Наказанный.

Ливень. Капли с сумасшедшей скоростью отхлестывали неведомый ритм, болезненно впиваясь в кожу. Вокруг никого. Лишь несколько иссохших деревьев склонялось к земле под погодным гневом, размахивая своими уродливыми ветками. Уродливыми, неживыми. Город поглотила тьма. Подобно безжалостной кислоте, ночь поглощала равнину. Ни одного блика. Ни одного луча. Казалось, будто бы сама надежда погибала. Будто бы свет ее не выдержал гнили сие планеты. Тепло исчезло, потухло, растворилось во мгле, не давая возможности согреться даже самым продрогшим. И меня жизнь покидала. И надо мной не сжалилась. Пальцы постепенно немели. Я пытался быть сильным, быть выше их. Я шел на подвиги. Я стремился к победе. И я был наказан. Смешно. Так смешно и нелепо... Ведь, одна часть меня все же хотела выжить. Крошечная, доверчивая часть меня хотела вырваться. Хотела бесстрашно побежать под раскатистыми грозовыми осадками, под этим бушующим небом. Иная же часть, более разумная приказывала мне не двигаться. Быть тише воды и ниже травы. Но... была ли она разумной? Была ли она уже повзрослевшей, способной на мудрые решения, или же всего-навсего трусливой? Мое тело пробила невыносимая дрожь. «Я хочу жить... я просто хочу жить...», мысленно повторял я себе, боясь вдаваться в воспоминания. Тело жгло. Грубые руки, оставляли шрамы. Шершавые ладони, остро проскальзывали по позвонкам, образуя все новые кровавые отметины, садня, принося боль. Мерзкие, отвратительные ощущения затрагивали все новые участки кожи. Помещение пропахлось чем-то ужасающим, явно какой-то падалью и тошнотворными нотками багровой жидкости. Я страдал. Бился в конвульсиях. На коленях молил о пощаде. Не голосом. Истошным, душераздирающим визгом. Лицо прожигали слезы, вперемешку с палящими кровавыми струйками. Дрожь все не унималась, а рассудок покидал по маленькой крупице. Изверги. Изверги выбили из меня человечное. То, что хранило мое сердце. Они били меня, мучили, оставляя очередное грешное клеймо на своих искореженных душах. Они издевались надо мною, потому что могли. Могли калечить мою плоть, нагло рушить мою психику, приносить все больше страхов в мое сознание. Но не смели тронуть мою душу. Не смели и не сделали. Они изуродовали меня снаружи, но цветение души моей им не затмить. Улыбка дотронулась искусанных губ, заставляя их болезненно скривиться. Мне вспомнился тот самый, теплый вечер. За окном щебетали птички. На столе стояла вазочка с душистыми розами, а шифоновые занавески пропускали слегка приглушенное закатное сияние. Мама кружилась около плиты, тихонечко напевая бодренькие мелодии, а я сидел за столом в ожидании ужина, периодически получая поцелуи в лоб и щеки. Это было одним из самых ярких воспоминаний детства. Идиллия. Отсутствие спешки. Любовь, словно почтенный сторож, хранила наш очаг. Любовь защищала наши сердца от желчи. Красота этой картины грела душу. Мамины руки – нежные, ласковые, желанные, ерошили непослушные кудри. Как сейчас помню ее лицо, улыбку.... такую искреннюю, неповторимую, мотивирующую жить... глаза искрились любовью, озаряя вечернюю рутину. Ее забота – все, что у меня было, большего я и не просил. Мне не нужно было чего-то иного. Мне хватало доброты и заботы. Я был счастливым тогда, и они не могли отобрать мое счастье. Но сейчас.... Клейкая пелена завесила глаза, притупляя взор. Слезы скатывались по пылающим щекам, оставляя за собой солоноватые дорожки. Я подозревал, что обречен. Подобно Иисусу, пришел на Землю чистым, словно святой родник ребенком, желающим творить добро, вершить чудеса, дарить любовь. Быть изгнанным – вот мое предназначение. Быть изгнанным, как грешники бывают. Тут главное не сломиться. Сохранить свою душу нетронутым цветком. Не смотря на боль, смеяться. Спустя время я понял – надежда не покинула нас. Надежда даровала Земле посланника. Того, чей смех отдавал серебристым перезвоном колокольчиков, на фоне ликований смерти. Надежда даровала им меня. Я был создан мучеником. Тем, кто поймет истину целостности души. Посланник, с уст чьих слетит бутон надежды, затмевая полчище алчности. Ребенок. Я был ребенком. Умирающим. Корчащимся от боли. Всего-навсего ребенком, что хотел подарить миру недостающее тепло. Единственным бьющимся сердцем, просящимся в планету добра. Исцарапанные руки, неуклюжими движениями, старательно выуживали что-то из-за пазухи. Дрожащие пальчики коснулись крошечной розочки. Облеплена кровью и практически нежившая, но она была цветком – искореженным снаружи и прекрасным внутри. Хоть и казалось, что легкие вот-вот разорвет, мне все же хотелось оставить хоть что-то после себя. Хотя бы миниатюрный лучик надежды. На последнем издыхании, я поднялся на колени. Конечности были готовы отказать. Посадив розочку в землю, я зарылся лбом в почву, потеряв контроль над собой. *** Маленькие, хрупкие ручки грели похолодевшее тело. Тихие всхлипы растворялись в ночи. Ангельские прикосновения не давали отключиться. Раны жгло не меньше. Кожу стягивали засохшие пятна крови. Дыхание все слабело. А ручки будто бы старались вытянуть меня из прострации. Тоненький, слабый голосок молил не умирать. «Солнце, ангел мой, только не страдай, мне не выносимы твои слезы!», думал я, отчаянно желая помочь бедному созданию. «Роза...», все что сумел выдавить я перед тем, как избавиться от мук земных. *** Прошло несколько десятилетий после смерти юного рыцаря. Душа его обрела покой, а те страданья долгие, окупились молодому. Его намерения были чисты, как и сам юнец. Посланник Бога и надежды не подвел Всевышних, своей жертвой спася народ. Коль хотел счастья для света нашего, получил – сотни роз на его могиле не дадут соврать. Говорят, привозит их одна женщина, с какой при жизни был знаком герой. Проведя своей хрупкой ладонью по надгробному камню, женщина улыбнулась. В улыбку эту, она вложила всю любовь, всю нежность, на которые только была способна, а с небес за ней смотрел наш молодой храбрец, гордо улыбаясь своей приспешнице в ответ.