(логичное) Продолжение истории

*** Нариан спрыгнул и полетел на белоснежных крыльях, так ярко горящих на солнце и обдуваемыми порывами ветра, но он промахнулся, коршун был выше Нариана. На мгновение яркий свет ослепил Долину, лошадь заржала и встала на дыбы, а коршун оказался в огне, с обожённым до черноты клювом, беспомощно замахал крыльями. Резкий порыв ветра сдул огонь с неразумной, орущей птицы. А Нариан, отдышавшись, сказал Ураульфу: – Я вас поведу, сверхваж, я вижу серебристую. *** Ви лежал, бледный, брошенный всеми, ненужный, даже плешь, заботливо приютившая его, была сокрыта зелёным до тошноты лесом. Всю его стаю сразила смерть, быстрая, но мучительная и беспощадная под палящими лучами солнца. Лишь Ли, обратившаяся вопреки всему в змею, уползла куда-то, а ему, бывшему вожаку, великому охотнику на людей, лес дал небольшую отсрочку неизбежности, помучить Ви чуть больше других под палящим зноем солнца, много сил было у него, много бешено бившихся, ещё тёплых сердец он поглотил в своё мёртвое, горящим пламенем мести нутро. Без плеши его могучие силы таяли необычайно быстро, но всё же медленней чем у его состайников. О чём он думал в последние дни своей жизни плешеродца? До сих пор он думал об обидах, до сих пор он, зачуяв сладкий запах жертвы, хотел вскочить, погнаться, заставить жертву гореть в агонии, но не мог, обливаясь голодной слюной, он выл угосающим голосом на Белую Луну, скалился, но поднятья уже не было возможности и сил. И вот утром под обжигающим его кожу солнцем, даже сквозь прозрачную шерсть, его обычные размышления и уже нестерпимую боль, не дававшую пошевелить головой, прервал человек. Пёс, почуяв странно знакомый запах так близко, залился слюной, жаждущей насыщения смертным страхом. Ви с трудом повернул голову, дышать было трудно от волнения и боли. Последний из плешеродцев встретился взглядом с человеком, морда Ви окаменела, воспоминания, жадно сожранные плешью, стали явными в его сознании, они вернулись, тёплые и хорошие, давно утраченные и забытые. Он вспомнил кто перед ним, обида и боль забылись, на их место пришло раскаяние и любовь. Он видел не чётко, не ясно, но запах, пусть сильно изменившийся с момента их расставания, не мог его подвести. Перед ним был его добрый хозяин, спасший его от гибели, даривший ему тепло и ласку, обидевший его лишь один раз, заставив уйти от тепла, но он это забыл, как страшный сон, будто его и не было в реальности. Неясный силуэт подошёл ближе, ласково погладив умирающего пса, вопреки тому, что тело Висли болело даже от дуновения ветра, прикосновения хозяина были бархатными по своей мягкости и вовсе не больными, а даже приятными. Силуэт, негромко вздохнув, сказал: "Прости меня, я не мог иначе". Взяв небольшую паузу он продолжил сбивчивым голосом: "Я тебя заставил страдать... Я не хотел! Висли – друг мой бедный!". Человек плакал, лаская слезами умирающее прозрачное тело пса: "Извини!.. я ничего сделать не смогу... нельзя воскресить плешеродца...". Человек поглаживал Висли золотыми ладонями, смегчая уже адски невыносимую боль. Висли чувствовал, что отсрочке конец. Он, приложив все силы, выгнулся со страшной болью во всём теле и лизнул в щеку доброго хозяина на прощание. Этим он безмолвно хотел сказать: "Я не держу зла на тебя, мой друг!". Он умирал без обид и злости с чистым сердцем. Человек, видевший даже чёрное в свете Белого дня, заметил, что взгляд Висли стал стеклянным, неживым. Крылатый человек пуще плача, прижал его к себе и отпустил, вытирая слёзы. Расправил крылья, мимолётом поглядев на мёртвого пса: "Прощай, друг! Я тебя не забуду!". *** Дракинда хотела лишь одного: посмотреть ещё раз на сына. Будь у неё воля она смотрела бы на него бесконечно, но чем больше времени проходило, тем натура зверя, летучей мыши становилась явной. Она уже не может летать днём под Белым Солнцем, лишь ночью под светом яркой Луны она может себе это позволить. Прямо сейчас она пытается взять всё человечное, что в ней пока теплится и взглянуть на полёт сына в свете дня. Зверь в ней трусливо бросается в уютный лес, в родное дупло, а человек отчаянно летит поближе к могучей горе Казодак. И вот, после стольких усилий, борьбы со зверем в себе, взгляд Дракинды теперь заворожённо следит за полётом вместе со множеством людей, как в Долине, так и на горе. Серая летучая мышь, жмурясь и кряхтя под Солнцем, летит к мраку в дупле. Больше нет в ней человека, человек был поглощён зверем, остались лишь животные инстинкты, ничего более... пустота, забвение... *** Вальюс сидел в трактире, на том стуле, что занимал Мирче. Он в последнее время часто заходил сюда, поминал заслуженного сверхмастера. Вальюс знал, что делает опасные вещи, что его безалаберность может стать причиной неприятностей. Но разве Мирче боялся смерти, страшился её? Он вообще чего-то боялся? Нет! Бывают вещи и похуже смерти, например, недоделанное дело, а Вальюс его закончил, дело всей своей жизни. Ох, как восхищался народ! Были овации, улыбки, когда он представил своё законченное творение, а почему бы им не улыбаться? Несущие вести сказали, что скоро победа, да и работа Вальюса была далеко не халтурой. Он корпел над ней три бессонные ночи. Расплатой были круги под глазами и смертельная усталость, но оно того определённо стоило. Его будут чтить веками. Он станет легендой для обитателей острова. Что ему бояться смерти? Он сделал всё, что от него требовали люди, Мирче... как же тошно без него! Вальюс не ценил его тогда, когда он был жив, осязаем, он узнал его цену, лишь когда его не стало. Его мучили вопросы: что делать дальше? И главное зачем? Он дал людям то, что хотели они. А он сам чего хочет? Его ждёт кто-то дома, после работы с улыбкой на сияющем лице? Нет, он одинок. Дом пуст и тих настолько, что сводит с ума. После своего триумфа он будет кому-то нужен? А сам себе он нужен? Горькие вопросы, воспоминания и внезапно образовавшуюся пустоту, что ранее заполнял его добрый друг Мирче он запивал "Хвойной Бодростью", неожиданно к ней пристрастившись, в "Большой Лосихе". Страх перестал быть для него чем-то значимым, ровно как и смерть. Он повернулся назад и увидел несущих вести, затем снова опрокинул в себя стакан "Хвойной Бодрости". Бах! Сверхмастер изящных искусств, лежал с пеной у рта на холодном деревянном полу. У него не было на душе чувства чего-то невыполненного, чувства, что чего-то не успел, о чём обычно думают люди перед смертью, если они ещё могут мыслить или не захлёбываются от боли. Он закрыл красные от хмеля глаза. *** "Остался только я, последний из благородных охотников. Все остальные либо предали своё дело, нацепив на себя зелёные шляпы, либо струсили, испугались узкоглазого, да какого-то там Белого Лося, кейрэкские бредни не более. Лоси – это мясо, кости и мех, это пропитание и одежда. Словно у всех его бывших друзей помутнел рассудок, будто во всех них вселилась тень косоглазого колдуна. А другие благородно погибли на задании, съеденные Красным Духом. А Барлет... – это позор! Он нарушал в последнее время очень много правил свободного братства, взял горына на лошадь... Фу! Мерзость! Тошно вспоминать, а всё из-за сверхважни, ну не дурень ли Барлет? Все с ума посходили... Те, кто докучал братству, были убиты: старый хрыщ Мирче, Ковард... ох, лично убил этого подлюгу, этого гнусного предателя идей братства, и ещё древорубы. Остались лишь узкоглазый и Вальюс – потомок этих самых древорубов, да он ещё и в совет вырвался! Сверхмастер изящных искусств, как же! Но косоглазого скоро не станет, сверхважни сама говорила, а Вальюса мне лично оставили, я был очень признателен и рад, это такая честь! Да и дело-то плёвое. Кинуть таблетку в стакан "Хвойной Бодрости" Вальюсу и всё, сверхважни обещала, что таблетка мгновенно растворится, сверхмастер выпьет эту отраву и конец, на одного врага меньше, а там и до старухи кейрэкской недалеко. Тогда я возглавлю этих жалких трусов, бывших охотников. И красноголовые снова будут править островом. Лес будет наш. Наша будет воля, что с ним делать. Законы будут наши, и совет будет наш. А кто против, тот вне закона, тот отщепенец, с теми разговор короткий... Сверхваж опять на том же месте, на месте подлого Мирче. Надо чтобы что-то или кто-то отвлёк их на улице. Обычно с минуты на минуту тут проходят несущие вести... а вот и они! Все кто был в трактире повернули свои назад к выходу, где было широкое окно с видом на дорогу, бармен куда-то ушёл." С дороги послышалось: "Победа, как никогда близка! Важи и важни, войска Ураульфа совместно с войсками людей вершины гонят ящеринов с острова! Ура! благородным воинам! Ура! Ураульфу! Ура! войскам вершины! УРА!!!". Тыщ! Пол скрипнул под весом, упавшего сверхмастера, люди всполошились, притихли, кто-то решил разрушить уже осязаемую тишину: – Что случилось? – спросил недоуменно кто-то. – Лекаря, лекаря сюда! – запаниковал другой. – Он дышит? – тихо поинтересовался третий. – Сверхмастер, свехмастер, вы меня слышите? – воззвал четвертый, стоящий ближе всего к телу. – Похоже на отравление... Видели кого-то подозрительного? – кто-то здраво предположил. – Да не стойте же вы, лекаря, лекаря! – продолжал паниковать другой. – Он не дышит... – упавшим голосом сказал тот, кто был ближе к телу. – Здесь был Зурдак... Вон там в углу, – сбивчиво ответил некто кому-то и указал пальцем. – Он был изгнан. Почему не сообщили? – свирепел кто-то. – Законы братства не велят... – нехотя ответил некто. – Вот до чего ваши законы дошли, людей убивать так можно, а как садить преступников так... – в край разошёлся кто-то. – Сделайте уже что-нибудь, что бухтеть-то! – перебил неунимающийся паникёр. – Он умер, поздно уже что-то делать... – сказал недавно подошедший лекарь. – Легенды не умирают, они живут в наших сердцах, да упокойте его духи! – сказал кто-то. – Да будет так! – поддержали другие Все сняли шляпы, опустив головы вниз. *** "Я ликовал, я выполнил задание, я убил врага, приблизил красноголовых к победе. До чего же странный яд сготовила сверхважни! Сразу растаял в "Хвойной Бодрости". Не иначе, как колдовство... хотя нет, колдовство на острове запрещено. До чего же она мастерица! Издалека я видел, как два дюжих лекаря на носилках вытаскивали Вальюса из трактира. Там были потухшие взгляды, слёзы и снятые шляпы... даже красную шляпу некто мял своими пальцами, смотря вниз... Позор! Тут я вспомнил жизнь до прихода узкоглазого демона. Я вспомнил Гимрона, как славно с ним и хитро загонял дрожащих лосей. Гимрон не был трусом в отличии от брата своего, он единственный, кто не отступал от идей братства, уж лучше бы Барлета сожрала плешь, чем Гимрона – думал я. А какие забавные вечера были после охоты! Разные байки, истории из жизни, анекдоты, "Хвойная Бодрость", вкусная еда, гармошка. А на утро ужасное похмелье, даже по нему я скучал, скоча на своей лошади, веселье от мести, сменилось грустной ностальгией. Не будет больше таких вечеров, большая часть людей что были на этих вечерах погибли. Я решил забыться весёлым делом, ради которого был рождён – охотой. Что, как не охота отвлекает от дурных мыслей?! Я улыбнулся своей идее и поехал к своему убежищу, домику в лесу, который был спрятан за толщей кустов и деревьев. Было опасно появляться в своей усадьбе. Я собрал амуницию в своём убежище, залез на лошадь и поехал прямиком в лес. О Лосе не думал, кейрэкские бредни, никто не помешает моей охоте, никто не накажет за убитую меченую лосиху! Но придётся идти в одиночку. С недоохтничками дела я не имею, сдадут ещё эти трусы. И вот он – лес. Столько дел было у меня, что не мог заняться своим любимым делом. Жадные глаза разбегались, лосей было много и они, что странно, не боялись, не бежали, их не страшила красная шляпа. Я обозлился, что добыча достанется так просто, без погони, без веселья, но в охоте главное добыча! Я прицелился из арбалета в меченую лосиху и ухмыляясь сказал: "Кто вас защитит? Неужели Ковард восстанет из мёртвых? А может плешеродцы придут и отгрызут мне ноги? Ха-ха-ха! Или хвалёный кейрэкский Лось прибежит махать рогами? Не страшно, да? Так умирай без страха тупое животное!"." Его тело пронзили острые Белые рога. Его лицо застыло в агонии. Лук выпал из его окровавленной руки, стрела осталась не выпущенной. Не лес в его гостях, а он в гостях у леса. Правила леса здесь преобладают, нежели правила благородного братства. Он их нарушил и поплатился за это. *** Лунный лес некогда забытый всеми – процветал. Лунный Орден стремительно пополняется. После свадьбы Ураульфа многие узнали, некоторые вспомнили про Лунный Лес, про красавиц, что обитают здесь. И женихов с невестами стало немерено. Белого стало в разы больше в мире. Лунный Орден расцвёл. Анриза мудро и упорно выполняла работу, возложенную на её плечи. Учить послушниц и управлять Орденом – работа не из лёгких. Юрулла бы гордилась ей, была бы она жива, без огненной птицы в груди она прожила лишь пару часов, был траур, было плохо... Сегодня у Ордена важный день. Самое время обряда перевоплощения. Полная Луна, да и времени прошло достаточно. Всё должно получиться. Анриза исправит ту ошибку, которую она допустила. Вернёт Аллибинде заслуженный облик Лунной девы. Да будет так! Анриза чуть волнуется, такого обряда давно не было, но она сделает всё так, как учила Юрулла и Лунная Книга. Ну вот, всё готово. Луна ярко светит Белым, на пьедестале со спокойным видом вьётся змея. Весь Орден в сборе. Старое зеркало перед змеёй, отражает Лунный свет прямо на неё, от чего та жмурится, но не уползает с пьедестала. Слова на языке, уверенность в душе, всё как говорила Юрулла: – О, Луна, озари своим ярким светом головы твоих верных послушниц, одари мир Белым! – сказали громко Анриза и послушницы в унисон. Они ещё что-то говорили, а свет Луны становился всё ярче, от чего змея всё больше сжималась. – ... измени образ дочери своей, отрёкшейся по нашей вине, подари ей то, что она утеряла, – Анриза с послушницами перевели дыхание. – Да помножится Белое! И Лунный свет будет ярок! – громыхнули послушницы с Анризой. Лунный свет стал ещё ярче, он буквально зажигал. Зал озарился ослепительно Белым светом, на месте змеи появилась серебристая девушка необычайной красоты, она светилась так ярко, что могла бы осветить любое, даже самое тёмное место в мире, просто войдя в него. Анриза увела её. Ещё многое нужно сделать, чтобы стать серебристой. Самое сложное было сделано, её не отвергла Луна, хотя она могла это сделать. Теперь она точно станет серебристой. Анриза исправила то, что натворила. Все разошлись. Зал озарял лишь свет Белой Луны. *** Несущие вести, подгоняемые дуновением Ветра и радости, молвили во всех концах острова и даже дальше: "Собирайтесь, важи и важни! На свадьбу благородного воина, правой руки сверхважа Ураульфа, важа Тайре и его будущей супруги отважную и милую Найи. На празднование победы над ящеринами. На свадьбу сверхважа Ураульфа и несравненной сверхважни Аллибины. И на празднование Трёхчастного Белого – Начала Нового Времени. Все эти замечательные и поистине легендарные события пройдут в один день, возле обручального камня. Завтра, когда Белое Солнце будет в зените. Приглашаются все без исключения: люди вершины, кейрэки, горыны, кроме макабредов будут допущены. Будет пир и веселье! Да воссоединятся народы под Белым светом Солнца! Пусть праздник этот станет легендарным! Во славу Трёхчастного Белого! Во славу Белой Огненной Птицы! Во славу Белого Древа! Во славу Белого Лося! Во славу Начала Нового Времени!". *** Этот камень был очень древним. Когда здесь поселились кейрэки он уже прочно и глубоко врос в землю острова. Примечательным он был по нескольким причинам: во-первых этот камень по преданием точно обозначал середину острова и, что забавно, это подтвердилось измерениями, предания не врали, а во-вторых одна грань этого камня была очень ровной в отличии от остальных граней и на этой самой грани были выскреблены письмена. Говорят их написали ещё до кейрэков предки людей вершины, которые жили в Долине прежде, чем перебрались на гору. Люди вершины знали лишь смысл письмена, но всех слов перевести не могли, что уж говорить об островитах, которые принимали письмена за царапины. Там был свод правил, что жених и невеста должны выполнять в совместной жизни. Про этот камень была легенда. Некий важ, один из основателей свободного братства, очень известный среди охотников, сверкнув при свете дня красивой красной шляпой, поставил ногу на камень, предложил руку и сердце одной очень привлекательной особе, в красном, роскошном платье. Как вы понимаете эта самая особа не могла устоять перед такой-то шляпой и напористостью некого важа. Свадьба их была сыграна на том же самом месте, где прозвучали слова предложения руки и сердца. Ещё много всего было в той легенде, но углубляться не будем. В большинстве своём из-за легенды и старых традиций у этого камня островиты до сих пор соединяют брачные узы, а иногда проводят большие праздники. Мало тех, кто помнит об истоках этой традиции... *** Столов было не счесть, все они были длинными и широкими. Их покрывали Белые серебристые скатерти с замысловатыми узорами: Белой Огненной Птицы, Белого Лося, Белого Древа и Белого Солнца. Все они были переплетены серебристой нитью. Всё это – заслуга гильдии мастеров изящных искусств, которые корпели над этой работой десять смен светил без продыху, вложили весь свой потенциал и душу в своё творение, очень постарались, уж точно не опозорили своё звание мастеров изящных искусств. Многие не могли отвести взгляда от Бело-серебряных скатертей, рисунок на них приманивал взгляд и долго не отпускал. Но заставлял отвести взгляд запах благоухающей еды. Её было много, всем собравшимся хватило бы набить живот до отвала на два раза. Эти блюда не только вкусно пахли, но и на вид были просто заглядение, а на вкус... Нет это словами не передать, слова хоть штуки и гибкие, но ими далеко не всё можно описать. Можно лишь сказать, что вкус у блюд был неописуемый. Мастера гильдии поваров не зря носили свои почётные звания. Они и вправду были мастерами своего ремесла. Но в особенности на столах выделялись произведения кондитеров. Отнюдь не маленькие пироженки с Белым кремом, символически украшенные съедобными фигурами Трёхчастного Белого, хотя они тоже заметно выделялись на фоне горячей еды от которой шёл столбом пар, а три торта колоссальных размеров. Размеры их были такими для того, чтобы каждому пришедшему на праздник достался не хилый кусочек торта. Один из них был меньше двух других, но и он внушал уважение своими габаритами. На самом его верху стояли искусно сделанные, съедобные фигурки изображавшие Тайре и Найи. Эти фигурки были неотличимы от реальных Тайре и Найи. Над ними высился шоколадный плакат, на нём было написано серебряными съедобными красками: "Белого света молодожёнам!". Тайре не хотел такой чести, чтобы его с Найи свадьбу отмечали в один день с тремя другими праздниками сразу, но спустя долгих уговоров он всё же согласился. Второй торт был больше первого. На Белом креме стояли фигуры зелёных лучников под предводительством, неразличимой от реальной Найи, шоколадная Найи, только на ней в отличие от реальной было строгое военное обмундирование, практически такое же строгое лицо. Впереди отряда лучников были островиты под начальством Ураульфа, кондитеры, даже, попытались воссоздать из крема что-то на подобии Ветра, получилось что-то похожее на воду, не умели кондитеры изобразить невидимую глазу могучую силу Ветра. А над головами шоколадных войск были пушисто-кремовые облакуны, на которых грозно сидели воины вершины под командованием Тайре. Кремовые пушистики забавно крепились к Белому торту яркими, шоколадными молниями от Белого, кремового облакуна до шоколадно-Белой земли. Лица данной шоколадно-кремовой сценки были, словно живые, на них неподдельно лучились ярость и решимость, даже виделась некая тень страха на воинских лицах, в отличие от прошлой свадебной композиции, где лица сияли восторгом и предвкушением. Секрет был в том, что гильдии кондитеров и изящных искусств действовали вместе. Они совместно делали эти сладкие шедевры. И над всей этой постановкой высился плакат, на нём было написано красивым, серебряным почерком: "Вечная слава героям войны с ящеринами!". А третий торт исполинских размеров был больше и выше двух упомянутых. Разномастные люди, что пришли на праздник, не могли, не смотреть на него без открытого настежь рта, они сводили челюсти, впечатляясь огромными размерами и красотой этого торта. Между собой они шептались: "А не происки ли это это некого колдуна?". На что им благоразумно отвечал важ церемониймейстер: "Сверхмастер-кондитер не является колдуном, он просто очень талантливый и усердный человек, и довольно стойкий, но даже он после готовки самого огромного торта за все времена на праздник прийти не смог – устал смертно. Три смены светил подряд не спал под конец работы, чтобы закончить всё в срок. О его здоровии нет повода беспокоиться, отдохнёт и будет, как огурчик. Не сейте смуту, важи! Лучше наслаждайтесь этим творением!". А смотреть было на что. Помимо вышеупомянутой огромности этот торт был полностью серебряным. Опять же он был украшен Белыми изображениями Трёхчастного Белого. На верхушке торта красовался образ Белого светила. На нём были искусно нарисованы кремом Лось, Птица и Древо, а на самом Солнце, словно на пьедестале стояли фигуры сверхважа Ураульфа по старым традициям в Белом фраке и сверхважни Аллибины в серебристом платье и серебристых туфельках. Их лица были преисполнены великой радостью, впрочем как и в реальности. И что забавно, кондитер попытался изобразить то, что сверхважни пылает серебристым свечением, тем, что разукрасил, то на чём она стоит более ярким оттенком серебристого цвета, и бок сверхважа Ураульфа обжёг ярко-серебристой, съедобной краской. Этот торт был особенным не только по вышеупомянутым причинам, но и тем, что он предназначался для двух событий сразу: для празднования Трёхчастного Белого и для свадьбы сверхважа и сверхважни. – Почему? – спрашивали озадаченные важи и важни у бедного сверхмастера- церемонимейстера (отвечать на данные вопросы об организации были одной из его обязонностей). – Важи и важни, эти события необычайно связаны между собой и просто не могут праздноваться отдельным тортом и отдельным днём, – отвечал он им устало, но вежливо. – Золотых не хватает? – отшучивался кто-то. – Не в этом дело, – уже грубее отрезал сверхмастер. – Зачем же ещё два события в один день проводить, они же не связаны? Ладно эти два, но победа над ящеринами и свадьба Тайре и Найи... Где это видано, важ?! Не разумней было бы эти два события отметить в разные дни? К чему такая теснота? – спрашивали ещё более удивлённые важи и важни. – Повелитель и сам так не хотел, но посоветовавшись с Кетайке, решил всё так, как есть. Не знаю какую сказку рассказала Кетайке сверхважу, но факт есть факт – всё будет праздноваться, так и никак иначе. Церемониймейстеру удалось сбежать от вопрошающих. Он устал и решил чуток передохнуть за столом, завидев знакомое лицо. Он поставил свой стул украшенный Белым бархатом рядом со своим старым другом. – Приветствую, важ! У меня тут вопрос теплится, ты ведь на церемониальные вопросы отвечаешь? – начал первым старый друг, с нескрываемым интересом рассматривая усталое лицо сверхмастера. – И вам Белого Солнца! Я думал отдохнуть в вашей компании от вопросящих, но нет и вы туда же! – он обречённо вздохнул, но продолжил: – Ну, что же за вопрос вас мучает? – Что за нечесть садится вместе с островитами за один стол? – спросил пухлый собеседник, недружелюбно зыркая на "нечесть" и попивая "Хвойную Бодрость". – Поаккуратней со словами, уважаемый! – раздражённо сказал сверхмастер, боязливо озираясь по сторонам, он добавил: – Вы как были невеждой, так им и остались! Успокоившись, он продолжил спокойнее: – Это почтенные народы – важи и важни с горы: горыны и люди вершины, и с севера – кейрэки. Теперь все народы должны жить в миру, ну, конечно же, кроме макабредов, так гласят предания и законы островитов, относящиеся к Началу Нового Времени. Так что примите к сведению важ и смиритесь – горыны, люди вершины, кейрэки и островиты отныне – друзья! В воздухе повисло недолгое молчание, пухлый собеседник заметно погрустнел. Сверхмастер недовольно поглядывал на него, но похоже грузный важ этого не заметил. – А что же они раньше для нас друзьями не были? И с лосями то же самое, то просто шкура, то священное, неприкосновенное животное, – неумолимо продолжал дискуссию собеседник наперевес с кружкой "Хвойной Бодрости". – Знаете ли некоторые законы забываются, люди забывают какая от них польза или убирают из-за ненадобности. Да и Начало Новых Времён сейчас идёт, а это значит ещё и начало новых законов, так ведь? – ответил нехотя сверхмастер, грозно взглянув на вопросящего. – Да не смотри, ты, на меня так! Я за закон, я верю преданию! – резко ответил он на недобрый взгляд. В воздухе повисла уже затяжная пауза. Сверхмастер принялся за закуски, надеясь успеть до окончания своего перерыва. А болтливый и пухлый собеседник, неожиданно, молчал, занятый великой думой над словами вежливого сверхмастера. – И что же, важ... красота на острове теперь не главное? – прервал уже застоявшуюся тишину пухлый собеседник. – Долго вы были в запое, мой друг? – раздражённо процедил сверхмастер, сразу одарённый обидчивым взглядом пухлого собеседника. – А ты шутник я погляжу! На себя посмотри, на тебе лица нет! – решил он отшутиться. – Ну, уж на мне лица нет, не потому что я пил.., – сострил сверхмастер. – Оригинально. Так, что там про красоту? – спросил собеседник. – Да теперь на острове главное Белое, так решили сами островиты, начав замечать Белое повсюду и увидев красавицу сверхважни Аллибину, да и предание... что уж тут говорить.., – продолжил он, после того, как прожевал очередную закуску. – И не говори, вправду Начало Новых Времён... Да, кстати, что там с советом? А то ходишь сам не свой, мешки под глазами, – неумолимо продолжал интересоваться пухлый собеседник, попивая "Хвойную Бодрость", да закусывая её солёной рыбой. – Вы уморите меня вопросами! У вас, помнится, был один вопрос, а не двадцать один! – чуть-ли не проорал сверхмастер. – Ну уж, извини. Любопытство разбирает, а ты в совете, да ещё и главный церемонимейстер – много чего знаешь, – примирительно сказал собеседник, уводя стеснённый взгляд, от чуть остывших глаз сверхмастера. – Вам-то легко, важ. "Хвойную Бодрость" попиваете, да в ус не дуете. Вы ж праздник не устраиваете, вы напитки варите, да до брожения доводите. А мне как сверхмастеру церемониальных дел пришлось тридцать смен светил организовывать праздник, иногда не отвлекаясь на еду и сон. Договариваться с гильдиями: музыкантов, поваров, кондитеров, теотральных и изящных исскуств, строителей, пиротехников и.., – не успел закончить сверхмастер, как его перебили. – Пиротехников?! – глаза собеседника по-детски радостно загорелись: – Что-то будут взрывать? – он с нескрываемым интересом уставился на сверхматера. – Ох, проговорился... Позже сами узнаете, – сказал сверхмастер. – А что с советом-то? – продолжал в том же духе спрашивать неугомонный собеседник. – Ужас там!.. Полный балаган, всё куда-то несётся, всё куда-то летит, кричит... Ух, нет лучше об этом ни слова. Оставьте меня в покое. И так недавно чтили память сверхмастера Вальюса и Крутиклуса, траур по воинам погибшим в треклятой пустыне был, а тут ещё событие... события, – ещё больше потемнев в лице, сказал сверхмастер. – Вы сами ко мне сели. Спрашивается: зачем? – задал справедливый вопрос важ. – Ну, уж точно не для того, чтобы вы устраивали за место светской беседы допрос, будто я преступник последний. Я думал вы мне историю какую-нибудь расскажите из жизни, или анекдот какой-нибудь. А вы! Тунеядец! Не праздник, а день допроса свидетелей, – разгорячился снова сверхмастер. – Ну, знаете, уж сегодняшние события лучше, чем траур. Весёлый празник всё-таки.., – пытался разрядить обстановку собеседник. – Для кого как.., – продолжил нудить хмурый сверхмастер. – И зря ты меня упрёк в тунеядстве. Я тоже работал, без моего вклада тут не было бы вкусных напитков в таком количестве! – он резко поставил стакан "Хвойной Бодрости" и обиженно скрестил руки на груди. – Знамо я вашу работу – пару бутылочек и песни всю ночь, – впервые за всё время улыбнулся сверхмастер: – А после злое похмелье утром, – продолжал злорадствовать он, всё больше умиляясь злости на лице собеседника. – Гнида ты, а не человек. Что ты в самом деле взъелся? Я работал на совесть. При работе ни капли во мне не было! – сказал он, под конец, внезапно, икнув. – Да-да! А если серьёзно завязывайте у вас уже рубашка по швам трещит и глаза красные, – дал совет сверхмастер. – Эх, такова работа, иногда и вправду не сдержаться, – сказал собеседник с лживой жалостью: – И вообще, иди уже отсюда! Ты мне всё настроение испортил – пессимист! – сказал собеседник, вновь вспыхнув. – Важ, вы уж, извините. Я сильно устал. Срываюсь.., – примерительно улыбнулся сверхмастер, но всё же нудно добавил: – Вот опять мы поругались, а я от вас даже байки не услышал! Мне уже пора. – Ладно, бывай, зануда! Надеюсь в совете тебе что-нибудь в дурную голову прилетит – поумнеешь глядишь! – сказал он шутя, помахав увесистой рукой. – Не будь вы моим другом, получили бы по пивному животу. До встречи! Сверхмастер удалился. *** После пламенных речей каждому из пришедших на праздник достался кусок торта приуроченный к победе над ящеринами. Гильдия музыкантов исполняла музыкальные композиции. Кто-то танцевал, кто-то общался, сидя на стуле, или уплетал вкусные угощения, косо смотря на горынов и кейрэков. Траур был и кончился, поэтому все старались радоваться и веселиться на празднике посвещённом победе. Бросались в глаза разномастные стулья на которых сидели люди за столом. Эти стулья они принесли сами из своего же жилища. Поэтому каждый из них был в большинстве своём уникален. Какие-то шёлковые, какие-то шерстяные, но всех их объединял Белый цвет, в который они были окрашены. Музыка стихла. Попросили тишины. Началась театральная сценка по теме войны и победы. Актёры играли, словно они и были теми бесстрашными воинами, победивших незваных гостей с полупустыни. Вот войска Ураульфа отбивают атаки непобедимых ящеринов, а вот уже Найи с зелёным отрядом гонят ящеринов... Найи невольно вздрогнула. Ей было больно вспоминать о войне. Столько верных товарищей положили свои головы на прожженную зноем землю, умирая в адских муках. Множество истекало алыми ручьями на её глазах, на руках у бессонных лекарей. А сколько вдов с сыновьями и дочками грезили надеждой, а после горько плакали на могиле доблестных воинов?! Как Найи было их жаль, как она изо всех сил пыталась им облегчить страдания – не описать словами. Но больше всего её волновал Тайре. Много слёз в тайне было пролито в грубую воинскую подушку лишь из-за него... Но не время грустить! Всё плохое в прошлом, светлое будущее впереди... Так ведь? Траур окончился остался только праздник... Ураульф, словно ощущал о чём думала Найи. Он одарил её сочувственным взглядом. Кому как не ему знать, что тогда переживала хрупкая на взгляд девушка, скрывая всё горе в себе, выплёскивая наружу лишь решимость и стойкость воина. Ураульфу самому было тошно это вспоминать. Но надо отпускать. Кетайке сама говорила, что грустить вечно нельзя. Хотя, пир на костях с танцами устраивать – это уже перебор... На сцене показался актёр, изображавший Тайре... Вскоре сценка закончилась. Загремели аплодисменты – какие-то тихие, нерешительные, без радостных возгласов. *** – Дай я тебя обниму, дорогой! Бледная Найи лежала на больничной койке. В дверях её палаты стоял Тайре. Он, улыбаясь своей оригинальной улыбкой, крайне неспешно подходил. Ураульф странно себя вёл: махал руками, что-то разгорячённо говорил, а потом и вовсе – резко остановился и внезапно, как ошалелый, соскочил, будто заслышав что-то на улице и ветром пронёсся мимо Тайре, не заметив последнего. Найи было не до безумия Ураульфа, для неё здесь и сейчас существовал лишь Тайре. – Тайре, не молчи! Не до шуток сейчас! Иди же скорее, дай обняться с тобой! – торопила Найи, вновь ожившим голосом. Прошло несколько долгих мгновений прежде, чем Тайре подошёл к кровати, где лежала Найи, взбешённая долгим ожиданием. Он чуть пригнулся и как в танце галантно протянул руку даме, чуть красной от злости: – Пошли со мной, я отведу тебя в лучшее место на свете, где только мы вдвоём! – сказал он воодушевлённо. – А куда Тайре? Куда? – недоумённо спросила Найи. – Ты не доверяешь мне?! – заметно помрачел Тайре, его добрая улыбка сменилась, пренебрежительным оскалом. – Нет! Что ты... мне просто.., – испугавшись, стала сбивчиво оправдываться Найи. – Отбрось сомнения и подай руку Тайре, дорогая Найи! – он ухмыльнулся и придвинул свою руку ближе. – Что с тобой такое? Ты сам не свой... – БЫСТРО!!! – крикнул он, так что Найи в спешке закрыла ладонями уши. – Что?.. Ты не похож на Тайре.., – робко предположила девушка. – Догодалась! Я уж... – Где он? Где Тайре? Что ты сделал с ним проклятый колдун?! – громыхнул голос девушки. – Это не важно... Пошли!!! – Куда ты... ֪– К ДУХАМ! ОНИ ЗАЖДАЛИСЬ ТЕБЯ! СМИРИСЬ! В ЭТОТ РАЗ ТЫ НЕ УЙДЁШЬ!!! – орал он во всё горло. Лицо его исказилось дьявольской радостью. Пару миллиметров было между его ладонью до запястья запуганной и съёжившейся девушки, в момент когда он исчез. Голову Найи накрыла холодная вода, от чего она невольно вскрикнула. Перед ней возвышался Ураульф, весь промокший, с ведром воды наперевес и беспокойным лицом: – С тобой всё впорядке? На вот попей, – он поддерживая чуть опустошённое ведро, наклонил его, прислоняя к губам девушки – она была очень слаба, чтобы держать что-либо. – Спасибо, если бы не вы, сверхваж, то... – Не за что... Если бы не ты и твой зелёный отряд, то мы бы потерпели поражение – первое и последнее поражение войск под знамёнами Белого Лося, – он улыбнулся. – Сверхваж, а как? Всё ведь высохло под зноем, – недоумевая, спросила Найи. – Прислушайся. Комнату заполнял шум капель, звонко стучащих по крыше. – Дождь! – радостно воскликнула Найи. – Да. Источник, что был поблизости мгновенно наполнился водой. – Но как? С утра не было ни одной тучки! – до сих пор недоумевала Найи. – Облакун – животное вершины, завис над нашим лагерем, – пояснил Ураульф. Но Ураульфа уже никто не слушал. Тот кто его слушал ранее – тихо посапывал, укунувшись в грёзы сна. Лагерь промокал под благодатным дождём. Вернувшийся с севера Ветер в свою очередь одарил военный городок прохладой и надеждой на лучшее. *** – ... пусть красота ваша и любовь не иссякнут. Объявляю вас мужем и женой! Поцелуйтесь! Их губы столкнулись в горячем поцелуе. Их руки сплелись воедино, образовав крепкие и тёплые объятия. Теперь их, казалось, ничто не могло разъединить в этом мире, отныне они будут всегда и везде вместе. Тайре был неотразим. Поддавшись традициям он надел Белый фрак, но даже роскошный фрак со своими манжетами бледнел на фоне его жизнерадостного лица. Улыбка его была яркой до свадьбы, но на свадьбе она светилась чуть-ли не ярче самого Белого Солнца. А Найи, одетая в не менее привлекательное свадебное платье, твёрдо стояла на своих тоненьких ножках, улыбаясь ему в ответ – беззаботно и радостно. Началась музыка. Тайре с Найи кружились в танце не замечая подле себя других танцоров. Их взгляды, их улыбки и чувства, их танец – были лишь для них двоих и не для кого больше... И опять театральная сценка. Где актёр в роли Тайре был рыцарем, а актриса в роли Найи – прекрасной принцессой, заключённой каким-то бесчестным и, безусловно, злым разбойником в темницу... Финал, как известно не мог быть плохим. Умелые актёры согнулись в поклоне, под разрывающие ушные перепонки овации. Они ушли в закулисы, прикрывая свои бедные уши ладонями. *** Белое Солнце скрылось, отдавая свой почётный пост Белой Луне. Начиналась свадьба сверхважа и сверхважни и праздник Начала Новых Времён. Благо, никто пока не лежал под столом, охмурённый крепким напитком. Потому, что этих самых напитков пока и не было, их намеревались подать к столу в самом конце, посему праздновавшим приходилось довольствоваться не особо крепкой "Хвойной Бодростью" и подобными жидкостями. Торты резали за счёт массивного подъёмного крана, который обычно использовался для строительства домов. На кране закрепляли специальное гигантское лезвие и опускали его. После этим же краном поднимали и перемещали огромные куски торта на другие столы. – ... обещаете ли вы, сверхваж Ураульф, быть верным сердцем мужем для сверхважни Аллибины, переживать все трудности и радости вместе, и любить до конца смен своих светил? – Обещаю и клянусь Белым Лосём! – пробасил голос Ураульфа. – Обещаете ли вы, сверхважни Аллибина, быть верной душой женой для сверхважа Ураульфа, проживать все невзгоды и счастья, что ниспошлют Духи – вместе и любить покуда Великие Духи не разлучат ваши сердца? – Обещаю и клянусь Белой Луной! – мягко, но громко подтвердила Аллибина. – Объявляю вас мужем и женой, и сообщаю, что Новое Время официально началось! Важи и важни, с праздником, с Трёхчастным Белым! – отчеканил деликатный голос. Сколько ладоней враз ударились друг о друга, образуя звук сравнимый лишь с ударом грома, даже близко не подсчитать. А какое множество людей рвало глотку, в надежде выдавить более звучный, радостный возглас?! Уму непостижимо. А какой звук от этого месива! Правда, передать не получится – уши оглохли! От молодожёнов нельзя было отвести жадных до красоты глаз. Вот и недавно обвенчанная Найи, да и все люди, что были на празднике без какого-либо стеснения жадно сверлили взглядами сверхважа и сверхважни. При свете Луны и свечей, зажженных на вечер, её серебристое платье буквально горело вместе с узором Огненной Птицы, сжигая до одури любопытные глаза серебристым сиянием и освещая чуть ли не лучше самой Луны пространство вокруг. Глаза её светились величайшей радостью и нельзя было сказать, что больше дарило свет округе – платье или она сама. На фоне этого фрак Ураульфа скромно отсвечивал Белым, где-то поодаль, лишь лицо его сверкало ярким пламенем счастья. У него на душе было тепло. Он не отрывал своего лаского взора от своего спасения, спасения от смерти в необычайных муках и от грызущей скуки в этой чужой стране. Тем же огнём горел взгляд и сердечко Аллибины. Она, казалось, была той самой о которой он грезил всю свою сознательную жизнь, за которой он безутешно гнался от самого своего рождения. Ба-бах! – раскат грома перекрыл гомон толпы. Небо погрязло в яркие краски – фейерверк. Разноцветное чудо – ясное и краткое описание этого великолепия. Отвести глаза невозможно, а тем более не ликовать при этом никак нельзя. Но Найи, ранее заворожённая эйфорией праздника, обвела в беспокойстве взглядом людей сидящих за столами – вот горын в обдергайках серого цвета, справа от него кейрэк одетый не по погоде в шерстяном пальто, которое он благоразумно расстягнул, а слева от горына островит собственной персоны. Ранее искоса глядя друг на друга, сожалея о неимении свободных мест, теперь улыбаются во все тридцать два, переговариваются, смеются и дружески хлопают друг друга по плечу. А после околдованные чудом уставились в самоцветное небо. Многих соединила общая радость, даже тех кто были заклятыми врагами. На почётных местах – Ураульф, по левую руку от него Аллибина. Они, как и все задрали головы вверх. На их лице сияла ярким пламенем детская радость и глупое удивление, словно Ураульф и Аллибина никакие не молодожёны, а лишь малые дети, только познающие примудрости мира сего. За соседним стулом расположилась всегда спокойная и сдержанная Кетайке, но и она смотрела на горящее ярким огнём небо с открытым ртом. Поодаль сидели почтенные важи-сверхмастера из совета. Позабыв об этикете, они визжали и радовались, мало чем отличаясь от сверхважа и сверхважнии. Что уж тут говорить про остальных – менее почтенных важей и важни. Они с энтузиазмом брали пример с почтенных людей. В этот момент все были, как дети независимо от возраста. Все, кроме Найи... Она вдруг стала лишней на этом празднике жизни. Белой вороной. Отщепенцем... В самый разгар праздника она вспомнила кое о чём... вернее, кое о ком. Несколько раз обводя людей взглядом полным надеждой, она не увидела Сьяну. Она совсем забыла о ней. А ведь она тоже многое пережила и ей нужна была поддержка. Она часть Найи – она её сестра. И она отчаянно выкрикнула: – А где же Сьяна? Её испуганный голос потонул в пучине множества громких полных веселья гласов... Над столами пролетел мальчик с белоснежными крыльями – уверенно и ловко. Столы озарились золотым свечением. Из-за стола поднялись две фигуры и куда-то убежали, оставшись без внимания людей. Фейерверки стихли, веселье тоже, лишь Ветер неумолимо продолжал дуть, покачивая ветвистые деревья долины и разнося, упавшие с них, листья далеко-далеко... *** – Что же вы тут так долго, предводитель? – скрипнул голос стоящему спиной к нему. На склоне горы стоял Мукаран, не отвлекаясь на вопрос, он самозабвенно смотрел в сторону весёлых криков, прекрасно слышных даже здесь. – Веселятся значит?! Ну и пусть...пусть.., – чуть слышно бормотал он, ведя диалог с кем-то внутри себя. – О, пернатый, белокрылый! – уже в полный голос воскликнул он. – Хм, не зря было дело... не зря.., – продолжил мямлить он, решительно не замечая взгляда сверлящего где-то в области между лопаток. Ба-бах! Всё небо окрасилось в тысячи оттенков всевозможных цветов. Мукаран ощутимо дрогнул, но выстоял в отличие от позади стоящего, грохнувшегося на землю. Щурясь от ярких красок на небе, он наконец-то заметил позади себя отряхивающуюся тень. – Редкое, однако, событие – фейерверки. Давно я их не видел. Видно у них праздник важный? – обратился он к прешедшему макабреду. – Да, предводитель, слухи долетали, что праздник Трёхчастного Белого – воссоединение Лося, Птицы и Древа, и появление Белого Солнца, – послушно отчеканил скрепучий голос. – Ха, глупые "вааажи". Память-то им отшибло что-ли? Про Макабра забыли! Пусть он был в тени в Начале Времён, но он был неотъемлимой частью – был, есть и будет! Он – равновесие, без него не было бы воссоединения. А его взяли и забыли! Глупцы, жалкие глупцы... Ну и пусть... пусть! Меньше знают – крепче спят! – адресовал он свой монолог пустоте. Повисло молчание. Мукаран всё смотрел в сторону бурных красок на небе. А его собеседник обдумывал непонятный ему монолог. Пристально изучая спину Мукарана, макабред нарушил тишину: – Вы так с очарованием смотрите на этот тошнотворный праздник, будто бы хотите к ниму примкнуть – попраздновать с этими "вааажами", на вырвиглазные огни в небе поглазеть, – притворно сказал макабред в спину. – Глупец – ты, советник! – грозно сказал он, оборачиваясь. Мукаран продолжил: – Моё дело... нет наше! Это путь к бессмертию – путь к Макабру, к равновесию! Не сей смуту, болван! Пошли отсюда. – А что это они фейерверки запустили? Они же такие добрые, Белые, а про птиц, которые мрут с этого не вспомнили, – мерзко скрипнул голос. Мукаран повернул голову в сторону Лосиного острова и, вглядываясь, чуть подумал и ответил советнику: – Ветер разогнал птиц с неба, советник, Ветер.. Тут же в подтверждение слов, порыв ветра сдул с его бледного лица засаленную копну волос, обнажая бесцветные глаза, так привыкшие к темноте, что буквально слепли в буйстве красок на небе. Но он до последнего не хотел отворачиваться от такой красоты. – Но как? Тот же Ветер, что был на войне? – Простая истина, советник, лучше чего-то не знать, чем знать и всю жизнь проклинать себя за это знание. Шевели ляжками! – вновь оторвался от зрелища Мукаран. И, подталкивая к входу в пещеру, добавил: – А то я тебя испытаю на умение летать над ближайшей пропастью! Дотолкав того в пещеру, Мукаран напоследок обернулся и посмотрел в небо, где взорвался последний, самый яркий фейерверк Белого цвета. Он был настолько ослепителен, что у Мукарана невольно выступила слеза, которую он в спешке вытер. Предводитель макабредов попытался от души улыбнуться дымному небу, но выдавил на лице лишь ухмылку. Почти что сливаясь с темнотой ночи, тень забралась в ещё более мрачную пещеру. Мир погрузился в пучину безмолвия – больше не гремели фейерверки, словно краски, малюя на небе невообразимые узоры, не кричали люди переполненые радостью дня, не лаяли собаки, взбешённые шумом округи. Наступило спокойствие и почти осязаемая тишина, даже Ветер вскоре стих, отправляясь на заслуженный покой. *** Где-то возле обручального камня гремел праздник, сверкали фейерверки, вовсю бурлила жизнь беспечно-радостных людей. А где-то в зелёном, ныне, царстве животных вот уже несколько смен светил бродила девушка. В последнее время разочарованно, без какой-либо надежды и цели. Сегодня действительно был удачный день, счастливым, как ложка мёда в бесконечном море дёгтя. Она нашла того, кого искала. Но он оказался не тем кого она ожидала увидеть. Она уже была готова увидеть гниющий труп, обглоданный скелет. Мечтала увидеть его живым. Но она не была готова к такому. Человеческие глаза, которые она узнала бы из тысячи, смотрящие ранее тепло и честно. Светло-карие, почти что красные радужки глаз, с тремя чуть тёмными точками на одной из них. Ютились на морде Белого Лося. Теперь они смотрели глупо и без какого-либо смысла, они были лишними во плоти зверя. Будь он хоть трижды Белым Лосём, он не перестанет быть лесным зверем, даже если ему добавить человеческие глаза. Она плакала, стараясь не смотреть ему в глаза, и поглаживала Белую спину, приговаривала: "Эх, Ковард – братец мой, прости меня, прости. Я помогла погубить тебя, если бы не моя одержимость!". Её слёзы блестели на щеках, освещённые Луной. Она переборола себя и посмотрела в безмозглые глаза: "Ты уже не Ковард, ты просто Лось. Хоть и Белый, но всё же Лось. Ты не помнишь меня, да и глаза твои хоть и человеческие, но они смотрят не так... по звериному. Может это и к лучшему, но ты не услышишь слов извинения! Хотя чем тебе помогут эти глупые слова. Глупая, глупая Сьяна!". Праздник и фейерверки давно стихли вдали. В сторону усадьбы бесцельно и потерянно шла Сьяна. Ей повезло, путь освещала необычайно яркая Луна, не пришлось зажигать светильник. Глаза её были красные взбухшие, сама она побледнела, осунулась, скрючилась, даже волосы чуть отдавали сединой, уже бы никто не сказал ей, что она красавица в самом расцвете сил. Красоту её поглотили: переживания, угрызения и поиски чего-то. Грустно – это сознавать, но у неё по сути никого не осталось. Непризнаный отец – умер загадочной смертью. Ковард тоже умер, но воскрес в обличии Лося, уйдя в забвение, став зверем. Найи... А что Найи? Разве после всего, что Сьяна думала о ней, говорила и советовала её умертвить Коварду, брезговала ей в минуты мучившей её болезни, после того, как Сьяна накричала на бедного Исси и самое страшное – помогла убить собственного брата, можно сказать собственноручно угробила его... Простит ли ей это Найи? Хотя... Это вопрос риторический, вариант ответа на него лишь один – НЕТ! Даже если и простит, что маловероятно, то Сьяна скорее умрёт от стыда, чем станет дружить с тем человеком, которому всю жизнь отравила. И, наконец, самый главный вопрос – что дальше? Такие мрачные мысли роились в голове у измученной девушки. Сьяна подходила к усадьбе. Проходя мимо, она не обратила внимание на настежь открытую калитку, которую она, помнится, закрывала. Ей хотелось просто лечь и не просыпаться. Сделать это без мук и боли, дабы не страдать всю жизнь. Вроде же есть такие средства из специальных трав? Всё завтра... всё... Тут нить её мысли оборвалась, сражённая неспокойным сном. Из-за незашторенных окон покровительственно лучился свет Луны. Он ласкал силуэт, закутанный в одеяло, и его голову, лицо которой было скрыто в мокрой подушке. Этот свет, словно хотел что-то сказать, как-то приободрить, утешить добрым словом, подарить надежду на лучшее, передать важное знание... /// – ...Он во всё виноват... В твоей жизни в этой приёмной семье... Я точно знаю... Я правду говорю... Он помог убить его... Он убил её... Ты веришь в сказки про смерть при родах?!.. Ты настолько наивна?!.. Он любитель рассказывать легенды... Не бойся... Я твой друг... Я помогу тебе... Он заслуживает страданий.., – ... молвил... /// – Ну не знаю, па, как-то уж сильно мрачно! Я ещё от момента с Ковардом не отошла, где его убили, а ты заладил, то Ви, то Вальюс, и вот это вот! Всё ж позитивно было, а ты мрачнить стал... Постыдился бы ломать ребёнку психику! – выдала разгневанно очередь девочка. Рассказчик, к которому были предъявлены претензии, лишь усмехнулся, поправляя очки с толстенными линзами: – Тебе-то сломаешь психику, ага, поверил. Комната в полумраке, освещённая лишь светом настольной лампы. Она подсвечивала бирюзового цвета обои на стенах, которые было еле видно. Стены были увешаны разного рода художествами от поражающих своей реалистичностью портретов, до скетчей и фанатских рисунков в стиле "чиби", посвещёнными какому-то популярному сериалу или фильму, не суть важно. Самое важное то, что они висели на стенах неисчислимыми. Любой бы здравомыслящий человек, зайдя в эту примечательную комнатку, сразу бы сказал без какого-либо сомнения: "Здесь живёт талантливый художник...". Ой, в смысле, художница. Судя по изящно тонким линиям, увивающихся на её шедеврах искусства. Редкий парень способен так рисовать, а, возможно, и вовсе не способен. Нет у парней таких тонких и чувственных пальцев, как у неё. На полке в стене аккуратно стоят краски. Ими здесь уже не принято пользоваться, ведь на письменном столе лежит планшет с большой диагональю, специальный, для художников. А на небольшом угловом столике, еле умещаясь, гордо стоят грамоты и медали, сияя золотом. "Лучшему художнику области" красиво значилось на одной из ней. Становилось понятно, у того кто здесь обитает есть будущее, а его медальки по сравнению со следующими его достижениями будут малозначимыми. Этот человек много достиг в свои юные годы, в отличие от многих завистников. А постарше имя этого человека, возможно, прогремит в мире. Им будут гордиться. Его будут знать... Её. – Ну, деточка, такова история. Есть и грустные моменты без них, увы, никак, – серьёзно сказал человек в очках, что не помешало ему улыбнуться, облокотившись на стол. Он ещё раз поправил очки, направившиеся упасть с его носа, и с вниманием посмотрел на немного грустную, но крайне заинтересованную девочку. – Ты не мог придумать, что-нибудь по-оптимистичней?! – больше с восклицанием, чем с вопросом поинтересовались любопытные, но возмущённые зелёные глаза. – Я рассказываю, как есть. Если я что-то додумаю, то тебя обману, – сказал он, хитро улыбнувшись. Не давая продолжить негодовать девочке, он начал изъясняться: – Нельзя же всё время купаться в радостных сказочках. Иногда нужно и грустную послушать, а вообще это далеко не грустная история.., – не успел закончить мысль он. – Да, ещё скажи, что это всё – правда! Что это за детский сад! Долго ты ещё будешь рассказывать свои правдивые "легенды"? Я уже не маленькая! – разгорячённо перебила она его. – Твоя воля (он развёл руками), считай, как хочешь, дочка. А тебе разве не нравятся мои легенды? – спокойно сказал он. – Нравятся, но всё же странно.., – мгновенно развеяла она сомнения. – Другие этого не делают значит это ненормально? А я, значится, псих? – он лишь усмехнулся: – Ох, важни, ты сильно зависишь от чужого мнения, трясёшься из-за него. Ну, будь по-твоему, значит историю я не дорасскажу... – Нет-нет! Договаривай! Если уж начал, то будь любезен – закончи! – тут же завелась девочка. В образовавшейся щели между чуть приоткрытой дверью и косяком ненадолго показалось лицо женщины. Она улыбнулась девочке. И серьёзно кивнула мужчине, будто бы он рассказывал не бредни, а самую что ни на есть гостайну. Женщина ушла. Если посмотреть правде в глаза, то да, родители девочки были довольно странными людьми. Отец работал врачом известным в широких кругах. И с самого её рождения рассказывал истории, что-то наподобие этой, но уже "правдивой". Ладно – три года, хорошо – пять лет, девять лет – недурно, но до сих пор рассказывать сказки уже без часу девушке... Это ни в какие ворота! Но стоит отдать должное – рассказывал папенька ярко, без запинок, без какой-либо книжки в руках. Он смотрел вникуда и сказ вёл, будто бы читая книгу где-то у себя в сознании. Он рассказывал чётко, без каких-либо додумок, словно все те истории что он изливал на волю, были заучены и вдолблены в голову намертво с корнем. А мама работала на ферме по выращиванию целебных трав, для всяких лекарств, которые папа в свою очередь часто использовал в лечении своих пациентов. Она была боле-менее нормальной, насколько был способен среднестатистический человек образца двадцать первого века. Но она была помешана на растениях. С её легкой руки – весь дом был заставлен зелёными зарослями. Также стоит отметить, что они оба странно обращаються к людям, в том числе и к девочке. К мужскому полу – важ, к женскому в единственном и множественном числе – важни, ко множественному мужскому – важи. Из-за этого на них косились люди, спрашивали бывало: – Это что ещё за слова такие? Из молодёжного сленга? Из английского? Что они значат? Надеюсь не ругательство какое? – недоумевали на странное обращение люди. – Нет, – успокаивал папа собеседника: – Это слова из одной очень хорошей, но далёкой страны. Они означают, что-то вроде сокращённого варианта слова уважаемый. – Мы в России, не чего тут бухтеть "ваш". Странно, однако... Они хорошие – добрейшей души люди. Всегда всё делают спокойно. Ни разу в жизни не ругались. Даже Артёма восприняли тепло, хотя родители той же Маши – сказали Серёже ни на сантиметр к ней не приближатся. У Маши, конечно, родители далеко не сахар. За это девочка своих родителей и ценит. Они всё понимают с полувзгляда, с полунамёка. И это вовсе не значит, что девочка балованная и держит родителей на поводке, не слушает. Нет, она их благосклонно слушается – если что они скажут не делать, она этого не сделает. Не под страхом карающего кожаного ремня или бранного слова, а под страхом совести, она не может их огорчить. Полумрак в комнатке. Горит лишь свет яркой настольной лампы. Сияние луны напрасно бьётся об толстые шторы, сквозь которые не проникает даже самый маленький лучик. В комнате царит тишина и внимание в ожидание чего-то. /// – ...Не закрывай уши... Не поможет... Помяни моё слово... Он снова бросит тебя... Как тогда... Надолго... И снова с белого, чистого... Поиграет и бросит... Это в его стиле.., – ... сказал... *** Холодно и темно в сумрачном лесу. Чёрные, томные тучи скрыли величие Луны. Сьяна шла по еле видным тропинкам с зонтом, по которому с упорством стучали капли дождя. Сьяна что-то искала в этом сыром и жутком в ночи месте. Сама она уже забыла что искала. Её охватывал страх – сильный, раздирающий её изнутри своим мертвенным дыханием. Казалось, эта извилистая тропа не имела конца, да и имела ли она начало? Уже и не вспомнить... Позади неё шумно шуршали кусты, к ней будто бы кто-то приближался или что-то... Вдруг Сьяна увидела впереди себя красные точки. Оттуда слышались крики – полные боли и отчаяния. Сьяна узнала кто это кричал и, не взирая на страх и опасность, ожидающую её там, ускорила шаг вперёд, переходя на бег на сколько это было возможно по размытой дорожке. Алая пучина стремительно приближалась. Её взору открылась поляна. Вся она была красной от глаз уродливых существ и от моря ещё жидкой крови на земле. Её было так много, что она уже не впитывалась в мокрую почву, а огромной лужей растекалась дальше, окрашивая всё в тёмно-алые цвета. В самом центре этого дьявольского озера лежали до боли знакомые люди – Найи и Ковард, безнадёжно махая слабеющими руками и крича от сокрушающей их боли. Их грызли плещеродцы – безжалостно и жадно, насколько могли быть способны красноглазые демоны. – Держитесь! Я вам помогу! – неуверенно с трудом проговорила Сьяна, держа свёрнутый зонт наготове. Вдруг всё стихло – плач Найи, крик Коварда, пыхтение плешеродцев с окровавленной пастью и плотью в зубах. Найи посмотрела на Сьяну так, как смотрела на неё, когда она выгнала Исси из сарая – разочарованно, как будто насквозь. В сердце укололо острой иглой. – Ты уже помогла.., – загораясь, сказала Найи. – Свести в могилу Коварда! – мерзким голосом выдала она. Сьяну подкосило. – Ты и меня чуть не убила, сволочь!– прогремела она, от чего Сьяна задрожала. – Убирайся! – звоном в ушах отозвалось у Сьяны, что она прикрыла их плотно ладонями. – Убийца! Убийца!! Убийца!!! УБИЙЦА!!! – орала уже Найи. Каждое её слово заставляло Сьяну всё сильнее содрогаться и горько реветь, каждое слово откликалось острой болью внутри. Плешеродцы, до этого стоявшие неподвижными статуями, ожили и их алые пасти раскрылись, выпуская жадную слюну, в предвкушении жертвы. Сьяна не успела опомниться, как на неё красно-чёрным роем полетели охотники на людей. – Убийцам – собачья смерть! – громыхнуло в ушах, напрочь огушая их. Сьяна упала и закрыла дрожащими руками заплаканное лицо, в ожидании мучительной, но заслуженной на её взгляд смерти. /// – ...Он заслуживает смерти... Ты нет... Он убийца... Ты нет.., – ... молвил... *** До сих пор она изо всех сил прижимала ладони к мокрому от горя лицу. Прошло очень много времени – ничего не происходило. Сьяна до смерти боялась его открыть. Вдруг плешеродцы только этого и ждут, как она окроет лицо так они набросятся на неё, расчленяя на тысячи частей. – Забавно, не правда ли? Сны бывают неотличимы от реальности. Мы в них испытываем страх, иногда даже боль, точно так же, как на яву, – сказал спокойный до упоения голос и добавил задумчиво: – Иной раз не понятно где сон, а где реальная жизнь... Это был до боли знакомый голос. Найи всё же открыла своё мокрое лицо, убирая чуть подрагивающиеся руки. – Мирче?! Её взору открылась блестяще-Белая комната. Лишь одно отличие было у этой комнаты от нормальной – она была бесконечной, не видно было, где у неё кончаются зеркально Белые стены, да и где они начинаются. С потолком была та же самая проблема – ему не было конца. В комнате возле себя Сьяна увидела стульчик, чуть поодаль сидел нисколько не изменившийся Мирче, скрестив ноги, на таком же стуле. Своими "слепыми" глазами он смотрел точно в сторону лежащей на полу Сьяны и улыбался тёплой улыбкой. – Да, это я! – подтвердил с радостью Мирче. – Вижу не очень себя чувствуешь, – утвердительно сказал Мирче и не дожидаясь ответа продолжил: – Кошмары не просто так тревожат. Тем более такие.., – принял озабоченный вид Мирче. – Эх, Мирче. Ду.., – не договорила она. – А вот этого не надо, – бесцеремонно перебил он и добавил: – Не извиняйся ни перед кем. Ты ни в чём не виновата, – чуть горячась сказал он. Не дав ей слова, он продолжил: – Ты его не убивала. Его убили охотники. Больше тебе скажу они убили бы Коварда – рано или поздно без твоего участья, – сказал он спокойно, будто бы обсуждал никак не про смерть человека, а про обычную житейскую мелочь. – Откуда ты можешь знать, что было бы? – зажглась она. – Простая логика, не буду вдаваться в подробности, – сказал он ровно. Он взял паузу, что-то обдумывая, и, вздохнув, молвил: Начнём с того, что я виноват... Цыц! – сказал он, уже было открывшей рот Найи, и продолжил. – ... в твоих несчастьях. Уехав на север, я оставил тебя без внимания, семьи, без воспитания, без лучшей жизни... Из-за меня Веренея холодно относилась к тебе... – Но всё же она меня любила? – с надеждой спросила она. Наверно, это был единственный вопрос в жизни сверхмастера, которого он не ожидал и который застал его врасплох. – Ну... Да... В глубине души, да, – неопределённо промямлил он, за что был одарён потухшим взгляд. – Но не об этом речь. У нас мало времени... Ты только представь – я променял тебя, золотце, на никому ненужный север, на поиски Белого. Знаешь, как я жалею об этом? Даже после смерти меня сжёт болью – жгло, когда я жил – каждую ночь. Не просто же так я начал пить бурду... Меня грызла совесть. Была бы моя воля, я бы вернулся назад в прошлое и не поехал бы в страну сказок и Белого... Да проподи оно всё проподом! – он в край разгорячился и, отдышавшись, продолжил: – Я осознал, что семья для меня была важнее, чем поиск какого-то там "Белого". Но изменить... Увы... Но я знаю, как всё исправить! – тут глаза его загорелись, как бывало обычно. Всё это время Найи внимательно слушала и думала что-то своё. – Ты настоящий? – спросила она невпопад. Как не странно этот вопрос не смутил мудреца и он сразу же ответил: – Тебе решать, – отрезал он. Найи тревожил вопрос, возбуждённый кошмаром. – А На... – Не время! Так ты хочешь всё исправить? – торопил он. – Всмысле? – Тебе плохо. Тебя грызёт совесть. Ты на себе крест поставила. Я могу устроить новую жизнь в другом мире, без воспоминаний. С семьёй, со мной, – торопливо изложил он. – Мне уже всё равно.., – бесцветно ответила она. – Да? – Да... – Я тебе говорил инструкцию. Просто вспомни. Умоляю быстрее! – Я вспомнила! /// – ...Не бойся меня... Не вздрагивай... Когда я говорю... Не ведись... Он врёт... Я не вру... Он опять предаст.., – ... сказал... *** Сьяна что-то вязала, сидя на уютном кресле напротив камина. Найи была в саду Веренеи. Ковард ещё тихо посапывал, в ожидании дозора. Было раннее утро, разноцветное Солнце только выглянуло из-за необъятного горизонта, но уже ослепительно било в окна своими лучами, набирающими силу. Сьяне было хорошо в этот погожий денёк. Руки были заняты за любимым делом. Настроение было на высоте. Вот если бы не Найи и если бы Ковард был с ней, то этот день был бы просто замечательным, как и последующие. И ещё этот старпёр... Зря она о нём вспомнила. В комнату вошёл Мирче. Он уселся по правую руку от Сьяны – за стол на стул. Боковым зрением Сьяна увидела, что лицо Мирче непривычно улыбчивое, а какое-то грустное. Сьяна только фыркнула на это. – Тебя что-то тревожит, Сьяна? Расскажи мне. Я тебе помогу, – сказал он, уже до изнеможения надоевшие слова. – Нет, – еле сдерживаясь сказала она. – Как дела? – вкрадчиво поинтересовался он. – Сверхмастер, вы же теперь в совете состоите, так? Почему бы вам не пойти в совет? И не пора ли вам в дозор? Только Коварда не трогайте – он сильно устал, – процедила она с холодной вежливостью. Мирче бесцветно усмехнулся. – В совете пока без меня разберются, а дозор проводить ещё рано, – разъяснил он. Сьяна решила его игнорировать, показывая, что для неё нет ничего вокруг, кроме её мыслей и вязания. Мирче несмотря на это продолжил: – Я тебе скажу одну вещь. Ты её не поймёшь сейчас, но потом осмыслишь и оно тебе понадобится. Ты забудешь, пропустишь мимо ушей, но когда нужно будет – ты вспомнишь этот разговор. "Опять этот старикан бредит. И не послать его – он ведь из совета, закон не велит. Уйти? Нет уж! Это моё любимое место. Буду я ещё убегать в своём же доме от полоумного оборванца. Пусть сам уйдёт, ему рано или поздно наскучит нести бредни. Это всегда работало – старый, добрый игнор", – проносились мысли в её голове. – Я рассказывал про цветок Веренеи. Ты, наверно, слышала? Так вот, этот цветок не только может обращать людей в зверей. В скором времени он зацветёт. Когда Белое станет Трёхчастным, то границы между мирами откроются. Это должно случиться после праздника. А проводником может послужить цветок Веренеи. Просто нужно прикоснуться к цветку, самое главное захотеть жить в другом мире и сказать: "Я хочу начать с Белого чистого листа. Я отдаю свою память и свою историю в этом мире – охоронтам. Отправь меня в другой мир!". Он сделал паузу. Сьяна уже было обрадовалась, думая что он уйдёт. Но он неумолимо продолжил: – Я всё исправлю. У тебя будет новая семья. Обещаю! Я всё устрою. И да, кстати, так же можно переместиться... Хотя тебе это не понадобится, но всё же скажу. Лишним не будет. В другой мир можно попасть если есть... Сьяна не выдержала. Отбросила вязание и нарочито громко ушла на кухню, захлопнув дверь, от чего та лишь жалобно скрипнула. – Этого я и ожидал. Что ж, что посеял, то и пожинаю... /// – ...Выбор есть всегда и во всём... У тебя в том числе... Тебе выбирать из двух зол – изменник или сестра... Бросить семью или бросить, то что осталось от семьи?.. Не обманет ли он?.. Можно ли верить тому, кто предал однажды?.. Разве ты ему веришь?.. Убийце?!.. Его сладкой лести?.. Он убил её... Примет ли она?.. Не верь... Выбор за тобой... Не верь сказкам... Они врут... Я не вру... Сохраняй ясность.., – ... молвил... /// – Ой, важни, что-то я забылся. Ложись-ка спать уже, у тебя завтра важный день. Завтра вечером всё доскажу, – сказал мужчина, видя что благодарный слушатель начал дремать. – Прям уж важный... Спасибо за кошмары, папенька! – притворно похвалила она. – Да, на ночь рассказывать это, было ошибкой. Но ничего, завтра всё будет позитивней! – с воодушевлением пообещал он. – Очень на это надеюсь! История и вправду интересная, но к чему ты клонишь, хитришь? Ты говорил, что эта история связана со мной, – поинтересовалась она, искоса глядя на него. – Про "связано" всё завтра. Сладких снов! – пожелал он. – Споки-ноки! Комната погрузилась во мрак. Дверь, скрипнув, затворилась. Наступило умиротворение, лишь на кухне тихонько гудел холодильник и за окном чья-то машина, подребезжав, отправилась в путь. Не бывает чистой тишины без шума, как не существует чистого добра без зла, так же как нет чисто белого без черноты. У девочки и вправду завтра важный день. Вы спросите и предположите, следуя здравой логикой: "Что же? Встреча с известным художником? Городской конкурс художников? Областной? Да неужели всероссийский?!". А вот и нет! Для милейшей дамы есть кое-что важнее этого всего. День рождения. Нет не у девочки. А у мальчика. Не в этом смысле, конечно же. У Артёма – объекта обожания. Она пойдёт впервые к Артёму на вечеринку. У девочки ясное дело волнение, перед таким-то событием. Хотя, если сказать по правде, то с Артёмом она уже прилично общается. Довольно близко: прогулки под тенями деревьев в парке со сплетёнными пальцами. Долгие часы хождения по мукам в торговых центрах. Посиделки на скамейках – Артём наперевес с гитарой, без пяти минут девушка в благодарном молчании. Но до важных, самых главных слов и уж тем более свиданий не доходило... Пока что... Завтра из её губ должны вырваться эти самые слова, слова которые очень долго витали в её грезящем сознании, слова которые должны... Нет обязаны расставить все точки над ё. Много времени она тянула, не решалась, то ли от стеснения, окрашивающего в алый цвет мраморно-белые щёки, то ли проверяла, боялась невзаимности. Она что-то осознала и решилась, собрала всю свою волю в кулак. Завтра она попытается побыть тет-а-тет с ним, наедине, с глазу на глаз, только он, она, гитара и очень нужные слова, обременяющие её сознание. Очень хочется, чтобы он сыграл на гитаре. Он очень красиво играет, правда потом очень стесняется своих ободранных пальцев, но красота требует жертв. Наверняка в будущем путёвый гитарист, рвущий из колонок уши внемлющим слушателям. Только вот он смущается играть для масс, да и просто для кого угодно, если там нет её ярких, отзывчивых, зелёных глаз, смотрящих всегда с надеждой и оптимизмом. Он не стесняется играть для неё, даже если его будут слушать и смотреть все люди мира, он обязательно потревожит струны своим медиатором, утонув в зелёном омуте её радужки. "Как это мило! Это так романтично!": восклицало её сознание, утопая в сладких грёзах будущего события. Она, как свойственно творческой личности, продолжала мечтать: "Если бы ещё эти слова прозвучали не в четырёх бетонных стенах хрущёвской панельки, где в спину дышат призванные на праздник приятели Артёма, да родственники, а где-нибудь на природе, на голом, зелёном лугу, под куполом звёзд с яркой, белой луной, где нет "приятелей" и "родственников", где нет вообще ни одной души, только Тёма, да я собственной персоны, гитара и аккорды, луна и звёзды, наши мысли и чувства, тишина, прерываемая лишь нашими глупыми разговорами, да такими же неумными смешками и добротной, тёплой музыкой..." Грёзы сморили юную особу, подарив ей елейные сны. /// – ...Я не врал... Ты правильно поступила... У него есть дочь... Он холит и лелеет над ней... Тебе обидно?.. Она дорога ему... Понимаешь к чему я клоню?., – ... молвил... /// Последний кто был на вечеринке, ушёл, подмигнув шальными глазами юной даме. Этот человек определённо что-то знал, о чём-то догадывался. Призыв к действию читался во взгляде прозорливых девичьих глаз, будто она без слов, одним лишь взором молвила: "Дерзай! Действуй! Не тупи!". Мама Артёма уже ушла на работу, обещая вернуться лишь завтра утром, а отца не имелось, он умер для семью, хотя для всего остального мира оставался живым, где-то, но не с родным сыном и своей женой. Они остались одни. Долгожданный момент единения, пусть даже не такой, как в ночных грёзах, но дарёному коню в зубы не смотрят и на этом спасибо. За окном мороз, пробирающий до костей, и медленно парящие белые комья снега. Хоть часы и показывают ещё вечернее время, но за стеклом уже темно, как глубокой ночью. Важные и бесспорно нужные слова были на готове – могли дать пулемётную очередь в любое удобное время какое захочет их хозяйка. На удивление Артём первый разрушил, устоявшуюся тишину: – Что же ты увидела во мне Рина? – вопрошающим взглядом заглянул он в изумрудную глубину глаз. – Почему ходишь за мной? Всё что я умею это кое-как бренчать на гитаре. Я крайне скучная и неинтересная персона. А ты... Ты такая добрая и отзывчивая, талантливая и несравненная. На твоём фоне я выгляжу более чем неуместно... Не красиво.., – потемнел взглядом он. Рина давно заметила, что Артём слишком критичен к себе. Принижает свои возможности, не замечая самого главного, что в нём есть, чем многие обделены. Вздохнув, она сказала: – Ну что ты заладил Тёма?! Ты творческий и интересный человек. На гитаре ты не "бренчишь", а прекрасно играешь. И ничего ты не не красиво выглядишь, а очень даже привлекательно. В тебе есть то, что не у всех имеется – важное, редкое, – хитро улыбнулась она ему. – Ты очень добрая! – на его лице появился намёк на улыбку. – А это настолько же редкое, насколько редко встречаются твои добрые, зелёные глаза. Хотя о чём это я, они одни такие на весь мир. Рина усмехнулась: – Эх, Тёмыч! Всё время ты со своими глазами. Столько немыслемых комплиментов про них придумал, – загорелись шаловливым огнём глаза изумрудного цвета. – А что поделать? Как не устоять и не сказать про них что-нибудь хорошее? Когда они так ярко и открыто смотрят, наивно и завораживающе, словно они не от мира сего.., – ласкал он слух пунцовой девочки. – Да всё с тобой с тобой понятно (она легонько толкнула его в бок) подлиза! – Эй, полегче! Или угробить меня решила? Слабый пол называется, ага.., – причитал он, потирая ушибленный бок. – Так! – приготовилась она к очередной атаке. – Всё молчу! – Надоел. Мне хоть и приятно, но ты своей лестью скоро сведёшь меня с ума, говори проще и по существу, – пригрозила она указательным пальчиком. – Вернёмся к теме... Что же это за редкое? – спросил он у девочки-солнце. – Белое, – коротко и ясно ответила она. – Что?! Это что ещё за ребус? – непонятливо уставился он в зелёные глаза, надеясь найти ответ в них. – В тебе много Белого, – уточнила она. – Я тебя не понимаю. То ли ты не понятно изъясняешься, то ли я ту.., – не договорил он, будучи перебитый собеседницей. – Мне папа про это рассказывал. Белое – это что-то доброе внутри. В тебе его много, – серьёзно объяснила она. – Ну и где же? Что я хоть раз доброго за всю свою жизнь сделал? – ещё больше недоумевал Артём, чуть перебирая струны. – Помнишь, как ты без каких-либо колебаний сказал, что дал списать всему классу и смог убедить учительницу не ставить другим плохие оценки, а только тебе. Тебе влепили две двойки из-за этого ты не стал отличником. Хотя на самом ты не давал списать и не списывал, – напоминала она, надеясь убедить его. Он лишь горько усмехнулся: – И это добро? Ха, нашла чем гордиться! Может меня ещё за это медалью наградить? – Не паясничай! – грозно взлянула она на него, отчего тот вздрогнул. – Ладно, ладно... Только не бей меня больше девочка-гроза. Вернёмся к разговору. Что мне эти оценки? Я не наш класс, который трясётся из-за них. Пустяки это, брехня! – Ты не пройдёшь мимо человека просящего милостыню. Всегда кинешь сколько-нибудь, лешившись обеда в школе, – решила взять она дробь покрупнее. – Стыдно пройти мимо.., – начал сдаваться он. – А помнишь, как ты спас первоклассников от двух упырей, когда взрослые люди проходили быстрым шагом мимо. А те два урода были выше тебя на голову. Ты не побоялся заступиться, – продолжала она, повышая тон. – Бесстыдные, трусливые твари – и два рыла и прохожие, – оскалился он на возникшие в его голове образы ненавистных ему людей. – Ты волонтёр! – уже прикрикнула она. – Потише, солнце моё, я ведь так оглохну. К чему ты клонишь? – без притворства не понимал он. – Ох, не прикидывайся дураком, а! Ты золотой человек, у тебя доброе сердце, ты больше думаешь о других, чем о себе, ты даришь себя другим, – придвинулась она ближе к нему. – Прямо уж дарю... – Хватит! А не то я... – Нет, только не щекотка! – отпрянул он подальше от шаловливых рук. – То-то. Глядишь, сделаю из тебя интеллигентного человека. И в общество не стыдно будет выпускать, – улыбнулась она возмущённому лицу. – Значит тебе можно говорить непонятно и паясничать, а мне... – Да! – Не имею возражений. На пару минут он погрузился в раздумья, после чего до него дошло: – Так это и есть Белое! – воскликнул он. Послышалось, как ладонь стукнулась об лоб. – Я это пять минут назад объяснила. Да, Тёмушка, наконец-то до тебя дошло. Белое – это внутренние, хорошие качества человека: доброта, забота, самопожертвование. Хоть отпирайся, хоть нет, но в тебе этого много. Теперь ясно? – объясняла она ему на пальцах. – Этим ты мне и нравишься Рина. Ты полна позитива, ты видишь то, что не видят другие, – сказал он на манер своей собеседницы, пододвинувшись поближе к ней на диване. – И что же? – с интересом тихо спросила она. – Белое в людях, – уже впритык придвинулся он. Самое время. Пора. "Дерзай!". – Ты мне нравишься Тёма! Ты стал для меня намного ближе, чем друг, ты стал частью меня, ты стал единым целым со мной. Я тебя всем сердцем люблю Тёмушка! Мажорный аккорд захлебнулся. Артём непонятно, как подавился. И заметно покраснел, но здраво рассудив, что молчать в данной ситуации будет грубой ошибкой, он всё же смог выдавить: – Я тебя тоже Рина. Люблю.., – сказал он деревянно, но тут же исправился – убрав стеснение, он с ясностью посмотрел на Рину и добавил уверенно: – Не будь тебя со мной кем бы я был? Ты открыла мне меня. Раньше я и не думал о гитаре, а сейчас понял, что гитара – это моя жизнь. Она, будто бы вросла в меня, стала... – Не нуди Тёма! Лучше сыграй мою любимую, – она состроила невинные глазки. – Как уж тут отказаться! С преве... ой, тоесть с радостью! – тут же исправился он, завидев недобрые огни в изумрудных глазах. При свете лунного светила на диване близко-близко сидели два силуэта – один из них был побольше другого и определённо держал что-то в руках из чего лилась спокойная музыка, из тех самых, что греют душу, их ещё называют "ламповыми", светлыми, нетленными. Музыка стихла. Силуэты сблизились лицами друг к другу, оцепенев, после чего, опомнившись, смущённо отпрянули. /// – ...Им хорошо... А тебе плохо... Ты оставишь всё, как есть?.. Он должен получить по заслугам... Он виноват в том, что ты гниёшь в этой дыре... Куришь, пьёшь и колишься, чтобы не чувствовать боли.., – ... молвил... *** Сьяна всё запомнила, что было в её сне – разговор с Мирче, всплывшее воспоминание – инструкция по которой она решила действовать. Сьяна шла к лесу, чтобы найти цветок Веренеи. Благо, они и вправду стали расти в большом количестве на Лосином острове. Но вдруг она замедлила шаг. "А что значит начать всё с начала? С чистого Белого листа? Я попаду в другой мир и всё забуду? Да, вроде так и говорил Мирче... Только, что за семья меня ждёт? Я стану другим человеком? Потеряю себя? Должно быть, наверно так, но гарантий на это нет никакой. Да и к тому же, кто подтвердит, что во сне сказали правду? Вдруг ничего не получится? Какая же я простушка!.. Но нужно попробовать. Мирче во сне был очень реальным, его словно можно было потрогать, обнять... Он был осязаем. Если поверить сну, то я всё забуду. Ну и хорошо. Мне этого и не надо. Не было в моей жизни моментов, которые стоит помнить, хранить, как бесценное сокровище подле сердца своего, иногда вспоминая с теплотой, с настольгией... Хотя... Нет! Были, есть и будут воспоминания дорогие моему сердцу. Они были не признаны и отвергнуты..." – тянулся её внутрений монолог, после чего был прерван восклицанием куда-то в утреннюю пустоту: – Я вспомнила! /// – ...Её грозились взять... А она осталась ради тебя... Зря ты так с ней... Надя хорошая сестра... Последний родной человек... Коля ещё был... Да его.., – сказал. *** Ночь. Тёплая летняя ночь. Воздух пропитан неповторимым запахом леса – запахом смолы. В особняке Моховника давно погашен свет. Лишь Сьяна плачет в подушку горькими слезами. Ей больно, ей плохо. Скрипит дверь. На пороге комнаты стоит маленькая Найи. – Кто тебя обидел, Сьяна? – со спокойствием присущего ужу сказала она. – Уйди, мелкая! Дай мне побыть одной! – голосом полным ненависти сказала она. – Я твоя сестра, Сьяна. Я родной человек тебе. Для меня твоё горе и моё тоже: – серьёзно сказала Найи. – Меня никто не любит! – навзрыд заплакала она. – Ну что ты, Сьяна, себя бичуешь. Тебя все любят, да и к тому же ты взрослая, имей самообладание, – мудро изрекла Найи. Найи села на кровать к Сьяне и обняла. – Взрослые тоже плачут! – плаксиво сказала Сьяна. – Так не бери с них пример. Тем более ты плачешь из-за ничего, – сказала Найи. – Не плачь, не плачь, – приговаривала Найи, поглаживая Сьяну по спине ладонью. – Мама и вправду иногда холодно ведёт себя с тобой, но в душе она тебя любит. Я точно-точно знаю! – успокаивала она бурю внутри Сьяны. – Все меня бросили. Отец пропал... Мама... у... у... уме.., – прерывисто говорила Сьяна. – Ну что ты, как маленькая! Прекращай! – прикрикнула Найи, топнув при этом ножкой. – Пусть хоть все в этом мире уйдут, бросят тебя, я от тебя никогда не уйду и не брошу! – в сердцах сказала Найи. Плач стих. Буря внутри была успокоена. – Маленькая Найи, извини меня за грубость. Иногда я и вправду реагирую очень резко на происходящее. Ты так говоришь и успокаиваешь, как настоящий взрослый в теле маленькой девочки, очень серьёзно и мудро! – сказала Сьяна, потрепав по голове Найи. Сьяна вытерла слёзы роскошным платком и улыбнулась. – Что правда?! О нет! – всполошилась Найи. – Что случилось-то? – недоумённо спросила Сьяна, уставившись в не на шутку напуганные глаза. – Я уже говорю, как взрослая! Я взрослею! – испуганно восклицала Найи. – А что в этом плохого? Все хотят стать взрослыми, – сказала Сьяна. – Эх, ты тугодумка! Взрослые скучные и такие прям "важные". Закрываются, строят из себя что-то, чем на деле не являются. Нет чтобы искренне улыбнуться или от души рассмеяться, нет! Всё чинно, натянуто, фальшиво по глупому этикету. То не делай, так не смотри, там дверь при поддержки. Ну Духи! Что за унылая зануда придумал этикет! – с чувством объясняла она. – Да уж. Ты видишь людей насквозь. Ну, не все же взрослые такие, – удивилась Сьяна изречению Найи. – Да, не все, но большинство! Вот, а я сама того не понимая, становлюсь скучной, как они, – брезгливо посмотрела она в пустоту: – Мерзость! – Не боись, сестра! Из тебя не вытравишь озорницу ни каким глупым этикетом. Ты станешь старой, – Сьяна встала и изобразила старушку с явно больной спиной: – Ох, мои суставы! Ой, Великие Духи! – Ты всё равно будешь по ночам измазывать всякой дрянью лицо своим любимым сожителям, подкладывать разное под постель, чтобы утром они бегали за тобой по всему дому с возмущёнными возгласами и с явным намеринием убить. А ты с заливистым смехом, показывая им язык, умудряешься ускользать от них в последнюю секунду.., – Сьяна прервала свой голос. Она задумалась над мыслью, внезапно пришедшей к ней в сознание. И заговорчески посмотрев на Найи, сказала: – Давай сегодня Коварду в постель дохлую мышь подложим! А то строит из себя бесстрашного "мушчину"! Найи, выпучив глаза, сказала: – Раз в год и ты умеешь здраво думать! – обрадованно сказала она. – Что?! – возмутилась было Сьяна. – Ничего. Конечно, давай! Только, где мышь брать? У Пушистика? – загорелись глаза у Найи. – У кого же ещё?! Конечно, у него! У Пушистика распорядок такой – он каждую неделю в ночь мышь приносит к порогу, важно так мурчит – долг исполняет. Сейчас, как раз должен принести... Ты слышишь? Наступила полная тишина, прерываемая лишь заветным мурчанием. – Да слышу! – припрыгнула на месте Найи. – Тише ты! Мы про жертву и Веренею забыли – разговариваем тут в полный голос, – шепотом угомонила она Найю. – Ой, да.., – шёпотом сказала Найи, прикрывая рот ладошкой. – Давай, пошли. Только тихо нашу "прЫнцессу" с Веренеей не разбуди, – тихо сказала Сьяна. – Иду, уникум. Через парадный или через окно слезем? У тебя тут спуск удобный.., – прошептала Найи и, серьёзно посмотрев прямо в глаза Сьяне, сказала чётко: – Запомни, что бы не случилось, я тебя не брошу. Обещаю! Но и ты меня не бросай... /// – ...Отомсти... Он заслужил... Он убил её... Не тяни... Давай же.., – ... сказал... *** Она остановилась. Впереди был лес в лёгком утреннем тумане. Он только наполнялся звуками жизни после мрака ночи. А позади обветшалая усадьба Моховника. Вверху – Белое Солнце чуть скрытое облаками. Для неё это воспоминание было дорогим. Как она могла про него забыть и так бездушно поступать с Найи? Оно ведь такое тёплое и душевное... Хотя, почему только оно? Если бы она попыталась вспомнить, то нашла бы с десяток подобных. Но только тогда, той ночью, когда Сьяна давилась слезами, а Найи утешала её, Сьяна поняла, что она не одинока, не чужая в этой семье. А потом забыла. Красота оказалась важнее жизни... Найи примет её, если только она не забыла обещаний... Простит ей всё, но простит ли себя Сьяна? Станут ли они опять сёстрами? Не будет ли она обузой для их семьи? На эти вопросы, пожалуй, не может ответить ни Сьяна и, наверно, ни один человек в мире, лишь предположить. Надо решать. Что-то подсказывало внутри Сьяны, что этот выбор будет очень важен в её жизни, да и в жизни кого-то ещё... Она повернула голову в сторону леса – новая жизнь в новой семье, в забытье, без тёплых воспоминаний, так ласкающих дроблёное сердце и без сестры или – она повернула голову в сторону усадьбы – старая жизнь, со старыми воспоминаниями, в родной усадьбе, вместе с Найи, но без родителей? Голова остановилась посередине – между двумя выборами. /// – ...Выбор очевиден... Он её не берёт... А тебя возьмёт... Да бросит.., – ... молвил... когда-то... +++ Примечание: В данном тексте, в этом моменте сюжет делится на два альтернативных ветвления – ветку (***) "С Белого, чистого листа" и ветку (///) "На самом деле". *** С Белого, чистого листа. *** Мягкое прикосновение к цветку. Губы слабо шевелятся, слёзы на глазах: "Мне будет не хватать тебя Найи!" Сьяна что-то пробормотала и исчезла из мира сего. /// После уже надоевшей паузы, Рина нарушила тишину: – А что дальше-то? Что за новая семья её ждёт? – испытующе взглянула она. – Это конец. Всю остальную историю ты знаешь. Так и недогадалась? – хитро подмигнул он. – Не хочешь ли ты мне сказать, что это история про меня? – недовольно спросила она. – Да, именно. Ты стала уже взрослой. Я обязан был тебе рассказать правду, чтобы ты всё поняла, – спокойно разъяснил он, взгляд его, внезапно, упал на пол. – Я тебе не верю! Ты шутишь! Да это бред полный! – взорвалась Рина. – Считай, как хочешь Рина, – умиротворяюще спокойно сказал он, не поднимая взгляд с пола. – По твоей логике ты Мирче? Я... Сьяна? А моя мама... Веренея? Да сказки всё это! – неуверенно возразила она. Мужчина поднял взгляд и сказал: – Ну, я тогда пойду... – Нет! Стой-ка! Почему тогда ты не слепой и не старый, как Мирче? Как это вообще возможно? – схватив его за рукав, останавливая, сказала Рина. – А разве Мирче был старым? – сказав, он мило улыбнулся и продолжил: – У Мирче и Веренеи было незаконченное дело, оно было для них якорем. Из-за него они не могли покинуть остров даже после смерти, а могли лишь наблюдать и ждать Начала Новых Времён, – ровно произнёс он, у него слегка дрогнула губа. – Тоесть вы начали жизнь с чистого листа? Но как вы смогли? Вы ведь не могли попросить цветок? И как вы всё помните? – Рина посмотрела без капли сомнения в его глаза, от чего тот их отвёл. – Да, начали. Но нас к этому готовили. Мы знали тайные знания. Поэтому мы смогли начать новую жизнь, выбрав себе возраст и не утеряв память, но лишившись знаний. Я теперь не вижу Белое, а твоя мама не знает языка травы. А ты не могла выбрать себе возраст и не смогла сохранить память, охоронты отняли её, – произнёс он. – Ты не досказал, что случилось с Крутиклусом, – напомнила она. – Да, точно. Он попал после смерти к Макабру. О таком лучше не рассказывать. Ему точно там не сладко, – не распространяясь, ответил он. – А Вальюс тоже после смерти куда-то попал? – не унимаясь, расспрашивала она. Он, непривычно помолчав, сказал: – Да, попал. Не к Макабру, конечно, он попал к Духам, – сказал он. – Куда? – её глаза горели в предвкушении ответа. – Можно сказать в другой мир, как мы. Только он попал туда без знаний. Таких, как он пропускают без них, – ответил он. – Бред. Твой розыгрыш зашёл слишком далеко в своей наглости! – менее ярко восклицала она. Хоть она и говорила это, но в душе верила папе. Ей хотелось ему верить. – Как, кстати, вечер? – спросил па, не обращая внимание на восклицание Рины. Щёчки предательски покраснели. – Ну как знаешь, – развёл он руками. Они понимали друг друга без слов. – Может книгу какую-нибудь напишешь, папочка? Твои бредни в обложке фэнтези будут неплохо смотреться. Я бы даже сказала шикарно! – предложила она. – Так возьми, да напиши, Мариночка. Талантом писать тебя природа тоже не обделила, – он несвойски улыбнулся. – Когда-нибудь, возможно... Долго и счастливо? /// 30 Марта. ... Я ведь думала, что это всё сказки – приторно красивые истории в любовных романах, лишь незабываемые грёзы автора-мечтателя, которым нет и не может быть места в реальной жизни. Но моя собственная жизнь позволила мне разубедиться в этом. Я поняла, что это далеко не утопия, не сказочная страна живущая в голове у какого-то человека, а вполне реальное, осязаемое, то что можно пережить, почувствовать, ощутить на себе. Если конечно моя жизнь не написана каким-нибудь неумелым дарованием, который не знает что такое баланс в литературном творении: без какой-либо скупости делает сюжет вычюрно-позитивным, без проблем, испытаний, от чего читать его становится невыносимо скучно. Но самому жить в такой истории – шикарно. Я давно не отпускаю его крепкую руку, огрубевшая ладонь которой исполосована шрамами от гитары. Хожу везде и всегда с ним... Ой, то есть ходим... Мы. Ведь сейчас нет отдельно меня и отдельно его. Для нас и для всех остальных есть только мы. Мы – едины. Он часто балует меня подарками. Чего только стоят те красивые цветы роз, что он подарил мне на восьмое марта. Тогда он даже песню про меня сочинил и исполнил. Он такой у меня умничка! Надивиться им не могу. Там подаст руку, помогая своей даме сердца, тут скажет что-то ласковое, греющее душу, заставляющее прильнуть ближе, где-то смешно пошутит, разгоняя серые тучи над небосклоном, а где-то там заведёт заумный разговор, принуждающий шевелиться моим извилинам. Тёма у меня очень перспективный! Он собрал свою собственную группу: пишет красивую музыку для людей, хотя и говорит, что всё это только ради меня. Выступили даже разок в одном молодёжном клубе. Я тогда изо всех сил старалась показать, что он очень хорошо выступил... со своей группой. Хлопала в ладоши до жгучей боли и красноты на них, кричала что-то, улыбалась до ушей и воодущевляюще смотрела на него. Он тогда сказал мне: "К чему ты кричишь, срываясь до хрипа, оглушающе хлопаешь в ладоши? Мне достаточно одного взгляда твоих ярких изумрудов, чтобы понять: ты мне не безразличен". Он такой милый! Всё про мои глаза. Как он их называет? Изумруды. Какой же он всё же подлиза! Все деньги, что отдала группе благодарная публика, пожертвовали деткам-сиротам. Планируют ещё устраивать благотворительные концерты. Задумывается над нашей отдельной квартирой. А про меня сказать можно немного. Я в полной мере осваиваю 3D арт. Также немного денег получаю на заказах картин: за те что нарисованы на планшете и за те что от руки карандашом. Мы перестали стесняться посторонних людей: спокойно при них держимся за руки, обнимаемся, целуемся... На этом, наверно, всё. До следующего месяца, дорогой дневник! (если , конечно, я про тебя не забуду:) *** Пожалуй не буду. Неправильно это. Не хочу портить ей жизнь. Вон она какая счастливая со своим женишком вместе. А хрыща и так судьба покарает. Пусть хоть она поживёт в нормальной семье и у неё будет хорошая жизнь. Урод, кажись, её любит и в обиду не даст в отличие от меня. Не уедет хрен знает куда... – Может лучше не надо? Тебя ведь посадят, – сказал беспокоясь парень и добавил: – Не гуманно это... – Ладно, – сказала я, вынимая сигарету изо рта: – Ты прав. – Дай-ка! – я полезла к браслету на его запястье. – Эй! Это моё вообще-то, – сказал он, закрывая браслет от моих прозорливых рук: – Дорого стоит! – Ага. Говори-говори! Да эта подделка китайская и ста рублей не стоит! – говорила я, пытаясь снять с него браслет. – На кой ляд он тогда тебе? – пробухтел он, запыхиваясь от уворотов. – Надо! – крикнула я ему в лицо, от чего он съёжился. – Ай ну тебя! Бери. Всё ради тебя, – сдался он. – Спасибки! – я чмокнула его в губу, от чего тот обмяк. *** Вечер. До сих пор чувствуются отголоски месяц, как прошедшей зимы. Широкая, безлюдная улочка в парке. К Марине с Артёмом стремительно приближалась сомнительная личность. Вид у неё был отвратен: невообразимо огромные круги под глазами, бледно-жёлтая кожа, поношенная до дыр одежда, слежавшиеся, сальные волосы. Артём напрягся. Марине этот человек показался необычайно знакомым и родным. Она налетела на Марину, крепко обняв её. – Совет, да любовь! – сказала она и вложила что-то в руку Марине: – На память. Она расплакалась и убежала. Всё это произошло мгновенно, никто из двоих не успел ничего сообразить и тем более сказать. Артём и Марина оцепенели, провожая взглядом силуэт таявший в ночи. Артём прервал тишину: – Что это было? – взглянул он недоумённо на Марину. – Даже не знаю... Но мне кажется, что я видела её где-то, только не помню где.., – невнятно ответила она. Марина развернула ладонь. В ней был золотой браслет. – Сумасшедшая, – произнёс Артём, глядя в сторону ушедшей личности. – А я думаю очень даже умная, – сказала она бодро, от чего была одарена скептическим взглядом Артёма. Марина, уточняя, добавила: – Наверно, в её действиях был какой-то тайный смысл, который нам не понять, – предположила она. – Ладно, нафиг её... Возобновим прогулку? – поинтересовался он, улыбаясь и протягивая руку. – Да... *** и /// Очень красивое место. Зелёный луг напротив бесконечного озера. И ни одной живой души. Никто не жужжит над ухом и не щебечет трели. Лишь Марина, Артём, их мысли и чувства обитают на нетронутом человеком берегу. Долгий, нежный поцелуй. Артём достаёт что-то из-за захолустье кармана. Встаёт на колено, протягивая красную коробочку, в которой лежит золотое кольцо. Всё как она хотела. Как она мечтала и видела это в своих грёзах. Даже не верится, что это правда. – Марина, милая, я давно хотел это сделать, да не было удачных моментов. Согласна ли ты стать моей женой? – говорил он уверенно, но дёргающийся глаз выдавал его с головой. – Да-да, Артём! – сказала она, взвизгнув от радости: – Я согласна! Он обещал, что свадьба будет сыграна в любой точке мира, где только захочет её святейшество, а потом они заведут детей сколько ей будет угодно и у них будет дружная и добрая семья. – Мне не верится Тёмушка! – говорила она, положив голову ему на плечо: – Всё так замечательно! Это точно не сон? – Нет, девушка-солнце, – отрицал он: – Мы будем жить долго и счастливо... – И умрём в один день? – подсказала она. – Обещаю, – сказал он, засмеявшись. – И что "долго и счастливо" тоже обещаешь? Реальность начала рушиться: мир перестал быть чётким, тихое журчание воды было перебито громким шумом извне. Голова, до этого часто болевшая, раскалывалась от адской боли. – Смотря что ты подразумеваешь под словом "счастье"... Жить здесь?.. Это счастье?.. Когда там плачут реальные люди... С этими куклами чьим кукловодом ты являешься... Долго?... Не думаю... А умрёте вы в один день... Это да... Умрёшь ты... Умрёт и он... Сразу... Мгновенно... Если, конечно, ты имеешь в виду того, кто здесь... А не того кто... там.., – слышалось в пространстве, рвущегося на части мира. Протяжно пищит прибор где-то извне. – Ты любишь выдумывать... А когда с твоей головой проделали такое... Твоей фантазии не стало предела... – Мы её теряем!., – говорил еле различимо кто-то человеческим голосом где-то там. – Жаль только, что счастье не бесконечно... Тем более сказочное... – ... Н... ла... ги... ец.., – неразборчиво слышались человеческие отголоски. – Почему? – задыхаясь, бессвязно спросила пустоту Рина. – Не повезло-о-о-о-о-о.., – до невозможности растянулась гласная в затихающем сознании. Конец... /// На самом деле. *** Они сидят в обнимку. Две родные сестры. Они в две руки держат увесистый альбом с портретами в нём. – О, вот Ковард белобрысый ещё, – ткнула Найи. – А вот тут мы все вместе – одна семья.., – поддержала Сьяна. Были забыты плохие воспоминания и обиды. Для них теперь есть только настоящее и будущее в тумане, лишь добрые воспоминания из прошлого. – Хм, я вижу "блудный сын" вернулся. Ну и напугала ты нас, – сказал вошедший в комнату Тайре, смотря на Сьяну. После он уделил внимание Найи: – Я же говорил, что она вернётся в усадьбу! На его пальце блестело обручальное кольцо. /// – Молодец, что следишь за ней... Теперь у нас есть больше информации... Возьми Петю... Тебе одной не удастся её завалить при том парне.., – ... сказал... *** Радужный цикл спустя. Большой дом – шумный дом. В нём живёт Сьяна с мужем и много замечательных, но крайне шумных детей, резвящихся с визжащей Найи. Все мечты исполнились, всё плохое забылось, всё хорошее осталось... Даже не осталось, а прибавилось. – А ты боялась повзрослеть Найи, – взглянула с улыбкой Сьяна: – Твои опасения не оправдались. Найи, немного отдышавшись от беготни, сказала: – А ты боялась, что все тебя бросят, – сказала она, бросив шальной взгляд на Сьяну: – Твои тоже не оправдались. – Значит мы квиты, сестра? – почти утвердительно сказала Сьяна. – Значит так, – не стала спорить Найи. Из спален вышел хмурый человек. Он явно был чем-то возмущён. Недобро озираясь, пришедший бурчал себе под нос всякие проклятия. Человек держал за хвост мышь, потряхивая ей, он сказал сварливо: – Знаете, это не смешно! Мёртвых мышей в постель подкладывать. Кто это сделал? Шумный дом ненадолго затих. – Это Сьяна! – Найи указательным пальцем ткнула в сторону Сьяны. – Это Найи! – в Найи стремительно полетела подушка. Множество подушек с пухом в воздухе, весёлая беготня по дому, радостные возгласы и крики – наполняли большой и шумный дом. На этот праздник жизни можно было смотреть бесконечно, как на воду и огонь. /// – ...Он артист... Мастер слов и обмана... Помнишь, он тебе наплёл какой-то бред про сказочный мир... Ты ему верила... Ну, как тут не поверишь, когда он бред рассказывает с таким умным видом?.. Хорошо, что я появился у тебя... Показал какой он урод... Разубедил тебя в его бреднях... Не дал тебе сделать ошибку... Цени меня.., – ... сказал... /// Конец? – И это всё? – Рина грустно взглянула в лицо па. – Да, всё, – подтвердил папа. – Что ты хотел сказать этой историей? – взирала она с интересом и некоторым страхом: – Ты говорил, что она будет связана со мной, тогда когда ты только начинал рассказывать и вчера. – Да, она связана с тобой... Только не смейся. Она была в реальности, эта история, – сказал он, глаз его дрогнул. – Да, ну! – с не скрытым недоверием воскликнула она: – Ты всё врёшь! – История, пусть и вымышленная – это отражение реальности. Я рассказал историю реального мира в обёртке фэнтезийной легенды, – сказал он размеренно. – А кто тогда я в этой истории? – с замиранием сердца спросила она. Мужчина заметно скис: – Когда я уезжал на Север в командировку, ты понимаешь... Мама была очень потрясена этим и неудачно упала... Она потеряла ребёнка. Я решил начать с твоей мамой новую жизнь, с чистого листа, но мама больше не могла рожать... Ты приёмная, – сказал он, изучая пол под собой. – Что?! – в сердцах воскликнула Рина. – Мы тебя очень любим.., – начал он, но его перебили: – Нельзя было всё прямо сказать, без "обёртки"? – завелась она. – Извини, мне тяжело рассказывать... правду, без этого, – его голос становился всё нервознее. – А что тогда означает всё остальное? Белое, Ураульф.., – спросила она, внезапно, успокоившись. – Позже сама всё поймёшь, когда ты сможешь принять эту историю, – осторожно ушёл от ответа он. – Значит, старый мир – это прошлая жизнь? – поинтересовалась она. – Да, именно, – подтвердил он. – Получается, у вас было четыре ребёнка? – продолжила расспрашивать она. От этого вопроса па заметно съёжился, в глазах появился страх, дрожь пронизала его насквозь. – Были... да там и остались, – еле выдавил он из себя. – Уфх, ужас! – искренне произнесла она. – Ну я пойду, – сказал он, попятившись к двери: – Тебе многое нужно осмыслить... – Погоди, – остановила она: – Значит, всё что есть в твоей истории, имеет прототипы в реальном мире? – Да, – сказал он, покрывшись испариной. – Крутиклус – это тот, твой бывший начальник, про которого ты рассказывал? – уточнила она. – Угу, – промямлил он. – Ох, ладно, давай иди уже, – сказала она в ответ на выжидающий взгляд. – Спокойной ночи! – пожелал па. – Спокойной! – сказала Рина. /// – ...Скольких он бросил?.. Он бросил тебя... Твою маму и вовсе убил... Приёмную семью, в которой он оставил тебя, когда уезжал на чёртов Север:... Надю... Колю... Веру... Она тебя ненавидела... Пять людей лишились светлого будущего из-за него... И вот опять с чистого листа... Нет желания разорвать эту мразь, погубившую столько жизней?.. Я рад... Потерпи чуть-чуть... Удачного момента... И его разорвёт изнутри.., – ... молвил... /// По заслугам. Ещё одна сигарета покинула пачку. Хоть всё уже решено и продумано, но всё равно бьёт нервная дрожь. Сигареты успокаивают... Всё не получалось. Всё шло наперекосяк. Столько лет пыталась воплотить план в жизнь. Он должен заплатить за разбитые судьбы, за то что убил мою маму. Что он там говорил? При родах умерла? Я не верю! Голос говорит, что урод её убил. Каждую ночь в детдоме я слышу голос. Он говорит: "Отомсти!..", "Он её убил...". Сказочник хотел взять меня обратно. С чистого листа хотел начать. Голос сказал не верить ему. Я ему отказала. Он предатель. Убийца... Хотя чем я хуже? Того же Колю свела в могилу... Ну это в прошлом... Он заслуживает этого за то, что предал, убил. Я его не убью. Это было бы слишком гуманно. Он будет долго страдать. Как я. Он почувствует какого мне было гнить там и в этой дыре сейчас. Правда, для этого придётся убить её. По сути сестру. Заслуживает ли она этого? Я долго думала над этим вопросом и пришла к выводу, что одна жертва не такая уж большая цена за долгие мучения этого старикана и его последущую смерть. Голос уверял, что это будет сильный удар, который мучительно сведёт его в могилу. В этот раз должно всё получиться. Все приметы говорят об этом. И голос тоже. Надеюсь он не врёт. А вот и они. Гуляют по расписанию. Но в этот раз улица полностью пуста. Ещё чуть-чуть пройдут и можно выступать. – Может лучше не надо? – с заботой спросил сообщник: – Тебя ведь посадят... – Не посадят, – отрезала я, зыркнув на него не добро: – Ты со мной или как? – Да-да, конечно, с тобой, – быстро развеял он мои сомнения: – С тобой хоть на край света... – Вот и отлично, – приободрила я: – Ни в чём не сомневайся. Всё как говорила – ты берёшь его на себя, просто отруби его. Я её. Думаешь укакошит? – спросила я, помахивая увесистой дубиной с гвоздями. – Конечно, – подтвердил он: – А ты сомневаешься? Такая дура кого угодно в могилу сведёт с одного удара... – Всё! Давай! /// Прости, прощай... Это место всегда вызывало странное чувство величия. Не хотелось нарушать сокровенную тишину, а уж тем более выражать какие-либо эмоции, кроме скорби, грусти и плача, даже не хотелось делать никаких резких телодвижений, дабы не портить атмосферу тихой, безысходной обречённости. Здесь невольно начинала пожирать томная тоска. Помнится, я был в этом месте лишь однажды, но вышеописанные чувства запомнил навсегда. Тогда хоронили моего деда. Я его толком не знал. Воспоминания о нём родом из глубокого детства: пару раз к нему приезжал, да и быстро забыл. Я не знал, что он был за человек. Чем жил все те дни до своей смерти. Для меня тоска людей пришедших к нему на могилу была чужда. Безусловно, мне было жалко его, но я не плакал, потакая плачущей толпе. Смысл? Он не был для меня близким человеком, я был близок к нему лишь по родству. Если всех так жалеть, проводить их глазами полными горькими слезами, то не останется никаких нервов и сил, чтобы жить самому. Я тогда просто стоял и наблюдал, как люди тихо хнычут, утираясь платками, смотрят пустым, вдумчивым взглядом и просто бормочат что-то себе под нос. Не сказать, чтобы я был бесчувственной сволочью, скорее я не понимал, не знал какого человека потерял этот мир. И вот я опять здесь и опять не плачу. Стою и не понимаю зачем. Наверно, чтобы убедиться, в том что её на самом деле больше нет. Доказать себе что это не было моим бредом или кошмарным сном. Удостовериться в том, что я взаправду не смог её защитить. Я всё стоял и не мог поверить в это. Старался ущипнуть себя побольнее, так чтобы очнуться от бреда или проснуться ото сна в своей родной кровати. Но всё не получалось. Места, что я щипал болели жгучей болью, но реальность оставалась на месте. Я не плакал, я не грустил, не тешил себя мыслью о том, что она отправилась в лучший мир, где нет злых утырков и слабаков вроде меня, не способных защитить своё единственное счастье. Не потому, что она не была мне родной и я её не знал, а потому, что для меня, внезапно, потерялся смысл в этом мире. Если я начну плакать, она разве вернётся? Мне станет лучше? Я потерял своё "я". То нечто, с отсутствующим видом, что стояло сейчас возле могилы Марины, не было тем жизнерадостным парнем, который наигрывал мажорные аккорды на гитаре, лишь для неё одной, писал для неё песни, улыбался и смеялся, в конце концов жил... Я не тот Артём, который был до. Я лишь жалкая пародия на него. Я только похож на него внешне, а внутри пустота, раннее заполненная Мариной. Девочка-солнце постаралась на славу. Она не просто оставила там пустоту, она забрала мой стержень, моё "я" и унесла это всё туда... В могилу. Ну, правильно же, как она и говорила: "Мы едины", даже после смерти. Все давно уже ушли, а я всё стоял и мял цветы в своих руках. Без какого-либо смысла или причины. Я подошёл к её надгробию. Оттуда на меня смотрела её фотография. Её изумруды были живыми, сверкали даже сквозь бездушного изображения. Я безэмоционально сказал, положив цветы на могилу: – Прости, прощай... /// Девочка-смерть 1. "Никогда не думал, что сделаю это. Я ведь считал людей делающих это сумашедшими, неуравновешенными, больными, но теперь я становлюсь таким же, хочу сделать то же что и они. Возможно, люди делающие это, не такие уж и больные, как я думал раньше, а возможно я стал тем самым больным. Пусто и тихо внутри. Уже давно всё кончилось. А она всё время мне снится. Там мы вместе. От того больно просыпаться, понимая, что те тёплые моменты были лишь во сне и вспоминая, что её больше нет. Нет больше шальных изумрудов, смотрящих с таким доверием и теплотой. Нет больше моей музы, ради которой я играл и сочинял красивую музыку. Нет той благодаря, которой я жил. С памятью стало совсем плохо. Я всё время забываю. Просыпаюсь и иду к её подъезду. Звоню в домофон. А он молчит, не отзывается её высоким голосом, после нескольких раз меня либо окликают, либо я сам вспоминаю, что в той квартире уже никто не живёт. Её мать умерла от инфаркта, не выдержав потери. Отец уехал непонятно куда, наверно, искать лучшую жизнь. Мои чарты занимает мрачная музыка про мучения от любви и про смерть. Из гитары вырываются грустные, минорные аккорды. Когда её убили, я перестал быть человеком. Я превратился в апатичного зомби. Я живу не потому, что мне нравится, а потому что надо... Только кому? Ну уж точно не мне. Я ведь обязан был спасти её от тех уродов, но нет я предал девочку-солнце. Нет мне прощения. Если бы я даже захотел, то мстить мне некому. Тех двоих нашли в каком-то глухом переулке с передозом. Не откачали. Так им и надо. Надоела эта пустота. Она жгёт изнутри всё больнее, а кто-то говорил, что время лечит... Благо, человечество придумало много способов: можно в окно, на верёвке с мылом, ножом, под электричку или можно, как те двое, правда я навряд ли смогу найти их. Но это всё мне не подходит. Лучше всего таблетки. Они доступнее и менее болезненны. Я нисколько не жалею о том что сделаю. Извините, кому я принесу боль своим деянием. Я больше уже не могу. Я очень надеюсь, что те кто гнутся до изнеможения над образами в церкви не врут и она правда где-то там, в раю, перевоплотилась в ангела. Я обязательно попаду туда, если это правда и если я безгрешен, и встречу приветливый зелёный взгляд из-под её пышных ресниц. Прощайте! Мама, друзья, родные и знакомые. Не поминайте лихом! Ваш Артём Смирнов." – было написано в предсмертной записке. Я отложил её. Вскоре они должны подействовать и я усну навсегда. Я подошёл к зеркалу, взглянуть на себя напоследок. На меня взирала оболочка человека некогда жившего полной, счастливой жизнью: бледная кожа, смертная худощавость, сутулость, глаз почти не было видно из-за слипшейся чёлки, скрывающей их пустоту и безжизненость. Я ненавидел и хотел разорвать того, кто там отражался. – Доволен, урод! – зло крикнул я сам на себя в отражении. – Жалкий слабак! Не смог защитить своё счастье от парочки (ненормативная лексика)! Я впал в дикую истерику. Я в ярости ударил зеркало кулаком, от чего оно раскрошилось, а я взвыл от боли. Упал без сознания. *** – Ой, ты чего кричишь? Опять кошмары, Тёма? – спросила Марина, перевернувшись на другой бок. Как я мог забыть, что я семьянин? И живу в отдельной квартире со своей принцессой? И то что мы уже лет так пять спим в одной кровати? Ох, уж эти сны... Правда, в желудке что-то болит. Я обнял её изо всех сил и прохрипел: – При... вет... дево... чка-с...с...смерть. Конец. +++ Примечания: Знак *** над текстом означает, что описанные в нём события были: выдуманы кем-то, привиделись, приснились. Знак /// над текстом означает, что описанные в нём события были в реальной жизни. Знак +++ над текстом означает, то что это примечание. Девочка-смерть1 – название взято у одноимённой песни группы "Твин Пикс". Спасибо за прочтение!