?       — Если я лучик, то ты — солнце. Мое занудное мрачное солнце и другого мне не надо.       — Знаю, Гэвин. Люблю тебя.       Шестилетний сын породистой сибирской кошки и обычного дворняги мрачно смотрел на своих взахлеб целующихся дураков и одобрительно подергивал пушистым хвостом, доставшимся от матери. Будучи неспособным куда-то сбежать от двух бесшерстных недоразумений, черный кот Мальборо, когда-то всученный Оливеру на ярмарке книг вместе с очередным томиком по астрофизике, наблюдал всю историю зарождения их неловкого и отчасти нелепого, но очень искреннего и чистого чувства. Видел, как Оливер каждую секунду сдерживает себя рядом с Гэвином, совсем не замечая, какие голодные и жадные взгляды малец на него бросает. Был молчаливым свидетелем их долгих вечерних посиделок за учебниками и конспектами, жарких научных споров, когда создавалось осязаемое впечатление, что парочка сумасшедших ученых сейчас либо подерется за идею, либо страстно поцелуется, чтобы сбросить повисшее напряжение. Сидел на кухне на холодильнике, создавая атмосферу, пока Гэвин вслух читал какую-то интересную обоим научно-популярную книжку, а Оливер готовил ужин на двоих.       Мальборо почти сразу признал в нескладном высоком пареньке родственную душу непутевого хозяина и всячески подстегивал глупого человека, чтобы тот оставил мальчишку себе. Гэвин в отличие от Оливера не забывал менять воду в кошачьей поилке, вовремя пинал хозяина квартиры покупать наполнитель для лотка и даже дважды в неделю вычесывал длинную черную шерсть Мальборо специальной перчаткой. А еще тайком от Оливера зимой разрешал спать в ногах, когда оставался на ночь в квартире репетитора и покорно вставал кормить кота по утрам по первому его зову (не как хозяин, пока в буквальном смысле на голову не сядешь — не встанет), чем заслужил безоговорочное и крепкое уважение почти породистого животного.       Эти двое, такие нелепые и забавные по отдельности, становились чем-то на удивление правильным и гармоничным вместе, собираясь в одну фигуру, словно сложный конструктор. Гэвину не хватало опыта, выдержки и спокойствия Оливера, мужчина же отчаянно нуждался в том, кто будет постоянно пробовать на прочность и раздвигать его социальные границы. Два одиноких, нелюдимых и талантливых интроверта наконец-то нашли друг друга, с отчаянной решимостью возвращая друг другу все, что задолжали за целый год игр в приличия и расстояния, сидя на стареньком диване в не менее старенькой квартире.       Черный кот Мальборо довольно прищурился и басовито замурчал, чего, признаться откровенно, не делал уже давно. Он каждой частичкой своей просвещенной кошачьей души знал, что у этих двоих все точно будет хорошо, ведь они сделали самое сложное — открыто и честно признались друг другу в своих чувствах. А значит, и дальше договориться сумеют, как-никак оба — люди науки, и умение вести дискуссии, признавая мнение оппонента, у них в крови.       А Гэвин и Оливер целовались, солоно от слез и сладко от счастья, крепко-крепко прижимаясь друг к другу и чувствуя, как их души расправляют крылья, обретя наконец признание и понимание любимого человека.