Вавилон

                                                            Послушай, менестрель, рыдать заставь меня,                                                             Или погибнет сердце, сгорит все изнутри;                                                             Живет оно не в радости, а в грусти                                                              Давно болит и ноет все сильней;                                                              Вот-вот судьба его погубит,                                                             Спаси его напевом — или совсем разбей.                                                                         «My soul is dark», Байрон       Светало. Небо начало окрашиваться в ярко-оранжевый цвет. Сквозь одно из облаков, как стрела, пролетел и оставил за собой белесый цвет самолет. Неполная луна бледнела и вот-вот должна была исчезнуть в рассвете.       В студии Дерека все так же горел свет. Ночь заканчивалась тишиной и эмпанадами миссис Лопес. С разными начинками, они были разложены на блестящую темную тарелку и разрезаны пополам каждая. Это Стайлз сделал, аргументировав тем, что объелся кесадильей и хочет попробовать каждый из видов эмпанад, но при этом не лопнуть. Дереку ничего не оставалось, кроме как согласиться на то, чтобы доедать оставшиеся половинки (те, что без мяса). И было в этом что-то, что Стайлз не без опаски мысленно определил как домашнее. Прямо как эмпанады.       Видя, как Стилински присматривается к одному из пирожков, Дерек вдруг даже для себя самого неожиданно произнес: — Этот с пино. Муж миссис Лопес был чилийцем, поэтому… — Хейл осекся и пораженно замолчал.       Стайлз затаил дыхание, удивленно глядя на Дерека, но потом решил сделать вид, будто такие откровения — это норма. В конце концов, если Хейл поверит в то, что диалоги не всегда должны строиться на взаимных угрозах и колкостях, им обоим станет проще жить. Конечно, в глубине души Стайлз понимал, что обманывает сам себя и что ему просто любопытно узнать о той жизни Дерека, к которой он нечаянно прикоснулся. Но об этом можно было подумать и потом. — Пино — эта та, где все намешано? Мясо, изюм, яйца… — попытался развить разговор Стилински.       К его удивлению, у него получилось: — Да. Но она вкусная. Попробуй, — Дерек подвинул к нему ближе нужный пирожок и выжидательно на него посмотрел — так, будто это чуть ли не он сам приготовил.       Стайлз пожал плечами и откусил немного от своей половины. Пожевав с пару мгновений, Стилински просиял: — Вау! Это вкусно! — он откусил еще и благодарно посмотрел на Дерека. — Черт, это реально вкусно! — с набитым ртом добавил он.       Хейл улыбнулся уголками губ и задумчиво и очень осторожно, будто прощупывая тонкий лед, проговорил: — Мама мне тоже их делала.       На долю секунды Стайлз перестал жевать и напрягся, кинув на Дерека такой взгляд, будто он сказал, что Земля вот-вот взорвется или что на Нью-Йорк с минуты на минуту упадет огромный метеорит.        Негромко прочистив горло, Стайлз воспринял это как приглашение к разговору: — Она из Чили? — Нет, — мотнул головой Хейл и грустно улыбнулся, глядя куда-то в себя и свои мысли. — У нее были колумбийские корни, а вот ее друзья… — Были? — невольно выдохнул Стайлз и почувствовал, как внутри все неприятно похолодело — так, как обычно холодеет перед тем, как узнаешь о чем-то непоправимом. Уставший мозг совсем перестал видеть личные границы, и Стайлз опрометчиво начал: — Дер, она…       Хейл застыл на месте, как мраморное изваяние. С пару долгих секунд он молчал, потом нахмурился и хрипло ответил: — Да.       Не успел Стайлз никак на это среагировать, как Хейл с громким звуком отодвинулся на стуле от стола, поморщился. Взяв грязную тарелку и стакан, он закинул их в неприметную посудомойку и, глядя куда-то себе под ноги, спокойно произнес: — Что не доешь, можешь поставить в холодильник. — С этими словами он молча двинулся к спальне.       Стайлз хотел было его окликнуть и попросить остаться, сказать, что он не должен был такое спрашивать, извиниться, в конце концов. Но вместо этого Стилински стыдливо молчал, неловко сминая в руке все так же накинутый на плечи плед. Он боялся сделать еще хуже — так, что Дерек потом вообще никогда с ним эти темы разговаривать не будет.       Тем временем Дерек скрылся за стеной-перегородкой. Стайлз слышал, как щелкнул выключатель, тихо закрылась дверца шкафа, как скрипнула кровать. Только когда свет в спальне погас, Стилински поднялся со стула, нехотя сунул остатки ужина в холодильник, по привычке вручную помыл за собой посуду. Покосившись на диван, Стайлз не выдержал и быстрыми шагами направился в сторону спальни.       Он остановился на пороге или, лучше сказать, на границе темноты и света, лившегося из гостиной. И в этот раз желание ступить в тьму у Стайлза было так велико, что он едва этого не сделал.       Схватившись за стену так, будто она была его последней опорой, Стилински затаил дыхание и посмотрел в сторону кровати. В предрассветной серости он увидел голую спину Дерека с татуировкой между лопаток. Хейл, укрывшись наполовину одеялом, лежал, отвернувшись от него.       Дерек точно не спал. Стайлзу казалось, что он может определить это по тому, как напряжены его проступающие мышцы. И дыхание. В тишине квартиры было отчетливо слышно, что оно было каким-то надрывающимся, чересчур громким… Стайлз бы еще назвал его сердитым, только вот он точно знал, что не в этом было дело.       Стилински с пару минут помялся у стены, а потом неловко выдавил из себя: — Прости… Я не хотел…       На мгновение Дерек, казалось, перестал дышать вовсе — так стало тихо. А потом задышал ровнее — спокойнее, менее надрывисто. Стайлзу не хотелось уходить. В душе появилось странное ощущение, будто сейчас, в этот странный предрассветный час, он может ему помочь, хотя Дерек и не просил о помощи… Вслух, по крайней мере.        С другой стороны, не спросил же, да?       Стайлз сглотнул странный холод в горле и, с трудом тоже повернувшись к Дереку спиной, бесшумно прошел к своему дивану. Впервые за долгое время он почувствовал в душе не клокочущую злость, не рвущееся наружу чувство справедливости, а тяжелую гирю, что повисла на его сердце и тянула вниз… Стилински успокаивало лишь то, что причину он видел не в самом себе, а в жизненной ситуации Дерека, хотя любой психолог сказал бы ему, что это не так.       Когда Стайлз открыл глаза на следующее утро, за окном опять шел противный мелкий дождь. Сквозь большие окна комнату заполнял тускло-серый свет. В гостиной пахло дождем — балкон был приоткрыт на щель. До носа Стайлза доносился петрикор, отдающий выхлопными газами и выпечкой.       Эмпанады…       Стилински вспомнил о миссис Лопес, о маме Дерека — вообще, о ночи. Стайлз стыдливо покраснел и вдруг услышал приглушенный голос — Хейл говорил с кем-то по телефону в кабинете. — Послушай, мы оба знаем, кто это сделал, — Дерек звучал сурово, в его голосе слышалась ледяная сталь и упорство. — Сейчас нет смысла выяснять, кто прав, кто виноват. Сэм…       Сэм…       Мозг начинала потихоньку просыпаться. И когда до Стайлза дошло, с кем говорит Хейл, сердце ухнуло и ушло в пятки.       Сэм — Сэмюэль. А Сэмюэль — Винчестер. Боже…       Стилински очень хотелось заткнуть уши и не слушать дальше. Но любопытство пересилило всякий страх. — …все, о чем я прошу, — это сообщить его родным. — Дерек замолчал, вероятно, выслушивая ответ. Раздражение в нем, очевидно, росло, как на дрожжах. — Мы оба знаем, что это ненормально. В конце концов, побудь хоть чуть-чуть обычным профессором, а не братом слетевшего с катушек охотника, — язвительно усмехнулся Хейл. Опять пауза. И то, что Стайлз услышал дальше, заставило его конечности похолодеть: — ты же понимаешь, что если он убьет его, я действительно начну бойню? А чего мне бояться? Бояться теперь надо вам… — Стайлзу представился взгляд, с которым Дерек, по его мнению, должен был это произнести, — взгляд убийцы. Тот самый взгляд, с которым тот смотрел на Стайлза еще месяц назад. По спине Стилински прошла волна противных мурашек, к горлу подкатила нервная тошнота. Как тогда, на рассвете. — Вас же теперь двое. А вы, Винчестеры - Ахиллесовы пяты друг друга… — Хейл вновь замолк и потом, довольно и торжествующе произнес: — договорились.       Стайлзу стало совсем не по себе. Услышав приближающиеся шаги Дерека, он натянул плед на голову и отвернулся к спинке дивана. Ему хотелось притвориться спящим, но обивка предательски скрипнула под его рукой. Стайлз цыкнул сам на себя: какая глупость!       Дерек тем временем подошел к дивану. С пару мгновений он молча смотрел на Стилински. Потом, вздохнув, сел к нему в ноги и хмуро произнес: — Не прячься. Я знаю, что ты не спишь.       Стайлз насупился и громко засопел. Он не знал, что чувствует, но было во всем этом столько противоречий, что он осознавал, что мечется между крайностями. Мечется — и никак не может остановиться. — Слышал? — наконец через силу спросил Дерек. — Да, — выдавил Стайлз. — Сэм позвонит родителям Скотта и скажет, что тот попал в аварию. Подробности разглашаться не будут, — все равно проговорил план Дерек скорее для себя, чем для Стилински.       Стайлз коротко выдохнул, нахмурился. Плед не спасет его от проблем. Не будет как в детстве — монстры не исчезнут, если накрыться с головой. Страх не уйдет, если вспомнить, как пела мама. Опасность не испарится, если вообразить, что ты не один, а рядом есть кто-то смелый, как Люк Скайуокер, готовый защитить тебя в любой момент. Глупо, конечно, было вспоминать о способах эскапизма, которые с каждым годом работали все хуже. Но Стайлзу вдруг очень захотелось уменьшится в росте, весе, сознательности — стать опять пятилетним мальчуганом, который боится темноты и насекомых, не любит молоко, а еще ненавидит брокколи, но обожает комиксы про Супермена. И самое главное — мальчиком, чьи страхи исчезают, когда родители включают в комнате свет.       Стайлз нехотя скинул с головы плед, приподнялся на локте и серьезно посмотрел на Дерека: — Нельзя, чтобы Мелисса приезжала в город, — тихо проговорил он.       Хейл согласно кивнул: — Сэм что-нибудь придумает.       Его бархатистый голос действовал на Стайлза так успокаивающе, что Стилински вдруг почувствовал, будто с каждым словом он все плотнее заворачивался в кокон теплоты и странной уверенности в завтрашнем дне. Это было неправильно. Но это было так чертовски приятно, что Стайлзу очень хотелось, чтобы Дерек не останавливался. — Ты думаешь? — наконец с напускным сомнением произнес он. — Ты же говорил, что ему нельзя доверять.       Хейл мотнул головой: — Нельзя. Но Сэм не Дин. Он сделает то, что скажет ему брат, но перед этим подумает, принимает ли он это сам. И если нет, то параллельно даже с чем-то очень плохим он попытается сделать что-то хорошее. — Дерек заметно погрустнел. Тихо вздохнув, он отвел взгляд и подытожил: — в общем, ее здесь не будет. А до Бейкон Хиллс Дин просто поленится ехать. — Ты так говоришь про Сэма, будто очень хорошо его знаешь, — задумчиво проговорил Стайлз.       Дерек печально усмехнулся и негромко ответил: — К несчастью, как себя…                         

***

      Вообще, когда-то очень давно Кастиил хотел стать врачом. С годами эта детская мечта постепенно отошла на второй план, а за то десятилетие с лишним, что Новак провел с Охотниками, забылась вовсе. Однако это не помешало ей всплыть в его сознании, когда он открывал перед собой дверь частной клиники. Клиника, правда, была ветеринарной, но Кас знал, что у Алана Дитона все не то, чем кажется.       С порога клиника встречала своих посетителей вычищенными до блеска полами и светлой приемной. За стойкой регистрации никого не было. Также не было видно и никакой охраны. Изумрудного цвета диванчики, стоявшие напротив ресепшен тоже пустовали. Выходной день — нерабочий для Дитона. Однако в воздухе все еще витали слабые запахи лошадиного пота и собачьей слюны.       Кас поморщился. Но не от того, что ему были так сильно противны эти запахи. Нет. Он просто вспомнил, что в свой первый и последний раз, когда он был здесь, пахло там так же. К горлу подкатил желчный ком. Кас побледнел. Кое-как сглотнув, он прикрыл глаза.       Сквозь веки яркий свет электрических ламп все равно просвечивал и создавал перед глазами Каса изредка мерцающее зелено-синими пятнами красное полотно. Новак сосредоточился на своем дыхании, с пару мгновений послушал его, потом провел левой рукой по другой — от запястья до локтя. Успокоившись, он медленно открыл глаза и увидел перед собой Дитона.       Это был полный темнокожий мужчина сорока лет. Его лысина отдавала монолитным блеском, белый халат был без единой неверной складочки, в кармане виднелась дорогая ручка. Бейджика в тот день на нем не было. Под халатом проглядывалась вязаная кофта и черные брюки. Его темные глаза проскользили по Касу, как коньки по льду, вернулись к лицу и вспыхнули яростью: — Мистер Новак, должен сообщить Вам, что сегодня мы работаем только в экстренных случаях. К тому же, насколько мне известно, у Вас нет никакого четвероногого друга… — Здравствуй, Алан, — почти виновато начал Кас. Посмотрев куда-то в сторону, он прочистил горло и неуверенно продолжил: — я здесь не поэтому… — В таком случае, попрошу Вас покинуть помещение, — ледяным, совсем не свойственным ему тоном проговорил Дитон.       Кас опустил глаза. Ему было ужасно неловко и стыдно это делать. Он знал, что Алан догадывается, зачем Кас пришел к нему. Но это было как раз то, на что сам Новак никогда бы не решился. Да, Дин ясно дал понять, какой судьбы он хочет МакКоллу, но… — Дитон, прошу тебя, выслушай меня… — почти взмолился Кас.       Был у него такой взгляд, который всегда и на всех действовал положительно. Новак никогда не использовал его неискренне. Чаще всего его взгляд становился таким сам собой — чистым, молящим, в самом лучшем значении этого слова христианским. Когда он был маленьким, его отец называл этот взгляд ангельским и всегда говорил, что когда-нибудь Кас сможет использовать его в своих целях. И это был как раз один из таких случаев. — Как ты вообще смог прийти сюда?! — наконец не выдержал Дитон. — Я помог тебе тогда, а ты… Так ты решил мне отплатить?!       Кас почувствовал, как стыд обуял его, заключая в свою жаркую клетку: — Алан, Дин все равно убьет его. Я не хочу этого, но я не смогу ничего сделать… — скороговоркой заговорил он. — Послушай, он не заслужил смерти. Я знаю это. Но Дин не остановится… — Если ты пришел сказать мне только это, то не стоило. Это очевидно, — отрезал врач, с презрением глядя на Новака. — Алан, я здесь, чтобы помочь тебе, — Кас устало вздохнул и печально покачал головой. — Дин убьет его. Но пусть это произойдет не здесь. Твоя клиника может пострадать, ты можешь пострадать. И предупредить тебя об этой опасности — вот моя плата за помощь.       Дитона почти затрясло от по спирали взращивающегося в нем гнева: — Боже, Кас! — Нет, послушай! Оставь Скотта. Это не твоя проблема, а Дерека… — предпринял последнюю попытку Кас. — Пока его семья исправно мне платит и не нарушает закона в отношении моих близких, это и моя проблема тоже, — отчеканил Алан. — А ты… Да как я вообще могу знать, что ты не притащил с собой с пару десятков охотников? — Всплеснул врач руками. — Нет… Ну зачем же так? — удрученно вздохнул Кас.       Лицо Дитона потемнело от распирающих его чувств: — Напомни, будь добр, при каких обстоятельствах ты попал в мою клинику? — с плохо скрываемой злостью процедил Алан.       Кас вскинул на него полные замешательства глаза: — Мне нужна была помощь… — наконец растерянно проговорил он. — Нет, Кас, — мотнул головой Дитон, и его проницательный взгляд, казалось, заглянул Новаку в душу. — Это так не называется. У тебя был перелом. Открытый перелом со смещением, черт возьми! И все из-за него! — Это была случайность… — невнятно промямлил Кас. — Он сломал тебе руку! — теряя последнюю надежду достучаться до него, повысил голос Дитон. — А ты до сих пор ходишь перед ним на цыпочках и в рот ему заглядываешь! — Ты не понимаешь…       Дитон шумно выдохнул и мотнул головой: — Да. Ты прав, я действительно не понимаю. И знаешь, Кас… — он устало вздохнул и уже тихо, пугающе спокойно проговорил: — я пытался тебе помочь. Но я не смог этого сделать, потому что ты сам еще не понял, что тебе нужна помощь. А теперь, будь добр, уходи. И даже не думай о том, чтобы рассказать кому-нибудь... Иначе Дерек искупает в крови весь город.       Кас нервно прикусил губу и покорно кивнул: — Да. Прости… Я просто…       Но Дитон уже его не слушал. Его удаляющиеся шаги все тише звучали в длинном коридоре и стихли совсем, когда ветеринар скрылся за углом.                                

***

      Еще когда умерла мама, Стайлз понял, что те, кто говорят, мол, умершие похожи на спящих, глубоко заблуждаются. В чем там вообще может быть сходство? В том, что они находятся в горизонтальном положении?        В мертвых хуже всего не то, что они лежат, не то, что они бледны, не то, что они холодны, а то, что они неподвижны. Ты смотришь на них и думаешь, что человек, если он спит, вот-вот шелохнется, вдохнет воздуха, но ничего этого не происходит. И никогда уже не произойдет. Вот это самое «никогда» — самое пугающее. Так что же тут похоже на сон?       Когда Стайлз первый раз увидел Скотта в клинике Алана Дитона, ему поплохело. Он очень боялся, что вновь начнет задыхаться, но этого не произошло. Хотя эмпанады миссис Лопес все же чуть не были возвращены им в мир из недр его желудка.       Скотт, с серо-белым лицом, посиневшими веками и кислородной маской на лице, лежал на койке и почти не дышал. Вернее, дышать-то он дышал. Пульс был. И кислород в крови — 96. Но его грудная клетка вздымалась так незаметно, что казалось, будто она не движется вообще.       Вопросов Стайлз старался не задавать вообще. То, что в подвале, с виду, обычной ветеринарной клиники при желании можно было развернуть целый госпиталь, уже не удивляло его. То, что это было в порядке вещей для всех присутствующих, тоже.       Подвал был похож просто на цокольный этаж — выполненный в таких же светлых, бело-изумрудных тонах, что и верхний. Запаха животных здесь не было — только запах хлора и спирта. Пока Стайлз шел за врачом в палату Скотта, он прошел мимо нескольких дверей, которые вели, по сути, в такие же палаты, что была у МакКолла. В конце коридора виднелась дверь, за которой, как Стилински понял, была операционная. А неприметный проход рядом — последний путь наверх. В общем, все, как в обычной больнице.       Стоя перед таким близким и таким далеким Скоттом, Стайлз не знал, что делать. Он буквально впал в ступор. Еще двое суток назад — подумать только! прошло всего сорок восемь часов! — он представлял, что будет как минимум час, а то и два рассказывать Скотту, обо всем произошедшем, но вот он, Скотт, лежит перед ним. Стайлз может дотронуться до него, может представить себе, что тот его слышит, и излить, наконец, ему душу. Но что-то было не так. И это «что-то» состояло в том, что… — А вдруг ты умрешь? — наконец тихо выдавил из себя Стайлз, глядя на неподвижные веки друга. — Тогда хоть что-то из этого будет иметь смысл?       Из коридора доносился тихий шепот: Дитон очень упорно пытался в чем-то убедить Дерека, а тот лишь изредка отвечал что-то типа «нет, не стоит», «нет, так будет только хуже». Стайлз не вслушивался в это.       Гиря на сердце тянула его все ниже и ниже. Придавливая его к земле, она словно наливалась свинцом все больше и больше, увеличиваясь в весе с каждой минутой, проведенной в этой комнате. Скотт его не услышит. По крайней мере, Стайлз плохо верил в то, что люди в коме могут слышать то, что происходит вокруг них. Но ему важно было произнести это вслух. — Скотт… — он прикусил губу и почувствовал подкативший к горлу ком — такой крепкий и большой, что на пару секунд перехватило дыхание. Собравшись с силами, Стайлз наконец одними губами проговорил: — это я во всем виноват… Я идиот, Скотт. Я во всем, во всем виноват… — Глаза застила полупрозрачная, как рельефное стекло, пелена. — Ты не хотел сюда ехать — я тебя уговорил. Ты не хотел в Академию — я тебя упросил. Тебе нужна была помощь, а я не понял… Я оставил тебя. Я просто злился… Скотт, я не хотел… — по щеке пробежала горячая, как раскаленное железо, слеза. — Пожалуйста, живи. Не умирай только, ладно? Я что-нибудь придумаю… Скотт, правда, я что-нибудь сделаю… — Голова гудела, глаза болели от долго сдерживаемых слез. Речь стала совсем сбивчивой и неразборчивой.       Стайлз плакал так, как плакал еще только два раза в своей жизни. Первый — когда узнал о том, что мама больна. Второй — когда она умерла. И все потому, что Скотт за столько лет непрекращающейся дружбы стал для Стайлза частью семьи. Братом? Нет, даже чем-то намного большим — настолько платоническим, что он даже не мог описать это словами. И игнорировать то, что один из его самых близких людей сейчас балансирует на грани жизни и смерти из-за него, Стайлз больше не мог. Крупные слезы тихо скатывались горячим дождем по его щекам.       Он не смог бы точно сказать, когда успокаивающе тяжелая рука мягко опустилась ему на плечо. Но как только Стайлз почувствовал за собой Дерека, он, ни секунды не раздумывая, повернулся к нему и обнял. Было странно обхватывать обеими руками этот корпус, раньше казавшийся ему неприступной скалой, но Стайлз вцепился в Хейла мертвой хваткой.       Прильнув к его могучей груди щекой, Стайлз чувствовал, как под его глазами начинает намокать приятная ткань пуловера Дерека. Ощущал, как грудная клетка Хейла сначала замерла, а потом начала двигаться быстрее. Стайлзу даже в какой-то момент показалось, что он слышит нервное биение сердца. И все это помогало ему ощутить, что он не один, что, несмотря на все это дерьмо, вот, есть человек, который… который, по крайней мере, не против него.       С пару мгновений Дерек стоял неподвижно и не знал, что ему делать. Он боялся пошевелиться и нарушить что-то, что он не мог назвать каким-то одним словом — такая это была сложная для него материя. Но потом Стайлз почувствовал, как руки Хейла сначала очень неуверенно коснулись его спины. Еще через секунду они мягко обвились вокруг Стилински и аккуратно, но решительно и крепко прижали его к груди. — Я все исправлю, Стайлз, — прошептал ему на ухо Хейл. — Te lo prometo.