Let it burn

На их первую годовщину (это, правда, довольно условная категория, учитывая, что они были вместе два года, потом четыре года вместе не были, и вот теперь... снова) Чуя дарит Дазаю маленькую чёрную коробочку. На ней, слава небу, нет бантиков, рюшек и прочей пошлой тошнотворной ерунды, от которой Дазая уже воротит при одном упоминании (Ацуши и Акутагава задолбали, честное слово). Никакого орнамента или хотя бы пришпиленной открытки тоже нет, в общем, ни единого намёка на то, что внутри. Дазай заинтригован как никогда в жизни. — Ты планируешь открыть её силой взгляда? — небрежно интересуется Чуя, дымя сигарой, и, подозвав официанта, так же небрежно диктует заказ стоимостью примерно как половина квартиры Дазая. Дазай далеко не дилетант в таких делах, но даже он понятия не имеет, что представляют собой девяносто процентов из упомянутых Чуей блюд. Ну ладно. Сам виноват. — Надеюсь, мы не отравимся, — бормочет он, пока вертит в руках коробочку, почему-то не решаясь заглянуть внутрь. — Надо было думать об этом до того, как позволил мне заказывать на свой вкус, — ухмыляется Чуя. Он вообще выглядит каким-то чересчур довольным, и дело однозначно не в подарке, который утром получил от Дазая. К слову, пришлось немало поломать голову. Придумать подарок для человека, который может купить себе почти всё, что в принципе продаётся и покупается — та ещё задачка. Но Дазай (по его личному мнению) справился с ней на отлично, и теперь Накахара Чуя является единственным в мире обладателем эксклюзивного сертификата на исполнение трёх любых желаний, которые Дазай Осаму способен исполнить. Дазай знает, что парочка неозвученных рисковых желаний у Чуи точно найдётся, а где два, там и три. Узрев свой подарок, Чуя сперва долго ржал, потом обозвал его недоделанным джинном, после чего завалил на кровать и заявил, что хочет распаковать свой подарок прямо сейчас. Как будто до этого не всю ночь его распаковывал, серьёзно. Дазай всегда знал, что Чуя не большой мастак и любитель оригинальничать, когда дело касается проявления внимания. В этом смысле он материален, практичен и целеустремлён. Так что сейчас Дазай сгорает от любопытства, что же в этой коробочке. Ну не кольцо же, в самом деле, это ещё пошлее и тошнотворнее, чем бантики и рюши. — Силой взгляда открыть не получилось, — насмешливо констатирует Чуя, наблюдая за его мучениями, и откидывается на спинку стула. — А тебе не терпится посмотреть на мою реакцию? — Дазай иронично вскидывает бровь. — Вроде того, — хмыкает Чуя, но что-то в его тоне заставляет Дазая насторожиться. Что бы кто ни думал, они отлично знают друг друга. И не только знают — чувствуют, на каком-то гораздо более глубоком, нежели интуитивный или, тем более, физический уровень. Сейчас Чуя выглядит почти так же, как в тот самый день, когда впервые сказал Дазаю, что доверяет ему. Очень с подвохом выглядит. Дазай закусывает губу и — сердце отчего-то начинает стучать сильнее — открывает коробку. В первое мгновение его словно окатывает ледяной водой, а сразу следом ошпаривает кипятком. На его ладони — маленькая серебряная брошка с изображением вислоухого лохматого пса. Она, очевидно, не новая, блестит тускло, а в некоторых местах почернела, словно от времени. Дазай знает, что это вовсе не время. Он молчит, разглядывая брошь, несколько минут, а потом переводит взгляд на Чую. — Откуда это у тебя? — спрашивает он, не узнавая собственный голос. Чуя адресует ему долгий, убийственно многозначительный взгляд. Аккуратно тушит сигару в пепельнице, разливает по новой "Macallan" восемьдесят четвёртого, а потом протягивает руку и накрывает ею руку Дазая, в которой он по-прежнему сжимает брошь, своей.

***

Четыре года назад. Чуя не раз и не два говорил, что ненавидит Дазая и всё, что с ним связано. Но сегодня он ненавидит его так, как никогда ранее. — Вот же кретин, идиот, придурок! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! И дело даже не в останках его машины, которые взрывом разметало по округе. Дазай просто не имел права вот так вот уйти. Но ушёл, перечеркнув всё, что у них было и поставив крест на всём, что могло бы быть. Он ушёл, не подумав о Чуе. Кошмар в том, что Чуя о нём всё ещё думает. И вряд ли в ближайшее время сможет забыть. В этот вечер Чую не берёт даже вино. Он находит Дазая спустя несколько часов, прошерстив не одну сотню камер наружного наблюдения и отследив весь его путь от резиденции Портовой мафии до... Серьёзно? Городская окраина? И что он там забыл? На звёзды захотелось посмотреть? С Чуей он ни разу не смотрел на блядские звёзды. Чуя злится, не зная, на кого сильнее: на Дазая за то, что оказался таким бесчувственным мудаком, или на себя за то, что слишком сильно вляпался. Он берёт одну из рабочих машин и мчится сквозь ночь туда, где сейчас, если верить камерам, находится Осаму Дазай. Выбор места удивляет, но удивляться нет времени. Чуя действительно хочет преподать Дазаю урок. Наказать его за всё, что он сделал, за то, что бросил, за то, что в очередной раз не выбрал его. За то, что у них ничего уже не случится. Он находит Дазая там, где и надеялся. Ночь, темнота, плеск воды — совсем рядом залив, — обширный пустырь и Дазай: высокий, худой, одинокий, как смерть. Чуя поправляет перчатки, сжимает кулак и почти делает шаг из укрытия за стеной покосившегося дома, чтобы заявить о себе. Но застывает на месте, ошарашенный и сбитый с толку тем, что творит этот идиот. Ветер треплет спутанные тёмные волосы, хлопает полой плаща, срывает с рук и шеи Дазая грязные окровавленные бинты. Дазай разжигает костёр. Острые языки пламени рвутся в небеса, трещат сухие ветки, какие-то упаковки, консервные банки — Дазай бросает в костёр всё, что ни попадя, мечется по пустырю, как спятивший шаман, предчувствующий скорую смерть и решивший напоследок свести счёты с этим миром. Чуя наблюдает за ним, открыв рот. И убеждается, что это было только начало. Когда костёр становится таким огромным, что Чуя начинает всерьёз опасаться за жизнь Дазая, тот в очередной раз за этот чёртов день опрокидывает его на лопатки. К такому нельзя подготовиться. Дазай снимает плащ, буквально сдирает его с себя с такой ненавистью, словно он виновен во всех бедах этого мира, земных и небесных. Сдирает — и бросает в костёр. Немой крик застревает у Чуи в горле и остается там, мешая дышать. Дазай льёт в костёр бензин из фляжки, и пламя вспыхивает во стократ ярче, так, что даже до Чуи долетают отголоски жара, и он чувствует себя словно на границе адского пламени, на пороге самого чистилища, куда дорога им всем. Кому-то раньше, кому-то позже, но никому рая не видать. Дазай обрушивается на колени рядом с догорающим костром, впечатывает кулаки в землю, снова и снова, падает лбом на скрещенные руки, но город не слышит его крика: Дазай делает всё это молча, и от этого только страшнее. Только ночи позволено видеть, как сдаётся Осаму Дазай. Ночь не осудит, не поддержит, не скажет доброго слова вслед. Наверное, именно это и нужно сейчас Дазаю. Молчание — иначе он пришёл бы к Чуе. Чуя мысленно обзывает себя наивным идиотом. За то, что надеется до последнего. За то, что готов простить, хотя у него не просили прощения. За то, что любит. Никогда не перестанет любить. В этот момент Чуе кажется, что он любил Дазая даже тогда, когда ещё не знал о его существовании. — Пусть горит, — шепчет Чуя, завороженно глядя на пламя. Прошлое... Оно должно сгореть и развеяться по ветру, иначе нет смысла двигаться дальше. Он вдруг чувствует на щеке что-то мокрое, а секунду спустя понимает, что это... Слёзы. От ненависти до любви не один шаг, а гораздо, гораздо меньше. Возможно, это просто две грани одного и того же чувства, и то, на какой грани балансировать, каждый выбирает сам. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Я никогда не забуду тебя. Дазай уходит в сторону, противоположную той, откуда пришёл, и спустя пару минут Чуя остаётся на пустыре совершенно один. Некоторое время он стоит, не в силах сдвинуться с места, но потом всё-таки делает шаг. И ещё один, переступая ногами с такой тяжестью, словно несёт на своих плечах Вселенную со всем её неподъёмным добром. На месте костра — кучка дымящегося вонючего пепла. Чуя присаживается на корточки рядом с ней, сам не зная зачем, начинает ворошить палкой, как отвратительное змеиное гнездо. Он понятия не имеет, что хочет найти, его действия лишены всякого смысла... Но он всё же находит. То, чего не искал. Но ведь и Дазая он не искал. Дазай ворвался в его жизнь стремительно и неотвратимо, как океанский шторм, и Чуя, сам не понимая, как, оказался в его эпицентре. Чуя смотрит на свою ладонь, чёрную от сажи, всю в непроходящих ссадинах и мозолях. На ней лежит маленькая серебряная брошь с изображением вислоухого лохматого пса. Она обуглилась, кое-где даже оплавилась от огня и ещё не остыла. Чуя вертит её в руках, недоумевая, откуда такая изящная и нетривиальная вещица могла появиться у Дазая. Может, Коё подарила? Хотя зачем? Он уже почти готов бросить брошь обратно, но в последний момент что-то останавливает его. Ещё секунду Чуя смотрит на находку, а потом бережно убирает брошь во внутренний карман куртки. Если это — всё, что останется у него в память о Дазае, да будет так.

***

Дазай сглатывает пересохшим горлом. Воспоминания, непрошенные, но по-прежнему яркие обрушиваются на него сокрушительным цунами, сметая на своём пути всё напускное и сиюминутное. — Я давно спросить хотел, — медленно говорит Чуя после короткого молчания, задумчиво глядя на дымящийся уголёк сигары. Длинно затягивается, поднимает глаза на Дазая и, вместе с дымом хрипло выдыхает: — Меня ты тогда тоже сжёг? Он смотрит на Дазая, прищурившись, не то от попавшего в глаза дыма, не то пытаясь разглядеть то, что он скрывает ото всех. Если говорить начистоту, то в проницательности с Чуей Накахарой мало кто может сравниться. Дазай отводит взгляд. — Я... хотел. Очень хотел, — честно говорит он наконец. — Больше, чем сжечь этот чёртов плащ, я хотел избавиться от воспоминаний. — Он всё-таки поднимает голову. — Знаешь, у меня ведь почти получилось. Сейчас Дазай ничего не скрывает. Он искренен как никогда. Воспоминания о Чуе ему сжечь так и не удалось. Некоторое время они сидят в молчании, которое, вопреки ожиданиям, нельзя назвать неуютным. В конце концов, прошло ведь очень много времени. Время притупляет боль и проверяет чувства на прочность. Можно ли сказать, что сегодня не их первая, а седьмая годовщина? — Чуя, я... — Забудь. — Чуя, как будто сделав для себя какие-то выводы, дёргает бровью и легко улыбается. — Зря я это начал вообще. Извини. — Нет. — Теперь Дазай тянется к нему сам и берёт его руку в свою. — Не зря. Взгляд Чуи пронзительный и острый. Только он умеет так смотреть на Дазая — одновременно умоляюще и независимо, снова и снова напоминая ему, что он больше не даст Дазаю быть в их отношениях тем, кто позволяет себя любить. — У меня есть идея, — говорит Чуя, стискивая его пальцы крепче. — Когда это всё закончится... — Он неопределённо хмыкает и коротко улыбается с такой тоскливой мечтой, что у Дазая сжимается сердце. — Давай уедем. Куда угодно. Туда, где нас никто не найдёт. Начнём заново вдвоём. — Отличная идея. — Дазай кивает с готовностью и облегчением. Сегодня их доверие выдержало ещё одно испытание. — Мне нравится. — К чёрту этот долбаный мир, — с чувством добавляет Чуя. — Заебало его спасать. Пусть горит. — Пусть горит, — соглашается Дазай. — Мне всегда было плевать, что с ним случится. — Значит, решено. — Чуя сверкает глазами с яростной радостью, предвкушающе улыбается, и Дазай улыбается ему в ответ. Пусть сгорит дотла. Ведь пока он будет гореть — ты будешь рядом со мной.