Левиафан

      Можешь ли ты удою вытащить левиафана и верёвкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? На юге ночь наступает рано. Не было и семи вечера, как за окном стало совсем темно, о чём незамедлительно сообщил отец семейства, в доме которого я остановилась. Хотя, пожалуй, семейство звучит слишком громко для двух людей — мужчины лет пятидесяти и его совсем молодой дочери. Сколько ей было лет? Может быть, шестнадцать или семнадцать. Южанки всегда выглядят очень молодо, и трудно угадать их возраст, да и никакого толкового разговора, который мог бы выявить больше подробностей жизни этой девушки, у меня завести не получалось. Чтобы разрядить атмосферу за столом и чем-то нарушить эту липкое неудобное молчание, я рассказывала о своих путешествиях, и как только девчушке было что сказать или добавить, как только она заговаривала о чем-то и поднимала на меня глаза, отец грозно смотрел на неё, и та сразу же осекалась и снова опускала свой взгляд. Видимо, разговаривать с чужаками тут не принято. Или тут не принято разговаривать женщинам? В общем, говорили только мы с мужчиной. У хозяина дома были седые коротко стриженые волосы, изрядно поношенная одежда и странное имя, которое у меня не отложилось в памяти. Кажется, что-то на И. Вспоминая эту историю, я столько раз перебирала все знакомые мне имена, но в памяти ничего не откликалось. Его жена погибла при шторме — её и ещё нескольких человек из поселения, по словам моего собеседника, смыло с берега огромными волнами, за много лет до описываемых событий. — Уже темнеет, пора готовиться ко сну. Дочь безмолвно начинает убирать со стола чашки и чайник, мы молча сидим, пока она моет посуду. Хозяин о чем-то глубоко задумался и нахмурился. — Мы все спим в одной комнате. У нас так принято, иначе небезопасно. Я не возражаю. Приютили на ночь и на том спасибо. Прошу спички и раскуриваю трубку. В те времена у меня были сильные проблемы со сном — меня часто мучали кошмары, поэтому я пристрастилась к опиуму, и носила кисет с оным на шее, как будто вместо оберега или нательного креста. Мрачная тишина заполняется сладковатым дымом. Чувствую, как на меня глядят в упор, поднимаю взгляд и смотрю на девушку в ответ. Её взгляд, глубокий и выразительный, отчего-то пробирает до костей и заставляет кровь в жилах стынуть. Зажмуриваюсь и затягиваюсь посильнее. Мужчина ведёт нас в спальню, оставляя керосинку на кухонном столе гореть. В доме всего две комнаты — кухня и спальня. — Не выключать лампу, пускай горит, керосина хватит до утра. В одиночку не выходить на улицу. Две кровати, сдвинутые вместе, противно поскрипывают от каждого движения. Пытаюсь устроиться поудобнее и скорее уснуть, благо, опиум подействовал. Жуткий взгляд всё ещё тревожит меня. Осторожно поворачиваю голову — девушка спит. Это несколько успокаивает, и я погружаюсь в сон. Во сне что-то беспрестанно зовёт меня за собой. Я забираюсь на горные утёсы, переправляюсь через каналы и реки, обхожу мёртвые пустыни. Иду, иду, и пути моему не видно ни конца ни края. Я не могу остановиться на привал, потому что загадочный зов постоянно заставляет двигаться дальше. Просыпаюсь от протяжного высокого вопля. Резко вскакиваю и оглядываюсь, пытаясь определить его источник, но ничего не выходит, крик будто бы равномерно заполонил всю комнату или звучит только у меня в голове. Мужчина спит на противоположном краю лежанки, а вот девушки в комнате нет. Может быть, она вышла? Но куда? Осторожно подхожу к хозяину дома и бужу его, спрашивая, куда делась его дочь. Он молча встаёт, надевает сапоги, берёт со стола лампу и жестом зовёт меня за собой к выходу. Только захотела спросить его про крик, как понимаю, что я его больше не слышу. Убеждаю себя, что мне это приснилось. На улице неожиданно свежо и даже влажно, в рубашке и шароварах мне становится прохладно. Босиком догоняю старика и пытаюсь узнать что происходит. — Что тут думать, Марьям пропала. Её могли украсть, чтобы забрать замуж, есть тут такие, варвары, или... — Мужчина обрывает фразу, хмурится и сжимает кулаки. — Шевелись, не отставай. Крик раздаёт снова, но уже гораздо тише и теперь я понимаю, откуда он идёт. Мой спутник, видимо, тоже его слышит и со всех ног пускается бежать с холма, на котором находится деревня. Миновав горную тропинку, изрядно запыхавшись, мы выходим на каменистый берег моря. Вопли стихают, не слышно никаких звуков, кроме шелеста волн и песен цикад. Мужчина потерянно оглядывается, горько всхлипывает и в отчаянии падает на колени. В свете луны на расстоянии, может быть, полумили, различаю несколько человек. Показываю в их сторону ладонью и двигаюсь в их сторону, осторожно ступая на гальку босыми ступнями. С каждым шагом боль от камешков становится всё привычнее и незаметнее, а силуэты всё отчетливее. Подбираюсь поближе к этому разномастному скоплению людей. Навскидку, там было около полусотни человек, не меньше: мужчины, женщины, дети, кто в полном одеянии, кто в ночной сорочке и босиком, кто одет наполовину. Люди стоят неподвижно, но, услышав мои шаги, начинают вопрошающе оглядываться, будто бы пытаясь понять, как они здесь очутились. Прохожу в центр толпы, осматриваюсь и снова вижу жуткий взгляд. Марьям стоит поодаль от людей по колено в воде, её длинные чёрные косы растрёпаны и колышутся ветром, на расшитой бисером рубахе красуются черные пятна. Скалится, смотрит прямо в глаза и не моргает, отчего мне становится очень дурно. Стареющая луна заходит за тучу. Люди вокруг меня начинают странно двигаться, их будто колышет из стороны в сторону, и направляются к воде. Оглядываюсь — мужчина, в доме которого я ночевала, уверенно идёт к дочке, держа светильник в правой руке. Кличет её по имени и подходит на расстояние вытянутой руки. Девушка испуганно озирается, берёт отца за руку и выходит из воды, спрашивая, что здесь случилось. Остальные люди тоже словно оживают, начинают разговаривать и пытаться выяснить, что с ними произошло, где-то в толпе раздается детский плач. Слышу звон стекла. Мужчина с лампой споткнулся и разбил её, огонь угас. Луна окончательно скрылась за тучей, и в темноте я не могу различить ничего. Ничего, кроме двух страшных глаз, которые тянут меня к себе. Подчиняюсь им и иду навстречу. Ногами чувствую холодную воду. В голове есть смутное осознание, что из моря сегодня я уже не выйду, но никаких сил сопротивляться ее взгляду у меня нет, и я послушно шагаю вперёд. Я по пояс, меня охватывает ужас, в голове снова раздается страшный крик, от которого хочется убежать и спрятаться, но мои ноги мне неподвластны, тело упрямо движется вперёд. Я утону. Мы все утонем. Эта тварь неизбежно утащит нас на дно морское. Холодная волна бьёт по груди, сердце колотится изо всех сил, шнурок от кисета промок и начал натирать шею. Кисет! Нащупываю в нём коробок коробок спичек, которые мне дали вечером. В голове мелькает странная мысль, за которую я хватаюсь как за соломинку — достаю из коробка две оставшиеся спички. Промокшие, они всё же зажигаются после двух неудачных попыток. Небольшой огонёк заслоняет страшные глазища и согревает нутро, прикрываю его от ветра правой рукой, и, не отрывая от него взгляда, разворачиваюсь и уверенно двигаюсь в сторону берега. Как только я выбираюсь из воды, спички догорают и я со всех ног бросаюсь бежать от моря. Камни сильно ранят ноги, и я чувствую, что мои ступни в крови, дыхание сбилось, но жажда к жизни отчаянно толкает меня вперёд. Только покинув пляж и пробежав ещё немного вверх склона по сухой траве, я осторожно оборачиваюсь. Вышедшая из-за туч луна освещает пустой берег. Возвращаюсь в дом, в котором я остановилась, запираю все двери и окна от греха подальше. Наощупь нахожу в кухне ещё одну керосиновую лампу и спички. На столе валяется моя трубка, в чаше ещё немного осталось, к счастью, потому что все мои запасы промокли вместе с одеждой. Курю, чтобы прийти в себя. Собираю вещи, дожидаюсь рассвета и покидаю опустевшую деревню.