У тебя ещё будет кого хоронить

Хладно и тяжело. Пожалуй так пахнет воздух, когда в страну Огня приходит декабрь. Сухие и полные белизны поля видно только со скалы великих Хокаге. В Конохе всё ещё царит осень. Резьба главных ворот ещё хранит в себе старый фундамент древесины и смешавшихся в крови войн времен великого Шодай. И алый горизонт заката не щадит воспоминания шиноби, багрянцем заливая чертоги убитых, что так отчаянно продолжают жить. Упрямо коверкает ноздри холодный воздух северного льда. Полгода прошло уже, как всё закончилось… Миллионы тел и столько же разбитых в прах душ вернулись с поля боя в тот холодный октябрьский вечер. И было ли то желанное счастье от завершившегося сражения? Да слишком много умерло в тот день… Слишком много „пешек“ поломалось и рассыпалось от безысходности грядущего. Я помню (представь!), я всё ещё помню, как шёл впереди всех их с тобой изнеможённой и усталой на руках. Шагал, смотря только вперёд и не оглядываясь назад, принимая от тебя оттенок жалости и сожаления — отпечаток прошлого на моём повзрослевшем лице. Ты молчала, устремляя свой сизый, орлиный взор в ту часть неба, что больше всех усыпалась каймой звёзд. Тебе было слишком больно смотреть на лица старых и новых товарищей… Ты единственная, кто думал в тот момент только о своём предательстве. » — Смотри лучше на звёзды. Нечего проклинать себя в их погрешностях. « Хах. Даже тогда ты сохраняла своё хладнокровие… Как шелестел в деревне опавший лист деревьев, я вспоминаю сегодня впервые. Там мы нашли свой вечный покой в последний день войны, там мы позабыли былое отчаяние и одиночество, сохранив внутри одно понятие солидарности. „От судьбы не убежишь…“ — вбить это себе в голову было самым трудным. Погибли кланы, разрушились войска. Позором окатилась былая честь горделивых феодалов и дворцов владык… Весь мир познал в лицо раздор и потерю, распад и участь низших. Рядом с разрушенным Кумо, стоящая на костях Конохагакуре и управляющий ею герой казались всё ещё прежними. Дитя пророчества. Шестой Хокаге… Пергамент неба в алой краске акварели — унылый осенний вид с широкой полосы скалистой дороги, ведущей прямо на Коноху. Всего-то двадцать семь шагов до резиденции Хокаге. Всего-ничего — 12 метров в высоту от подножья земли. Обелиски великих глав над головой и огни вечереющей деревни, как на ладони… Это место любимо мной. Спокойно и тихо, как в мечтах о вечном мире. Осенняя дымка тумана, обволакивающая улицы и дома. Длинный ряд повозок и людей, готовившихся к уезду… Сегодня. Да, уже сегодня. Ты обрела свой дом, своих потерянных друзей… Но покидаешь это место снова, и горе судьбе — навсегда. Уже не как мститель, а как женщина. Как будущая мать. Жена дайме страны Дождя. Ты знаешь… Я всё же представлял тебя счастливой. Умиротворенной и вожделенной одновременно. Но не с ним, Сасуко. Не с ним… Со мной. Вместе. Да, всегда вместе! Но не судьба. Медлительными шагами, ко мне. В длинном балахоне безрукавного платья, с копной мрачнеющих от заката дня волос на не расчесанной голове, пришла попрощаться. Хромая от тяжести ребенка, моргая полусознательными очами и улыбаясь, самой что ни на есть глупой и растерянной улыбкой… Увядающая, в свои ничтожные девятнадцать лет. Сасуко… — Подними меня. Вдыхая вереск аромата твоих чудных волос и держа так крепко, так жестко и душевно горько, усаживая на широкую перекладину перил, я прижал тебя к себе. Тебя, такую бледную и истощенную, с чужим ребёнком под сердцем. Холодные, худые и черство-бледные пальцы коснулись моей руки… Не трогай меня, Со, просто не трогай. Если ты это сделаешь, я скончаюсь на твоих же глазах… Зима ложилась, первыми снежинками и икринками льда на твои сахарно-белые плечи, утратившее плерому лицо, обнаженные голени сухощавых ног. Где-то там, под тягостью сухого телесного плена ещё держалось то медовое эхо прежней Сасуко… — Останься. — Зачем? Зима дышала в грудь, увозя вместе с ней то мгновение, тот кроткий миг и ту память, оставшуюся в сознании погибшего шиноби её последними словами. В тумане нежности, обволакивающего горы тоски, терялась моя последняя молитва.. — Чтобы жить, Сасуко. Здесь, со мной. Жить со мной, умереть со мной. Всё, всё со мной! Я умолял тебя и заклинал фразами, тихо задыхаясь от боли и горечи, что скопилась в истерзанной груди и растекалась по венам ядом твоих обворожительных, приторно-счастливых глаз… А ты, смеясь, глядела на закат горизонта, тянувшего за собой утрату последних секунд, что ты была рядом со мной.. — У тебя ещё будет кого хоронить, господин Хокаге. Осень уходила, так же как и ты. Медленно, нерасторопно передвигая излюбленными мной ногами к нему. К чужому, к печальному будущему..

„Я глядел на нее и не мог наглядеться, и знал, — столь же твердо, как-то, что умру — что я люблю ее больше всего что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете, или мечтал увидеть на том.. От неё оставалось лишь легчайшее эхо той Сасуко, но… я боготворил её! Эту Учиху, бледную и осквернённую, с чужим ребёнком под сердцем. Всё равно, даже если её глаза потускнеют, даже тогда я буду с ума сходить от нежности, при одном виде её дорогого лица…“

~

Узумаки Наруто скончается утром 19 декабря от закупорки сердечной аорты. Сасуко Учиха умрёт при родах мёртвой девочки в ночь на 31 декабря.