beautiful

Сынмин ничего не говорит, когда видит отрешенный взгляд Хенджина и его налитые кровью пунцовые щёки. Ему бы посмеяться с ситуации, но он молчит, поджимая губы, смешок так и хочет вырваться, но он не позволяет. Хенджину сейчас точно не до смеха и он не хочет расстраивать своего парня. — Так что насчёт фильма? — Сынмин переводит тему, отворачивается в сторону включённого телевизора и щёлкает каналы. Хенджин молчит, до сих пор в себя прийти не может, только гипнотизирует серую толстовку парня, на которой огромным жирным пятном остался консилер. Ему бы сейчас под землю от стыда провалиться, а не сидеть тут. Ужасно стыдно и неловко, он точно не хотел этого, говорил ведь себе, избегай любого контакта с чужой одеждой, вымажешь — стыдно будет. — Я не знаю, — отвечает тихо, тянется рукой к воротнику, но Сынмин останавливает, перехватывает чужие длинные пальцы и к губам подносит. — Хен, не надо, — Хенджину плакать хочется, он чувствует себя настолько тупо, что лучше бы Сынмин его давно бросил и не возился с ним. Признаться честно, Сынмин уже устал, невероятно сильно, но он никогда не скажет об этом. Хенджина он любит, а остальное не важно. Он готов язык стереть, только бы доказать своему парню, что он прекрасен. — Так какой фильм, хен? — мажет губами по тыльной стороне руки, поднимаясь к косточкам. — Я тебе не противен? Сынмин хмурится, отодвигается и смотрит так выразительно, что Хенджин почти что начинает жалеть из-за своего вопроса, но упрямо смотрит в ответ. Его это давно заботит. Кому может быть приятно встречаться с парнем, который в инстаграме нереальный красавчик, а в жизни прыщ на прыще. — Повтори? Хенджин вздрагивает от тона, но не сдаётся. Он устал от вечного чувства стыда, что не такой, что у других нормальная кожа, что они нормальные. Ему жаль Сынмина, который ввязался в эти отношения и встречается с таким. — Я ведь уродлив, тебе не противно? — в носу неприятно щиплет и Хенджин морщится, когда понимает, что ещё чуть-чуть и расплачется. Сынмин, кажется, дышать вовсе не может, у него от возмущения сейчас пар из ушей повалит. Он Хенджина любит безумно, но иногда он говорит такие вещи, что на душе кошки скребут. — Почему? Почему ты выбрал меня? — Хенджин срывается, роняет первые слёзы. — Вокруг столько красивых парней! Господи, ты их видел? Я, — тычет пальцем в себя, а сам уже не понимает, что несёт, — я… Просто ужасен по сравнению с ними. Мое лицо отвратительное, я не понимаю, как тебе не противно его целовать? Ты… Ты говоришь, что я красивый, но, Сынмин, как ты такое можешь говорить мне? Ты вообще видел Феликса? — Хенджин икает, размазывает слёзы по лицу и только сильнее начинает рыдать, когда на пальцах замечает остатки косметики. — Он же идеальный? А его кожа? Сынмин сидит, как в воду опущенный. Ему хочется кричать, но он молчит, даёт высказаться, а потом сгребает в объятия рыдающего Хенджина, хоть тот и сопротивлялся, кричал что-то о том, что одежду вымажет. Но какие же это глупости, о которых Сынмин никогда не задумывался. — А теперь послушай меня, — говорит тихо, чтобы не сорваться на крик, Хенджина своими истериками он пугать не хочет, поэтому прижимает парня ещё ближе к себе, губами задевая кончик уха. — Мне плевать на Феликса, плевать на то, какая у него кожа. А знаешь почему? Хенджин в его руках отрицательно головой машет, а Сынмин не верит, думает тот шутит, ведь это же любому дураку будет понятно. Но его парень не любой и не дурак, в нем комплексов столько, что избавляться от них долго придётся, но Сынмин сам по себе упрямый, он добьётся того, чтобы Хенджин перестал стыдиться настоящего себя. — Потому что я влюбился в тебя. В твой смех, который всех вокруг раздражает, а у меня внутри ураган бушует, рот открывается для того, чтобы сморозить какую-нибудь глупость, лишь бы ты ещё посмеялся, — плач Хенджина стихает, тот старается не дышать, чтобы не хлюпать носом. — Я влюбился в тебя ещё сильнее, когда ты во время болезни пришёл на контрольную, а твоему красному носу мог позавидовать сам Санта. — Дурак! — смеётся, крепко цепляясь в руки Сынмина, чтобы тот не переставал обнимать, а тот и не планировал из рук выпускать. — Мне все равно на то, какие люди ходят вокруг, все равно на то, какая у них идеальная кожа, потому что это не так. Не бывает идеальных людей, но мне повезло, мне достался самый идеальный парень. — Ты же сказал, что идеальных не существует, — Хенджин дуется, хлюпает носом, а потом пытается вылезть из тёплых рук Сынмина. Стыдно. — Прости, я… — За что прости? — Сынмин смотрит на Хенджина, который сидит уже напротив, на его лице некрасивые разводы из всей возможной косметики, но это не портит его. Его Хенджина ничего не может испортить. — За то, что я такой. — Тогда и ты меня прости. — А? — Хенджин удивлённо поднимает брови. — За то, что я прямо сейчас хочу смыть с тебя это все, положить на кровать и долго целовать твои губы и твоё лицо, хочу после каждого поцелуя говорить тебе о твоей красоте и идеальности, чтобы ты выкинул из головы все эти гнетущие мысли и хоть бы на один вечер поверил мне и моим словам, потому что в них нет лжи, — Сынмин говорит быстро, даже не делая перерыва на то, чтобы отдышаться, не даёт Хенджину даже секунду на то, чтобы он возмутился. — Пожалуйста. Хенджин не отвечает сразу, сидит несколько секунд, опустив голову, пока на щеках высыхают последствия недавней истерики. Лицо начинает стягивать из-за всех тех средств, которые он ещё с утра наносил на лицо, чтобы скрыть неровности и покраснения. И он бы действительно хотел это все смыть, избавить своё лицо от той грязи, которую намешали его слёзы. Но ему страшно. Как бы он не любил Сынмина, как бы он ему не доверял, присутствует это «но», которое воздух перекрывает и дышать спокойно не даёт. Хенджин боится, что стоит смыть ему макияж, как Сынмин разочаруется, посмотрит таким взглядом, что от него больше ничего не останется. Хенджин боится потерять того, кто в его сердце долго и упорно стучался, кто впервые заботился о нем так, как мама о новорождённом ребёнке. — Обещай, что не отвернёшься, что не уйдёшь, когда… когда увидишь мое лицо, — новая порция слез собирается в глазах Хенджина, готовая сорваться вниз. — Никогда, Хенджин, — Сынмин держит чужое лицо в руках, вытирая пальцами слезы. — Как я могу уйти от того, кто без спроса украл мое сердце и даже не пощадил. Хенджин не выдерживает, первый лезет целоваться. Впервые ему все равно, что он может вымазать Сынмина, что на его коже или одежде останутся какие-то частицы макияжа, который он как мог скрывал. И вечером, когда Хенджин лежал перед Сынмином уже умытый, он чувствовал себя действительно счастливым и любимым, он впервые не стеснялся того, что на щеке новый прыщ, а со лба ещё не сошли красные пятнышки от прошлых. Оказывается, это приятно, когда твоё лицо покрывают нежными поцелуями, от которых внутри все сворачивается в трубочку.