О том, что обязательно наступит

      У всего есть начало и конец. Мир держится на элементарных истинах, которые познать слишком уж просто — достаточно быть внимательным.       Чжунли знает, что время — постоянно; оно переливается неспокойной рекой секунда в секунду. Чжунли знает, что у времени нет ни конца, ни начала — оно просто есть, просто течёт, утекает и всё. Но вот чего он точно не знает — а это, к слову, даже удивительно! — зачем же люди придумали обрывать отдельно взятые временные куски друг от друга? Разве в этом есть смысл?       Временные куски — года — имеют начало и конец, происходящие в одно и то же время. Они ничего не рушат, ничего не меняют — просто есть, возможно, для удобства. Возможно, держать в голове всю картину времени людям не посильно, вот и придумали что-то… бесполезное, с его точки зрения.       — Сяньшэн, вы слушаете? — Чайлд слегка толкает его в бок. Толкает, по-лисьи улыбается, его глаза блестят подобно праздничным фонарикам, отражаю редкий свет от городских украшений.       — Да? Чайлд, будь добр, повтори всё сказанное ранее.       Чайлд. Предвестник Фатуи. И тот, кто, как никто другой, верил, что время делимо: год кончается и начинается, есть до и после. Забавно ли это? Возможно. Но в то же время Чжунли признаёт, что слушать эту влюбленную болтовню про какие-то глупости, про его братьев и сестёр и что-то про самую-вкусную-утку-которую-готовит-только-его-мама — очень интересно. Интересно, потому что кажется, что больше никто на целом свете — ни сейчас, ни после — не захочет делиться с ним такой глупостью, такой очевидной уловкой стать ближе.       — Я говорил, что навряд ли праздник в Лиюэ будет таким же роскошным, как у нас в Снежной. В конце концов, мы больше остальных ценим конец и начало года. Так что вам, Сяньшэн, нужно обязательно отправиться в Снежную, чтобы увидеть настоящий праздник нового года!       — Ты приглашаешь?       — Конечно, — и улыбается. Солнечно и ярко. Ну и где здесь безжалостный убийца, предвестник Фатуи и воин, желающий только крови своих врагов? Чжунли хочет смеяться — перед ним самый настоящий ребёнок. Хитрый, изворотливый ребёнок лисы. — О! Тогда я могу познакомить тебя с семьёй. Уверен, мои младшие полюбят тебя и ещё-       Болтовня. Воодушевленная. Бесконечная. Чайлд влюблён в Снежную, влюблён в праздники Снежной и хочет донести эту любовь до всех. Он, тот, кто отдал часть души Бездне, мечтает о простом празднике и запеченной утке — какая ирония.       Влюблен. Чжунли усмехается — он зависим. От Снежной. От праздников. От мыслей о доме. От боев и вкуса крови, в конце концов. Все они, фатуи, зависимы: когда уходят из дома, безумно скучают, но когда возвращаются, готовы лезть на стены, дай только вздохнуть воздуха, чистого и свежего, чужой страны.       — Скучаешь?       Короткая пауза. Вдох. Выдох.       — Очень. — Неловкий ответ.       Чжунли плохо понимает людей, Чайлда — особенно. Да и себя, когда дело доходит до этого взрослого ребёнка, он тоже не понимает. Он ему интересен? Или что? Наверняка. Чайлд особенный. По крайней мере, сейчас и для него. Хочется на секунду отвлечься и придумать прекрасную сказку, где все хорошо-хорошо, а они дорогие друзья или — если боги Селестии позволят — даже намного больше.       — Надеюсь, — Чжунли переводит взгляд на небо: ночное, звёздное, прекрасное и тёмно-синее, как океан, как чужие глаза, — следующий праздник нового года ты будешь встречать на родине.       — И ты со мной?       — Да.       — Это, — снова пауза, неуверенность в том, что это необходимо спрашивать. Неужели понимает весь абсурд? — обещание?       — Если ты хочешь, это будет именно оно.       В звёздное небо начинают поднимаются звёзды-фонарики, началась праздничная ночь — вот он праздник Лиюэ. Глупый. Бессмысленный. С кучей желаний, часть из которых сбудется, другая — станет мусором и не более того. Смешно ли? Иронично ли? Чжунли знает, что Архонты их желания не слышат. Он не слышит.       — Пойдём, самое время загадать желания. Возможно, их услышат Архонты. — Ложь. Улыбка. А в ответ — попытка в наивность и доверие. Они оба все знают, оба понимают, что в их встречах и разговорах нет никакого смысла, но оба желают их как воздуха, как свободы — ещё одна форма зависимости.       Чжунли как-то невзначай думает, что Чайлд напишет на фонарике о том, чтобы поскорее вернуться домой — это будет логично и верно. Думает и понимает, что это будет конец, самый настоящий конец без долгих речей и объятий, поэтому сам, хоть и отпускает в небо пустой фонарик, думает о том, как было бы замечательно, если бы не исполнилось это желание. Как было бы замечательно остановить время и продлить эти короткие прогулки и разговоры в лесах, совместные обеды и поцелуи на закате — всё.       Ведь не все обещания исполняются. Ведь он не всесилен перед судьбой, перед будущим, перед волей Селестии. Он такой же солдат, как и Чайлд. Просто начальство у него другое.       — С новым годом, Сяньшэн!       Фейерверки расцветают в небе лилиями, астрами и колокольчиками. Конец года — начало нового, конец их встреч и начало чего-то неизбежного — войны, где один из них умрёт.       Они целуют друг друга на одном дыхание — предчувствие страшного впивается когтями в грудь. Чжунли эгоистично желает вечности, чтобы когда он открыл глаза перед ним стоял Чайлд, громкий и резкий, прекрасный как драгоценный камень, а не ужас скорой войны: пустынное поле, укрытое трупами, окровавленное копье в его руке и Чайлд, всё тот же родной, любимый, прекрасный, но мёртвый, лишённый жизни от его рук, где-то под его ногой. Селестия шлёт на него озарение, предсказание и подсказки — разрушает то хрупкое, за что он хотел цепляться до последнего.       Чжунли хочет открыть глаза и забыть все то страшное будущее, которое уже стучится в двери. Хочет сбежать и исчезнуть. С Чайлдом. Вместе. Но истина такова, что они были врагами с самого начала: Селестия слишком жестока, а он слишком в её власти.       Он открывает глаза и видит чужие, блестящие от фейерверков, и хочет запомнить их на всю оставшуюся жизнь.       — Да, с Новым годом.