сбежавший от обещания.

      Эола — грация, а руки её небрежное полотно: рубцы, принесенные множеством сражений — слабостью находит девушка, потому за перчатками тенью оставляет.       Однако Дилюк не любит секретов.       И с отблеском негодование вглядывается в суровую лучистость янтаря, обрамленный густыми ресницами — бархатом кажется.       Мужские руки скользят по запястью, фалангами зацепляется за каждый-каждый шрам — руки Дилюка горячие, языками пламени обдают младую девичью кожу; Лоуренс обеспокоено наблюдает за вздымающейся грудью Рангвиндера, оттягивающего край рукавицы, заправленный раннее под манжеты.       — В прошлый раз их было меньше, — фактом произносит, окольцовывая тонкое запястье, сжимая крепко-накрепко. — ты же знаешь, что всегда можешь обратиться за помощью и защитой.       Рыцарь слышит, опуская взгляд свой в паркет — понимает значение пылающих алых глаз.       — Дилюк, ты тоже должен понимать, — глаголет тихо-тихо, почти шепотом, не рискуя скользнуть вглубь агатов. — я не смогу всю жизнь цепляться за твою помощь!       Скрытые за спавшими прядями глазенки впились в противоположные — бесстрашно — собирая всю остаточную величественность и гордыню, а сами наполнены влагой.       И, кажется, Рангвиндер поражен.       Лоуренс никогда не плакала.       Она всегда признавала это чертой слабости.       — Наши пути однажды разойдутся. — слова, сказанные ею, разлетаются по помещению — погреб винокурни? — девушка не знает. Пальцы судорожно перебирают край одежд — трясутся.       “я убью всех тех, кто посмел тебя касаться“       — Одуванчик, — со всею нежностью в тембре молвит, кладя руки свои на лопатки рыцаря, — я никогда, слышишь, никогда не оставлю тебя в обиде, —прижимает хрупкое, как хрусталь тельце к своей, словно кипятком обожженной груди, обдавая теплом. — Обещаю.       Штиль её, наполненный обрубками льда, глядит с неподдельной благодарностью. Льнет к объятиям — кот — хотел было сказать юноша, но лишь многозначительно хмыкнул, натягивая спавший с плеч махровый плед.       — Тебе не холодно?       — Спасибо за свитер, Дилюк, теперь — нет.       В тот момент Эола промолчала, что только его присутствие рядом согревает до приятных болей в груди.       …им было по шестнадцать.       Обещание, брошенное в тот день, не имело отныне какой либо ценности.       Мужчина поджимает губы, свободной рукой потирая висок, в другой — чай.       Он смотрит через стекло на оживленный город камня, омрачая бременем своего тяжелого взора.       Здесь люди были совсем другие: строгие, неподвластные уговорам, контрактов не считая — и смотрящему это было знакомо, словно в Ли Юэ он мимолетно заметил часть себя.       В Мондштадте все иначе: свободные, легкие и беспечные к жизни — глупые — нарек Дилюк, отвернувшись от рамы, возвращая чашку на поверхность стола.       “…не урвавшие долю предательства…“       И, отодвинув шаткий стул чуть поодаль, присаживается, проводя ладонью по очертаниям лица: ему есть за чем возвращаться в Монд.       А мужчина даже не попрощался.       “эгоист“       И он полностью солидарен со своими мыслями.       Эола опасалась темноты — теперь он, Дилюк, — Темный Рассвет; сама Лоуренс — .., — кто она? Кем выросла из той девчушки, что к теплу так ласкалась — Рангвиндер не знает.       Пристально смотрит на остывающий недопитый напиток — компонент домашнего очага, однако мужчина не дома — дом его в другой стороне, в кою возвращаться прискорбно не желалось.       И в думе его — удручают.       “чай на столе“       — Жаль, что не ты.       Уверен, всеми фибрами впиваясь ускользающее воспоминание, кое заволакивалось дымкой усталости:       …рыцарь его ненавидит.       И был прав: Лоуренс, лениво потягивая к устам бокал с вином из одуванчиков, жалела; жалела, что знакома с неким Дилюком Рангвиндером, жалела, что в день доверилась..       …мужчина стал тем, кого презирал.       — Я отомщу.       И видится всеми: Эола жестока.

„…но не так, как сбежавший предатель собственных обещаний.“