О той, что выше

Горько Ржавому, но рот кривит в шутовской ухмылке, сидя в изножье королевского трона. Бубенчиками на колпаке позвякивает, перебирает струны лютни, песни непристойные развеселые распевает — короля Иштвана с гостями знатными веселит. Сквозь прорези в маске разглядывает рты, хохотом распахнутые, лица от вина лоснящиеся. Но вот плечи крепкие выхватывает взглядом, глаза черные с его глазами встречаются, и Ржавый со слов сбивается. Дамир, воевода королевский, глядит так, что сердце заходится. Но сейчас успокоить сердце Ржавому надобно. Рука короля треплет его по голове точно пса, а Ржавый вцепиться в ту руку хочет зубами, рычать, в кровавые клочья рвать. Но не время еще, не теперь. Откладывает лютню Ржавый, поглаживает незаметно повернутый печаткой внутрь перстень на мизинце, и думает о ней. О той, что выше. Король пальцами щелкает, и Ржавый спешит кубок с вином ему поднести. По обычаю древнему король жалует Первый Глоток как честь великую. Сегодня — герцогу Баварскому, тестю будущему. Пьет первым герцог, кубок королю возвращает, а тот его до дна осушает. Соблюден обычай, уважен. Теперь гость обласканный что угодно приказать шуту может на потеху. Чего только не желали гости королевские — как-то Ржавый даже нагим на осле катался. Но герцог всего лишь хочет, чтобы шут на столе сплясал. Ржавого мутит, но улыбается ртом размалеванным, рыжими космами встряхивет, ногами длинными, нескладными, что журавль ступает на доски стола, пляску дурашливую среди блюд с объедками заводит на смех королю и гостям. Получает в спину тычок. В плечо ему летит обглоданная свиная рулька. Брагой кислой из чарки в лицо кто-то плещет. Пусть. Он думает о ней. О той, что выше. Не помнит Ржавый, как у себя в комнатушке оказывается, и сразу попадает в объятия крепкие. Руки ласковые шутовской колпак с него стягивают, обтирают лицо чистой тряпицей, к губам его губы горячие прижимаются. Дамир один не зовет его Ржавым, вот и сейчас волосы его рыжие перебирает и шепчет: — Не место тебе здесь, златый мой... Того и сам не ведая, прав Дамир: не шутом Ржавый рожден, не шутом и умрет. Откликается в памяти почти позабытый голос сестрицы Аранки. Чудо как хороша она в свадебном уборе, с косой, жемчугом перевитой. Нежные пальцы Аранки на шее его худенькой поправляют шнурок с перстнем из золота червонного — велик он еще на палец мальчишке-отроку. — На кудри он твои похож, Златан. Тебе этот перстень дарю, чтоб не забывал меня, как в мужний дом уеду. Еще до конца дня Аранка станет женой короля Иштвана, а значит земли родовые под охраной от бешеньев-печенегов будут. Так обещал король Иштван их с Аранкой отцу. "Скачут!" — горланит кто-то, и вдруг в столб крыльца вонзается первая горящая стрела, от нее вмиг занимается кровля, и Златан кричит. Вокруг все взрывается воплями, топотом копыт, размывается красной кисеей горячих брызг. Златан к сестрице под защиту бросается. Только Аранка у ступеней присела, глаза куда-то мимо глядят, а по наряду белому подвенечному алый нагрудник под оперением стрелы расплывается. Златан головой трясет — не верит — все ждет, что сейчас покажутся воины короля Иштвана, защитят, спасут. Только потом узнáет Златан, что передумал король Иштван слово держать, на откуп земли рода его оставил народу степному. Озирается Златан, размазывая грязные слезы по щекам, себя от ужаса не помнит, пока руки чьи-то его не подхватывают, не уносят, оставляя позади дома горящие и землю мертвую. Старый менестрель его кутает в плащ, в седло забрасывает, и они скачут долго, бешено. В себя приходит Златан уж затемно и слышит: — Спрятать тебя надобно, мальчик, схоронить. На рыжие волосы опускается шутовской колпак, на лицо — маска-личина с нарисованной ухмылкой. Не ржавеет золото, а он вот из Златана в Ржавого превратился. Скитаются они по землям королевства, лицедействуют, а потом к кибиткам цыганским пристают, с ними идут. Глядит часто Златан в небеса и спрашивает у них ответа: для чего жизнь ему оставлена? Но молчат небеса, за них менестрель отвечает: — Жить надобно, Златан, жить. Пусть сейчас горько, больно, но всегда помни, что есть она. Та, что выше. О, Ржавый знает, кто она такая. Пусть личину шутовскую надеть для этого пришлось, но увидит он, как корчится в судорогах смертных ненавистный король Иштван, предатель трусливый. А она, та, что выше, словно яд, о котором Ржавый от цыган слыхивал — готовится долго, тщательно, зато убивает мгновенно, неотвратимо. К тому времени, как впору ему на палец приходится перстень Аранки — последнее, что от прежней жизни у него осталось — он тот яд добывает. Под печаткой перстня теперь белые кристаллы своего часа ждут. Так же изъест отрава нутро подлое короля Иштвана, как душу Ржавого ест ненависть к нему. Перстнем этим он теперь словно смертью самой окольцован. Но в жизни его ничего теперь нет. Есть только она. Та, что выше. А свершится, так жизнь не жалко и закончить. Для чего ему потом-то быть на этом жестоком свете? А свет жесток. Менестрель вот верил, что добра в нем больше, так какие-то добрые люди его и забили насмерть за песни фривольные. Ржавому тоже досталось, насилу ноги унес. А как оправился, ко двору короля Иштвана добраться поспешил. Где ужимками потешными, где монетой звонкой, а где и телом своим платил за каждый шаг к палатам королевским. Теперь он шут любимый — никто так короля Иштвана потешить не может, как Ржавый. А он ненавидит короля и псов его приближенных. Лишь от взглядов статного черноглазого воеводы горячо в груди становится. И когда приходит к нему Дамир как-то ночью, не в силах отказать ему Ржавый. Коротки их встречи, торопливы, но в руках Дамира Ржавый почти не думает о ней. О той, что выше. Но нет, погуляет Ржавый все же на свадьбе королевской. Завтра женится король Иштван на Гизеле, дочери герцога Баварского. Готов Ржавый на пиру гостей потешить, и подарок королю давно уж припасен. Так раздумывает он, кошку рыжую за ухом чешет, страницы книги при свечах листает, написанного не разбирая, дождь за окном слушает. И вдруг вздрагивает от стука в дверь. Дамир на пороге, а в черных глазах его радость горит. — Уезжаю завтра. Король ишпаном меня в замок Шопрон отсылает, — что-то еще добавить хочет Дамир, но только тянет его к себе: — Иди ко мне, златый мой. Значит, все. Не думает ни о чем Ржавый. Не хочет думать. Отдается Дамиру, рукам его, губам, стонет под ним жарко. Чувствует, что жив. Пусть в последний раз. А Дамиру так не терпится в путь отправиться, что сомневаться не следует: утешится он скоро, забудет рыжего шута. Вечером следующим на свадебном пиру Дамир высоко сидит, за королевским столом. Не ровня он Ржавому. Да и был ли когда? Гонит он прочь мысли о Дамире. Ржавому о ней думать надобно. О той, что выше. И вот король руку поднимает, пальцами, кольцами унизанными, прищелкивает. Готов Ржавый. Кого сегодня король Первым Глотком пожалует, какое дело ему до того? Пусть еще какой прихвостень с ним сдохнет — никого из них не жаль. Поворачивает Ржавый печатку на перстне, глядит, как быстро отрава в вине растворяется. А потом сдергивает маску шутовскую, прочь отбрасывает — пусть видит Иштван глаза смерти своей — и кубок с вином отравленным играючи подает королю. На Дамира в последний раз бросает взгляд — не придется ведь больше. Поднимается король, принимает кубок из рук шута. — Кубок этот пью за верного воина королевства Венгерского, что нынче же вечером отправится в замок Шопрон, охранять земли наши в приграничье. Жалую Первый Глоток ишпану Дамиру. Стон Ржавого тонет в оглушительном реве гостей. Быть того не может, чтобы так жестоко судьба с ним сыграла. Значит, Дамир ею назначен. Через его смерть король свою встретит. Смотрит Ржавый, как Дамир подносит кубок к губам и поверх края позолоченного улыбается, точно самое заветное желание готовится вслух сказать. Себя не помня, Ржавый вперед бросается, кубок из рук его выбивает. Падает на колени рядом и смотрит, как по полу вино точно кровь растекается. Глаза Дамира угольями черными на бледном лице горят — понимает он, что за вино в кубке было. Что ж, вот и конец. Но пусть лучше от его руки, чем от королевской. — Дурень рыжий! — гремит король. — Как посмел ты? Как посмел?! — Постой, мой король, подожди! — Дамир собой его заслоняет. — Не откажи в этот день радостный ишпану верному. Подари мне шута своего. Сам его накажу. Король брови хмурит, но потом рукой машет: забирай. Поднимают Ржавого руки Дамира, обнимают крепко, уносят прочь. Уже в комнатах его крупной дрожью пробирает. Не от того, что король ненавистный жив остался, а от того, что Дамира он чуть было не принес в жертву ей. Той проклятой, что всегда выше для него была. Ладонь Дамира по спине гладит, над ухом его голос: — Все, Златан, теперь все. Изумленно вскидывает он глаза. — Знаешь, стало быть, кто я? — Догадался. Давно уж догадался. — Так отчего не выдал меня королю? Глаза Дамира серьезно глядят. — А отчего ты испить мне из кубка не дал? Дрожит, лопается в груди горячая тугая струна. И впервые за долгие годы по раскрашенным щекам катятся соленые капли, смывают ненависть, страх, растворяют боль. Плачет Златан. Душа его слезами умывается и рождается вновь. — Так я скажу тебе отчего, — прижимает его Дамир к себе крепко. — От того, что она выше, Златан. Она одна выше ненависти и мести, выше клятв и правды. Выше нас. Обнимает Дамира Златан и думает о ней. О той одной, что выше.