Персиковое дерево

Пролог

— Ещё так рано, а солнце уже светит. Я не хотел с ним так быстро расставаться. Как только мы встречались, меня тут же брал ужас, пронизывавший всё моё существо, что скоро нам придётся расстаться. Он прижал меня к себе поближе. Он уже знал, что у меня на уме и знал, что я боюсь, что он уйдёт. Лёгкая улыбка, в которой я таял, прошлась по его лицу и растворилась в поцелуе, заключённом в мой висок. Дрожь уже давно прошла, но более хотелось прижаться к нему всё больше и больше, стать с ним одним целым, стать с ним единым, быть с ним всегда и навсегда. Он не покажет этих чувств, редко будет говорить об этом, но я знаю; всё дело в его глазах, а там всё видно — видно то, как он дорожит мною, видно, как любит, как пытается быть нежным, несмотря на то, что признается, что характер у него чрезвычайно отвратителен. Он делает любовь, а не говорит любовь. Я люблю его. — Так думал я глубоким летом, уже ближе к осени, рано утром, сидя с Юнги на берегу пляжа.

Глава Первая

Холодным сентябрьским утром началась моя новая студенческая жизнь. Не сказал бы, что был рад этому, даже более был печален. Самые же баллы, от которых зависело, буквально, всё, к моему счастью, оказались довольны высокими, что, даже будучи человеком достаточно педантичным, я сам остался ими доволен. Переезжать в другой город всегда страшно. Мне было тяжело и скорбно покидать свой родной Пусан, но и открыться чему-то новому мне безумно хотелось. Благо города в Корее мало чем, честно говоря, лично для меня, друг от друга отличаются. Переезд мой родители восприняли довольно спокойно, что удивительно, учитывая как они меня до этого пытались оберегать от всей грязи внешнего мира. В первое время всегда приходится трудно, но я был несказанно счастлив, что факультет попался хороший: преподаватели были более-менее ко мне лояльны, и, самое главное, однокурсники оказались людьми более чем достойными. Небо всё пугало тем, как бы обрушить на этот незадачливый город дождя. Картина и вправду представляло действо достаточно пессимистичное. Меня до этого момента всегда удовлетворяла такая расстановка сил природы, но тогда же мне хотелось, чтобы посветило солнце, чтобы эта пасмурность улетучилась, чтобы всё стало ярким и тёплым. Дождь так и не пошёл в тот день. И это, надо признать, меня слегка утешило. Пришёл же я в само заведение чрезвычайно рано, самым первым, ещё до самого преподавателя. Дверь в аудиторию была открыта, и я вошёл. Первая пара прошла достаточно гладко, я даже успел блеснуть своими довольно скудными знаниями. И, в этом я уверен, это заметили все, кто так же сидел в этой аудитории. А сидел я достаточно высоко, и мне хорошо были видны перешёптывания остальных, после моих ответов, реакция была видна на лицо. На лице учителя появилась такая лёгкая улыбка, словно он говорил ей, что доволен, что я такой активный. Я и сам был тому удивлён: обычно я ужасно пассивен, а теперь почему-то у меня возникло желание стать активным. Некоторые же в действительности посмотрели на меня, как на истинного умника, даже ботана, вдобавок очки, максимально подробные ответы, в которых то и дело проскакивали умные словечки, видимо создали у них стойкое впечатление и предубеждение, что я такой весь из себя правильный.       Но одна радостная новость всё же у меня имелась: в свой первый же день я познакомился с парнем по имени Ким Тэхён. Он подошёл ко мне сам. Сам бы я никогда не смог подойти к кому-нибудь со знакомствами, тем более к такому красивому, как он, хотя всё же его внешность, можно сказать, была экзотичной и очень нетипичной. Мы мгновенно нашли общий язык, несмотря даже на мою чересчур стеснительную натуру, через пять минут уже можно было подумать, что мы с Кимом были большие друзья. Он проявлял даже какой-то очень большой интерес к моей персоне, словно я представлял для него какую-то очень большую важность. Казалось право, что он под какими-то веществами воспринял меня за какую-то знаменитость. Может быть, меня бы это напугало, но мне это даже понравилось. Впервые случилось так, что со мной заговорили первыми. Ранее же я сам пытался как-то неуклюже начать диалог, по итогам которого меня либо игнорировали, либо посылали куда подальше. Такой настрой молодого человека настроил меня к нему, и я готов был ему открыться. Между делом он сказал, что играет в группе, что занимает там роль клавишника, но кроме этого, если песня требует, то он играл и на саксофоне. Это самое слово саксофон вырывалось из него как-то сжёванно и получалось что-то приблизительно похожее на сексофон. И в смеси с тем, что после этого он делал какое-то уж чересчур игривое и озабоченное лицо, меня это наталкивало на определённые мысли, не совсем приличного характера.       — А почему ты выбрал именно этот факультет? — поинтересовался я у него.       — Даже не знаю, я просто никуда кроме этого не гожусь, наверное, — сказал он, усмехаясь, как бы смеясь над собой же.       Пауза.       — А ты играешь на каких-нибудь инструментах? — спросил неожиданно Ким.       — Ходил в детстве на фортепиано.       — М-м, — промычал Тэхён.       — А к чему это?       — М-м, а ты угадай! — сделав игривое лицо, вбросил парень.       — Хотите найти какого-то нового участника для группы?       — Именно! - с восторгом ответил Тэхён, чрезвычайно обрадовавшись тому, что сам смог дойти до ответа.       — Мне надо будет подумать.       — Когда так говорят, в большинстве случаев, человек просто отказывается, но он считает, что, сказав именно это «мне надо подумать», как бы вежливо отказал. Но ты мне не «мне надо подумать» должен сказать, а должен прямо сказать.       — Мне надо увидеть группу.       — Неплохая отмазка, сэр.       — А какую музыку ты слушаешь?       — Б… Бетховен?       — По тебе можно сказать, что только его и слушаешь.       Отвлекшись после разговора с Тэхëном, я снова подумал об этом дереве. Рядом с моим домом, чуть не у самого выхода, стояло дерево: совершенно одинокое дерево, дерево, которое, казалось бы, совсем уже не должно было жить, а если и проживёт ещё немного, то и умрёт очень скоро. Однако, в нём были какие-то скрытые силы, которые ещё человеку и человечеству понять не дано. Хоть оно и было одиноким, хоть и не вписывалось совершенно среди каменных домов, фонарей, тротуаров, магазинов, но оно было там, и казалось ничего не способно его оттуда удалить. Когда я взглянул на дерево в первый раз, то мне почему-то вспомнилось детство, и вспомнилось почему-то именно персиковые деревья (ярчайшее воспоминание из детства). После чего мне показалось, что и дерево пред моим домом тоже персиковое. — Странно всё это, — подумалось мне, но так как я буду смотреть на это дерево каждый раз, как буду приходить или уходить из дома, то быстро к нему привыкну.       День кончился быстро. Я пришёл домой сразу после занятий, забежав в магазин и купив себе покушать. Ночью пошёл дождь. Он яростно барабанил по окну, но меня, отрубившемуся почти сразу по приходу, это не волновало.       Слава богу будильник стоял в режиме «каждый день» и я не проспал. Когда я вышел из дому, пахло очень свежо, но в тоже время сохранялась какая-то духота, что было свойственно Корее. У нас тут всегда влажно и душно. Даже осенью, когда должно всё быть вроде холодным, необъяснимая духота всё равно давит ото всюду.       

Глава Вторая

      В этот же день, Тэхён подошёл ко мне с довольно заманчивой, как мне самому показалось, идеей.       — Что после пар будешь делать? — спросил он с лицом совершенной беззаботности.       — Не знаю, — ответил я. — Домой, наверно…       — Погнали со мной на репу?       — Куда? — спросил я, будто не услышав его вовсе.       — На репетицию нашей группы, помнишь я рассказывал.       — А где они будут проходить? — вопрос логичный, поскольку с Кимом хоть и раззнакомились достаточно тепло и откровенно, но доверяться так ему и идти непонятно куда с человеком, с которым я знаком второй день, по-моему, было бы ужасно не логично, а я ненавижу поступать нелогично. Но я тотчас согласился, и мы сразу же пошли после занятий на репетицию.       Мы прибыли. Это было где-то на окраине. Дом был выстроен на стиль Американских домов и имел гараж, где и проходили репы. Тэхён шёл впереди и был своего рода для меня проводником в мир волшебства. Мы вошли. В нос ударил сильный запах сигарет, что ассоциировалось у меня с не очень хорошими воспоминаниями. Кроме того, там было уж как-то чересчур холодно. Казалось, что здесь специально поставили кондиционер, который бы держал постоянно низкую температуру. Видимо для того чтобы элитного качества инструменты не перегревались от великолепной игры.       — Чего так долго? — даже с лёгким наплывом агрессии спросил Мин Чо Хван, который приходился неофициальным лидером этой группы, который на момент нашего захода буквально летал по импровизированной сцене, будто в каком-то бреду. Он был роста достаточно высоко и сложен был очень даже не дурно, что вполне его можно было воспринять за спортсмена. Вид же его на данный момент был достаточно растрёпанный. На нём была довольно широкая, даже для его сложения, клетчатая серая рубашка, которая так и болталась на нём, а изнутри была надета чёрная футболка с разноцветным принтом логотипа Nirvana. Он мне изначально показался уж очень нервным и даже агрессивным, видящим все причины неудач во мне одном. И взгляд его выражал какую-то недоброжелательность в тот момент, когда я смотрел на него и наши с ним взгляды пересеклись. В один момент мне показалось, что вот он уже готов вылететь со сцены и наброситься на меня, и избить до смерти.       — Я вот привёл этого, — ответил Тэхён, как бы пытаясь оправдаться пред остальными за своё опоздание, положив свои руки на мои плечи. Чо Хван вовсе отвернулся от нас в тот момент, когда Тэхён как бы представлял всем меня.       — Ну и кто это? — спросил Тэхёна бледный парень в солнечных очках, сидя на диване и попивая кофе из бумажного стакана. Вид его не выказывал заинтересованность, и вопрос его был как будто нужен, чтобы Тэхён мог продолжить моё знакомство далее.       — Это мой новый друг Пак Чимин. Поздоровайся с парнями!       — Привет, — начал я довольно неловко, — я Пак Чимин, учусь на филологическом.       — Очень приятно, — ответил другой, который сидел на том же диване с первым парнем с солнечными очками, до этого не проявлявший никакой активности, но неожиданно оживишийся, когда речь наконец зашла про игру. — Пора начинать.       Он встал, Тэхён направился к синтезатору, Чо Хван занял центральную позицию у микрофона.       — Можешь сесть на диване, — сказал мне Тэхён, указывая на место рядом с тем парнем.        Я направился к дивану. Пока я шёл эти три метра до дивана, бледный парень снял очки и посмотрел на меня пристально, как бы изучая и пытаясь понять, что такое этот Пак Чимин пред ним сейчас шагает. Я сел чуть поодаль от него, положив небольших размеров рюкзак перед собой на колени.       — Эй, сядь поближе, — сказал мне бледный парень, показывая рукой куда надо сесть.       Я без никаких извинений и оправданий приблизился к нему.       — Юн, давай, — прокричал со сцены Чо Хван.       — Я посижу пока, — ответил бледный парень, запрокинув голову назад.       — В смысле?       — Дай отдохнуть, — говорил он.       — Да сегодня целый день отдыхаешь!       — Сегодня три пары было, кофе не видишь, дай хотя бы посидеть, десять минут назад пришёл.       — Ну и хрен с тобой. Давай, Ли Бом! — после чего тот последний, которого, как оказалось звали До Ли Бом, отсчитал «раз два три», и они начали.       Я было подумал, что сейчас на меня нахлынет поток очень громкого гула, который мгновенно бы оглушил меня, но музыка же сама оказалась очень спокойной. У Чо Хвана голос оказался до ужаса бархатным, со всего его лица уже слетела та злоба, и казалось, что и он сам стал каким-то очень мягким, точно подменили его в эти несколько минут.       — Мин Юнги, — сказал чуть не по слогам бледный парень и протянул мне руку. Я пожал её, она была на ощупь очень тонкой, но в тоже время, это его рукопожатие со мной отдалось какой-то нежностью.       — А я…       — Пак Чимин из филологов.       — Да, — чуть улыбнулся я, усаживаясь чуть поглубже, проваливаясь в довольно глубокий диван.       — Холодно?       — Да нет.       — Да ладно тебе, вижу, что холодно.       Он потянулся к небольшой темно-коричневого цвета тумбе, из которой достал большой, но тонкий плед.       — Накройся хотя бы этим. Если заболеешь, я тут не причём.       — Спасибо.       Последовало недолгое молчания.       — Что поделываешь по жизни? — заинтересовался Юнги, больше для того, чтобы начать разговор.       — Ну я учусь, читаю, музыку слушаю, — ответил я ему.       — И только?       — Ну да.       — Понятно. Так что там на филологическом то делаете? Книги что ли читаете?       — Да. Ещё конспекты и прочие анализы текстов.       — Ну конспектов у каждого фака, по-моему, хватает, — рассмеялся Юнги. После я понял, что он любил говорить вместо факультета слово фак.       — А ты на каком?       — На историческом.       — Ух-ты, — сказал я, целиком превратившись как бы в изумление. — Интересно, наверное.       — Не. Но тебе может было бы интересно, а мне нет, просто других вариантов не было. Кстати, как у тебя со зрением? Одолжи-ка. — После чего парень снял с меня очки и нацепил на себя. Он показался мне более милым в моих же очках. Неожиданно в этих очках он стал смахивать на типичного ботаника. Он достал телефон и посмотрелся во фронтальную камеру.       — Ух-ты, и ты это носишь everyday?       — Да. Что-то против очкариков имеешь? — сказал я, пытаясь как бы повысить тон, но прозвучало это, наверное, так, будто это была маленькая девочка, обидевшаяся на сломанный домик из песка.       — Ничего такого, я и сам очкарик, — после чего тот потянулся к своим солнечным, как бы пытаясь оправдаться предо мной. — С такими очками тебе бы понравилось у нас на Истфаке. — после чего он вернул очки мне очки и стал смотреть в стороны группы.       — Может ты сыграешь, — предложил я ему.       — Только допью и сразу на позицию!       — А ты на чём играешь?       — На басу. Ходил в детстве ещё на фортепиано, немного на обычной гитаре умею, и на флейте. Кажется, всё.       — Круто! — после чего я опять стал изумлением. — Сложно?       — Что именно?       — На басу.       — Нет, легкотьня, притом приятная легкотьня. Пальцы не мозолятся, и много выделываться не надо. Кстати, как тебе музочка?       — Неплохо, мне даже нравится.       — Правда?       — С чего бы мне врать.       — Просто, я сам это написал. Моих рук творение. — Сказал Юнги и на лице его просияла довольная улыбка, а я погрузился в какое-то странное ощущение, словно бы влюбился в него. Но больше именно в улыбку. До этого, когда сидел он с хмурым и уставшим видом, мне более казалось, что он хочет, чтобы я пересел, поскольку я занимал его личное пространство. Но теперь же с этой теплой улыбкой, он стал как бы совсем другим, словно и вся его однородно чёрная одежда стала тотчас светлой. У меня застучало в груди, и стало бросать в некоторую дрожь.       — Серьёзно? — спросил я как-то совсем неуверенно, словно я в действительности влюбился в него.       — Да, всё написано этими пальчиками, — после чего он показал свои пальцы. Они были ужасно тонкие, вены выпирали из них. Ноготь большого пальца с боку был толи сгрызен, толи ещё как-то повреждён чуть не до крови. Но при том они мне показались безумно, до боли в сердце красивыми. Почему-то в одно мгновение Юнги стал каким-то очень солнечным, словно он и есть солнце. После некоторой улыбки и этих тонких пальцев, меня что-то ударило, но не знаю чем, и не знаю куда.       — Хочешь послушать ещё одну песню? — спросил вдруг он.       — Конечно, а про что она.       — Когда я писал её мне показалось, что про любовь. Хотя всё это сопливо и мне не интересно, но вышло что вышло.       Он встал, поставил допитый стакан на стол и пошёл в сторону сцены. Наконец он занял свою позицию. После же этого звучание приобрело полноту. Несколько скудный и тусклый ряд звука приобрёл свою плотность. Я не мог никак отвести от него взгляд, в тот момент, когда он играл. Играл он как-то очень спокойно, но пальцы его судорожно бегали по ладам, рот его был слегка открыт, а брови то и дело складывались в какую-то удивлённую гримасу, выражавшую какое-то удивление. Он всё играл, а я всё смотрел на него. Какая-то странная привлекательность была в этой его манере держаться так на сцене во время игры. Спокойствие его как-то серьёзно к себе располагало, что ты готов был ему в эту минуту полностью довериться.       Закончили они достаточно поздно. На улице уже здорово потемнело и казалось, что всё темно, что только и освещается всё огнями большого города, там вдали. Я же, несмотря на свою же нелюбовь к такого рода мероприятиям, которые к тому же длились так долго, просидел на этом кресле и не заскучал. Чо Хван ближе к концу, как показалось мне, стал более добрым и мягким, а самая группа тоже как-то стала более спокойной, что под её потоки просто невозможно было не успокоиться и отдохнуть. Ли Бом даже подошёл ко мне, и мы немного разговорились насчёт Хэмингуэя. Он сказал, что никак не может понять его, что непременно желает полюбить его творчество, но никак не может привыкнуть и читать с удовольствием достаточно сухое изложение, в котором, как он сказал, нет ничего живого, только сухие факты. Я же ему сказал, что полностью разделяю его взгляд, но при том, я люблю Хэмингуэя. И сказал, что учился любить его намного дольше, чем люблю.       — Может сыграешь для Чимина? — сказал неожиданно Тэхён в сторону Юнги.       — Почему бы и нет, — ответил тот в своей типичной сухой манере.       Он подошёл ко мне, неожиданно схватил меня за руку и потянул меня вглубь гаража, где стояло большое, пыльное, выкрашенное в чёрное, более напоминавшее гроб, фортепиано. Он открыл крышку и сел на стул перед инструментов. Его тонкие пальцы провалились в клавиши, а я стоял и не мог наглядеться на то, как они рождают волшебную музыку. Играл он не долго, совсем не долго, примерно с минуту, а в последнее своё касание с инструментов, он как бы отрезал и не доиграл произведение.       Свет потух.       Гараж заперли.       Только огни большого города освещают бедную окраину.       Юнги вместе с Техёном вознамерились проводить меня до дома. Техён ещё ранее мне говорил, что такому, как я в действительности опасно ходить ночью. Я согласен с ним, хоть и можно было это воспринять как своего рода оскорбление.       Они меня вдвоём проводили, пожелали спокойной ночи. Я тотчас, зайдя в дом, заснул сном младенца.       Я сходил на репу ещё два раза за эту неделю, а в конце учебной недели, то есть в субботу, Тэхён спросил меня:       — Пойдёшь на вечеринку?       — Что за вечеринка?       — Проходит у одной из Истфака.       — Ладно, можно, наверное, — сказал я, будто так делаю каждый день. После чего и сам удивился, что так легко на это согласился.              

Глава Третья

             Вечеринка же проходила у одной из нашего университета. Звали её Ким Бо Ён из Исторического Факультета. Я честно не был с нею знаком, но Тэхён, что странно, имел с ней очень хорошие знакомства, что он был одним из первых, кого она вознамерилась пригласить. Я пришёл в это мероприятие вместо с Тэхёном, который во всю дорогу мне рассказывал всё, что он сам знал о Ким Бо Ён. Мне показалось, что где-то уж он непременно соврал или насочинял, просто чтоб было интересней слушать. Хотя и без того слушалось достаточно бодро, и я не заскучал во всю дорогу до этой вечеринки.       Стуки в дверь. Открыла сама хозяйка, и из рассказов Тэхёна можно было заключить, что рассказчик он всё же отличный, поскольку внешность, описанная им, была настолько похожа на то, что я нарисовал у себя в голове.       — Вот и Пак Чимин, о котором так много было рассказано, — сказал Тэхён, представляя меня своей подруге.       — Да, наслышана о тебе. А он и вправду симпатяга, глаз та у тебя набит хорошо на красивых парней, — поддразнивала Бо Ён Тэхёна.       — Отстань ты, — отрезал Ким, и они оба засмеялись.       Мы прошли дальше к залу.       — Если что понадобится, то сразу ко мне, понял, — сказала Бо Ён как-то очень строго. Я ей сухо ответил и после этого она почему-то потянулась ко мне с объятьями. Я не отказался от этого, по крайней мере, если бы отказался, это было бы как-то дурно с моей стороны и очень неуважительно.       — Добро пожаловать, — сказала она и отпустила из своих объятий.       Тэхён будто бы сразу испарился в довольно большой массе студентов. Некоторые из них были старше меня, выглядели уж больно взрослыми, но более же наполнен был дом лицами подобно мне — первокурсниками. Все стояли в группах от трёх до восьми человек, этих же групп было немного, да и сама тусовка была больше похожа на светский вечер девятнадцатого века, чем на тусовку студентов с алкоголем и табаком. Этот прокуренный запах слегка сбивает меня с толку, что слегка мутнеет пред глазами, словно я уже как с час сделался пьяным. На самом видном месте стоял стол с напитками. Я не стал разбираться и налил себе в красный пластмассовый стакан простой апельсиновый сок. Но как только я отошёл от стола, в голову ударила мысль, что я могу налить себе алкоголя, что мне тут ничего не скажут, да и кто скажет? Кто здесь знает Пак Чимина? Но оказалось, что один меня всё же знал.       — Привет, — сказал Юнги у меня за спиной, — не ожидал тебя увидеть.       Я дрогнул, зажав в руках бутылку водки. Затем, увидав знакомое лицо, успокоился. Мне казалось, что успокоился, может тогда я стоял пять минут и ничего не говорил, тупо пялясь на лицо Юнги. А всё от волнения мне показалось, что прошло несколько секунд.       — Да, я тоже, — ответил ему, стараясь выглядеть как можно более спокойным.       — Не ожидал себя здесь увидеть? — рассмеялся он.       — Нет, тебя, — ответил я ему, хоть это было ложью. Пришёл же я сюда только с маленькой надеждой на то, что и он здесь будет. Правда я побоялся так прямо спросить будет ли Юнги на этой вечеринке.       Казалось, он был в невероятно хорошем расположении духа. Энергия теперь же выходила из него совсем другая, какую ранее я не видел у Юнги. Он был в серой футболке, очень большой для его сложения, а поверх была рубашка, которая была ещё больше, чем футболка. Сидели они на нём очень свободно, словно как бы и не касаясь его тела. Джинсы на нем были чёрные, очень чистые и даже казалось новые. Колени в джинсах были порваны, и я усмотрел в них его худые колени, острые как мне казалось. Улыбка не сходила с его лица во всё время нашего с ним разговора. Нельзя не отметить, что и волосы были у него очень аккуратно сложены и очень чистые, словно бы блестели. Мешков под глазами и лёгкой щетины не было. Словом, предо мной стоял уже, казалось бы, совсем другой Мин Юнги.       Я наконец смог налить дрожащей рукой себе немного водки в сок. Затем я положил всё на место и попробовал на вкус. Не было противного вкуса спирта, но и не удивительно, учитывая, что налил то я миллилитров двадцать на трёхсот миллилитровый стакан.       — А ты что пьёшь? — поинтересовался я.       — Сам попробуй, — сказал он мне и протянул стакан.       Я выпил и весь я чуть не подкосилось. Я страшно закашлялся и показалось мне, что все собравшиеся смотрят непременно в нашу сторону.       — Убойная штука правда?       — Что это такое, — возопил я, продолжая кашлять.       — Это весь алкоголь, что есть здесь. В чистом виде.       — Господи, сейчас слёзы потекут…       — Я думал они уже, — улыбнувшись посмотрел он на меня. — Я вот уже с самого прихода это намешал и смакую вот уже с час.       — Предпочту просто Screw Driver.       — Класс, тоже отвёртку обожаю, только ты налил водки от силы миллилитров сорок, а соотношение по классике должно быть: три части водки и семь частей апельсинового сока. Но хватит тут торчать, пойдём в ванну? — спросил он совершенно неожиданно, но так, будто это совершенно стандартная практика.       — А зачем?       — Там тихо, и к тому же мне ещё так с тобой захотелось поговорить. — После чего он взял меня под руку, словно мы подруги, которые знакомы уже шестьдесят лет. — Что за прикид? Мне кажется, именно из-за него мне так захотелось поболтать, понимаешь, когда человек одет определённым образом, с ним так и хочется болтать, и поговорить. Извини, если несу чушь.       — Вовсе нет, просто я…       — Давай, заходи.       Мы зашли. В ванне стояла лампа с фиолетовой подсветкой. Он уселся у ванны. А сама комната была уж каких-то чересчур огромных размеров.       — Не будешь садиться?       — Хорошо, — и я сел.       — Ну, как тебе тусовка? — спросил он после некоторой паузы. -Толкотня, крики и ругань, понимаю. Я тоже такое не выношу, но помогает социализироваться.       — А у тебя проблемы? Если хочешь говорить об этом, конечно.       — Можешь говорить о чём хочешь. А насчёт проблем, то возможно у меня социофобия. Не знаю, у нас тут мода приписывать себе как можно больше болезней, и как можно лучше, если это психические болезни. Я не такой, поверь, здоровым быть куда лучше. Ты вроде в хорошей форме?       — Да, просто балетом занимался, вошло в привычку держать себя в таком состоянии.       — А-а, — заключил он, допивая стакан. — Так ты только по учёбе? Нет других увлечений?       — Вроде нет.       — Э-э, слушай, мне кое-что совсем не нравится, — Он подошёл ко мне, — Давай, вставай.       Я встал, а он встал сзади меня.       — Смотрел Титаник? Ладно смотрел, я знаю. Подними руки, а я буду сзади. Сделай вздох, как можно более глубокий, во все лёгкие.       Он взял паузу.       — Теперь сделай выдох, как можно более сильный.       Я выдохнул.       — Ладно, для меня первого раза будет неплохо. Теперь, хочешь покричать?       — Зачем это?       — Чтобы полегчало, ты напряжён, очень сильно. Я ходил на вокал, и было там одно упражнение. Надо просто вообразить, что у тебя снежок в руке и кинуть его со всей силой, но не рукой, а голосом. Вот смотри.       Он неуклюже налепил воображаемый снежок и кинул его голосом. В этот момент его достаточно тихий голос приобрёл силу ракетного старта.       — Ну как тебе?       — Классно.       — Теперь твоя очередь.       Его горящие от изумления глаза так и говорили, что он в неизмеримом волнении. Этот взгляд его на меня, всё такой же улыбчивый, вселял надежду.       Мы вышли, зал уже стал каким-то чересчур душным. Я сел подле Тэхёна, который казалось вернулся из зазеркалья. Неожиданно мне показалось, что кто-то пристально обращает на себя внимание. Я обратился на тех, кто мог это внимание привлечь, и нашёл его. Тот был довольно спортивного телосложения парень, лет чуть побольше моих, волосы которого слегка закрывали его глаза, но которые всякий раз откидывались энергично назад, когда тот смеялся. А смеялся он очень громко и причём очень- таки заразительно, что я, будучи в каком-то подавленном состоянии ненароком мы засмеялся от его смеха. Когда я смотрел на него, он видимо почувствовал, что его как-то уж слишком точат взглядом и таки нашёл глазами своего наблюдателя. Я тут же отвёл он него свой взгляд, и теперь он начал смотреть на меня. Вскоре он подошёл и начал разговор.       — Привет, ты ведь тот из Филфака? — спросил меня парень.       — Да-а.       — У-у, — сказал парень, слегка промычав эту «у», — мне про тебя Тэхён рассказал. Ты же Пак Чи… Чи...       — Чимин.       — Точно.       — Видимо, я становлюсь местной знаменитостью, - не без иронии произнёс я.       — Похоже на то, — рассмеялся вдруг он. — Чон Хосок, зовут меня так! Пак Чимин, познакомься с Чон Хосоком, — заговорил он неожиданно про себя в третьем лице.       — Очень приятно.       — А-а, это ты, — произнёс Юнги, подходя к нам.       — Я, а кто же ещё? — произнёс Хосок ещё более раздвигая щёки, и обнажая свои зубы перед Юнги. Затем они обнялись.       — Неплохой выбор, парень, — сказал он Юнги. А тот по-дружески его толкнул, взглядом ему как бы говоря: «заткнись, можешь всё испортить».       Тут начали играть в одну игру. Это было на подобии игры в бутылочку: круг из нескольких людей, по средине бутылка. По кругу идут очередя, согласно которому тот, кто крутит бутылку, перед тем, как прокрутить загадывает желание. Если бутылку остановится на нём же, то он имеет право отказаться, только очередь идёт уже к другому.       Игра началась. Бутылка повернулась. Очередь была крутить Ким Хвансу, одному, как мне сообщили позже, из учеников Физико-Технического. Бутылка остановилась на Ю Мин Хвале, одном парне, факультета которого я не знал, но было понятно, что он они с Юнги знакомы и причём достаточно долго и близко.       — Ладно, вроде мы обещали начать с лёгкого, — изрёк Ким Хвансу. — Попрыгай на одной ноге десять раз.       — Только не грохнись с такого задания, — язвительно сказал Юнги.       — Я ещё не настолько пьян, Мин Юнги, — произнёс Мин Хваль, особо акцентируя на имени. Он выполнил задание, правда после чего он так выдохся, будто пробежал кругов шестьсот в стадионе. Пот градом лился с него.       Так всё кружилась бутылка. Один раз даже остановилась на мне. И меня попросили встать на руки, оперевшись спиной за стену. Я с легкостью проделал этот трюк. Правда заметил, что Юнги так и таращился на меня, а у меня ещё футболка чуть не до головы свесилась вниз, что было видно весь мой торс. Я бы мог сказать, что Юнги покраснел… Да, так и скажу, поскольку так и было. Но он продолжал делать упорно вид того, что ему всё это безразлично, но щёки его пылали всеми оттенками красного.       Все сидели уже достаточно разгорячённые, когда бутылка остановилась на Юнги, а очередь была Хосока. Те переглянулись, будто затеяв что-то грандиозное, будто один уже знал про другого и знал, что тот у себя затеял.       — Я хочу, чтобы ты поцеловал Чимина в засос на двадцать секунд, — сказал Хосок, после чего покатился по полу с самым сильным смехом, что живот пробивало так, что он не успевал дышать. Остальные тоже прибывали в каком-то особенном смущении или же были в достаточно       Я замялся. Наверняка лицо у меня было красным, как помидор. Выражение Мина ни коим образом не изменилось, будто мы делали это ранее, и сделать это снова для нас обоих не составляет никакого труда. Он даже не колыхнулся такого предложения, просто слегка придвинулся ко мне и посмотрел на меня так, будто мы сейчас закажем кофе, или так, будто мы сейчас читаем учебник по истории.Все вокруг зашумели, поднялся гул, что становилось жутко, будто мы с ним только вместе в этом мире. Наконец мы соприкоснулись, и всё другое разом затухло, всё стало каким-то ватным и пушистым, а во рту всё разливалось в карамели. Мне же показалось, что в действительности я оглох, что весь этот гул сейчас же прекратится и мои уши возьмёт ничего.       — Ладно, можете всё… — сказал кто-то.       — Мать твою, — продолжил кто-то. — Сколько уже прошло.       — Минута, наверное, — ответил кто-то вдалеке, в ужасном далеке, что доносилось мне эхом из тысяч километров.       Юнги схватил меня за щёки и наконец вылез из меня. Я может сидел тогда уже с совершенно мокрыми глазами, не помню; если бы я тогда оказался голый пред толпой своих знакомых, я бы и этого бы не заметил. Настолько поразило меня всё это действо с Мином.       Все замерли, будто ожидали чего-то. Они были словно зрители, ждущие дополнительных пояснений, или те, кто всегда остаётся досидеть титры, в ожидании сцены после них.       — Я щас вернусь, — сказал Юнги и быстренько вышел из круга, расплываясь в толкотне тусовки. Я же слегка придвинулся назад, пытаясь как бы удалиться из этого круга.       — Ну как ты? — спросил Тэхён, который как оказывается следил за всем действом у меня за спиной. От этого мне стало ещё более неловко. Я сгорал от стыда. — Если тебе станет легче: это выглядело обалденно, — сказал парень, засасывая изогнутую трубочку, торчавшую из его стакана.       — Мне надо выйти, — попытался я сказать Тэхёну, но вышло как-то слишком тихо.       — А?       — Надо выйти.       — Хорошо, — он поставил стакан. — Давай поднимайся.       Мы направились к выходу. Только сейчас я заметил насколько здесь всё-таки душно, насколько здесь всё-таки много народа. И меня искренне пугало, что большинство всё знают и даже видели, а те, кто не видел, уже явно узнали об этом из разговорчивых уст других присутствующих.       Наконец мы вышли. Но меня громом поразило во второй раз. Юнги как раз стоял у входа в дом и курил.       — Слушай, твоему другу понадобился воздух, не против надеюсь, если он посидит здесь и успокоится. Там было ужасно душно, сам понимаешь. — сказал Тэхён, усаживая меня на скамейку. После чего он очень быстро удалился обратно в дом.       — Слушай, извини, если я увлёкся…       — Я ни о чём не жалею, — отрезал Юнги. — Не переживай.       — Правда? — очень неловко, тоном неуверенной школьницы спросил я его повторно.       — Да, — сказал он и выдохнул из лёгких длинную струю дыма в сторону мрачной синевы темнеющего неба. — Мне, даже признаюсь, понравилось. Милые зубки.       — Господи, Боже, в которого я никогда не верил, — подумал я про себя.       — Как тебе тусовка? По-моему, и вправду душновато, хотя вот видишь на улице достаточно прохладно. Скоро снег небось пойдёт.       — Да, — ответил я сухо, не зная, что нужно в такой ситуации говорить. — Слушай, я никогда ещё так не пил. Так что, надеюсь ты не в обиде.       — Тебе не понравилось?       — Нет, но я не, в смысле я…       Он неожиданно взял мою руку в свои.       — Я не в обиде, какая тут обида? На тебя что ли?       — Я, я не про это, я…       — Я больше за тебя переживаю.       — Блядь… — вырвалось у меня как бы само собой.       — Что я слышу? Неужели я слышу от тебя такое. Думал ты такой весь из себя отличник и вообще ангел во плоти, оказывается то живой человек. Захотелось тебя ещё раз поцеловать. — сказал Юнги и затянулся ещё раз.       — Дай мне, — сказал я и попросил у него сигарету.       — Ты куришь?       — Нет, но сейчас мне это надо.       — Как скажешь.       Я взял сигарету в рот. Он тотчас наполнился мерзотным вкусом едкого табачного дыма. Я затянулся второй раз в жизни и тут же очень сильно закашлялся. Опять, по неумению своему, я взял слишком много и пред глазами всё на мгновение потемнело.       — Слишком много взял.       — Ага, - ответил я ему.       — Возьми немного и выдохни медленно.       Я так и сделал. После чего пошло всё легче, и меня уже со второго вдоха стало штырить.       — Мир становится ватным, не правда ли? — спросил Юнги.       — Да, всё такое воздушное.       — Только не перебарщивай, можешь и блевануть.       — Блин, а такое при каждом вдохе что ли происходит?       — Когда привыкаешь уже нет.       — Неплохая альтернатива алкоголю, только воняет безумно.       — Угу.        А далее всё как будто бы в тумане: кто-то с кем-то рассорился, и та, обиженная, с яростным хлопком двери покинула этот дом; кто-то пролил бутылку соджу прямо на кого-то другого, что тот выплеснул ему напиток в лицо; и все главное смеются и не могут остановиться. В некоторые моменты кажется, что смеются они непременно надо мной, иной раз от этого меня сковывал ужас. Ким Бо Ён как будто куда-то испарилась, испарился как будто бы и Тэхён, и только продолжительный смех Хосока, где-то в ужасном далеке отдавался колокольчиком в голове.       — Проводить меня хочешь? — спросил я его, но не зная, что предшествовало этому.       — Без этого никак, — отвечал Юнги.       Дорогу я тоже не помню, правда помню, что в какой-то момент мы держались за руки. Один раз мне казалось, что он поставил меня раком, но в тоже время мне показалось, что меня куда-то стошнило около дороги. Когда мы пришли к моему дому, мне стало неожиданно легче, а он прижался ближе и обнял меня.       — Не убивай чувства, если они настоящие.       Я долго ещё стоял, в то время как он обнимал меня. Ветер иной раз приносил запах приближающейся зимы, иной раз лёгкий запах алкоголя и духов.       — Совсем скоро первый снег. Пойдём под ним гулять? — спросил Юнги.       — Хорошо, — ответил я, слегка замявшись от его слов, еле стоя перед ним, пошатываясь.       — Спокойной ночи, сладких снов, — сказал он и растворился в ночной тиши.       Я зашёл домой.       — Не убивай чувства, — повторялось всё у меня в голове, пока я снимал с себя всю одежду. — Не убивай чувства, не убивай…       Эти его слова пробивали мне голову и не давали мне покоя. Поворотившись на кровати туда-сюда ещё примерно с полчаса, я наконец провалился в сон.       

Глава Четвёртая

      Прошло уже несколько месяцев. Снег уже лежал достаточно ощутимым слоем на земле. Пахло на улице приятно.       Мы условились встретиться, чтобы пойти погулять. Встреча была назначена на двенадцать часов. Вообще вышло всё очень странно. После того вечера прошло уже месяца три, и за это время я так успел привязаться к Мину, что кажется мне, что мне отлипнуть от него. На следующий будний день после того вечера, после занятий мы встретились, причём совершенно неожиданно на перекрёстке. Он посмотрел на меня с тёплой улыбкой, которая возникла на его холодном лице, когда он взглянул на меня. Мы дошли до моего дома, болтая даже не помню о чём, как ни в чём не бывало. И все, что странно, смотрели на меня так же, как и смотрели ранее. А мне казалось, что все тут же станут меня сторониться, но всё было как прежде. Дойдя до моего дома, я спросил не зайдёт ли он. Он согласился. О чём мы у меня разговаривали и что делали я уже не помню, но помню точно, что время пролетело очень быстро. У входа, когда он уже хотел выходить, я было полез обниматься, но неожиданно потянулся к его губам. Поцелуй продолжался минуту, после чего мы попрощались. На что же всё это было похоже? Думаю, что не смогу описать всё подробно, но всё же постараюсь. Как только наши губы соприкоснулись, мне показалось, что я провалился в него, целиком, всем, что у меня есть. Губы стали необъяснимой волной, растекающейся по берегам, а берегами были мои щёки. И совсем скоро волны прыгнули на щёки, и сами берега тоже стали волнами. Глаза у меня механически закрылись, словно так и должно было быть. В них засверкали фейерверки, а в ушах послышалась глухая тишина, но в которой, однако, был звук. Как же долго это всё играло у меня в голове, даже сейчас всё играет и прокручивается. Даже когда я вышел, даже когда увидел Юнги, стоящего у входа в мой дом, набивающего ногой какой-то ритм. Воскресный день выдался чудесный, словно бы из книги.       Близость его тела грела меня. Это странное ощущение того, что мы вдруг стали представлять одно целое, утешало и радовало меня. И вот когда мы просто шли или стояли у пешеходной дорожки, ожидая зелёного света, Юнги совершенно внезапно мог просто сказать:       — Эй, я люблю тебя.       Меня убивала эта его прямолинейность. Скажет это он, затем смотрит, улыбаясь на меня, а у меня сердце так и стучит, и слов никаких не могу подобрать. Наверняка был я тогда ужасно красный, а он смотрит на меня с лёгкой улыбкой. — Ну какой же ты милашка, — говорит и хватает меня за щеки. После чего хочу я закрыть лицо, а он сволочь держит мои руки изо всех сил и целует прямо в губы с громким чмоканием. И всё это на улице, от этого, наверное, я краснею в двойне.       — Может попробуем?       — Сегодня?       — Да, или, когда там тебе удобно будет.       — Просто думал, что мы подготовимся, чтобы прошло всё гладко.       Тогда мы стояли у небольшого обрыва, загороженного небольшим металлическим забором. Было тихо и никого не было. Он обхватил меня сзади и начал говорить.       — Ты боишься, я знаю, но давай преодолеем это вместе, — сказал он, держа меня за руку. — Знаю, что считаешь, что я ничего не боюсь, но это совсем не так. Поэтому, давай сделаем это вместе.       Мы зашли в магазин взяли несколько бутылок пиво и соджу. Мин довольно мило пообщался с кассиршей, будто хотел ей сказать, а равно и всему миру о том, что мы собираемся сделать этим вечером. Когда уже стало темно       — Ты какой-то нервный, — сказал он, когда мы вошли ко мне.       — Я просто боюсь, — сказал я, смотря куда-то вдаль.       — А я не просто боюсь, знаешь, как я боюсь?       Последовало молчание.       — Может тогда прямо сейчас выпьем? Это всегда помогает, — предложил он.       — Давай, — сказал я неуверенно.       Для храбрости я смешал пиво с соджу, ничем при этом не закусив. Как только я выпил эту смесь чуть ли не залпом, мне почему-то стало страшно, что меня может стошнить. Но всё прошло. Я резко встал со стула, сказав, что хочу в туалет и меня тут же начало шатать.       — Помочь может?       — Было бы прекрасно, — сказал я, хватаясь за него. — Я не так уж и пьян, на самом деле, у Бо Ён я был куда пьянее. Это ты вызвался помочь мне, а не я.       — Хорошо, хорошо, — сказал Юнги тихо и чмокнул меня в щёку.       Когда я вышел из туалета, меня перестало так шатать, но на смену этого пришла другая стадия опьянения, когда ты хочешь что-то делать. Делать, при том, что-то очень энергичное. Мы вошли в мою комнату, я включил ночник. Выбрал фиолетовый, ассоциируемый у меня с какой-нибудь романтикой. Я тут же повалился на кровать, а он сверху. Ещё минут пять мы целовались в одной одежде и тёрлись друг о друга через штаны. Почему-то я вспомнил первый раз, когда увидел его без футболки. Это было через некоторое время после той ночи. В университете проводили игру между двумя командами по баскетболу, лидером в одной из которых был Юнги. Играл факультет историков и физико-математиков — две самые сильные команды в нашем университете. Проводили эту игру, чтобы поддерживать какой-то там статус среди университетов, показывая, что дескать у нас спортивные студенты учатся. Честно Мин не был похож на лидера, да и вообще он был тихий, немногословный, ты и не подумаешь, что этот, самый маленький ростом, при том с фигурой совсем не спортивной, мог быть капитаном своей команды и лучшим её игроком. Тогда я наблюдал за его игрой сверху на трибуне. Он сказал своим что-то, когда они стояли все командой в кругу. Как и должно Юнги, он сказал всё тихо и немногословно, после чего они начали играть. Я честно ничего не смыслю в этой игре, но понял, что преимущество у команды Юнги только в том, что там есть Юнги. А может и нет, может у обеих команд уровень был одинаков, но вниманье моё было приковано только к нему. Он играл, казалось бы, спокойно, но при этом огнём горели его глаза. Когда закончили и его команда победила, все поспешили в раздевалку, чтобы поздравить их. Победила их команда всего на одно очко, но этого хватило, чтобы весь его факультет носил Юнги на руках. Я зашёл в раздевалку вместе с остальными и увидел Юнги, совершенно убитого и всего в поту. Мне бросилось в глаза его бледность и какая-то даже слабость в виде, которая никак не сочеталась с тем, что он вытворял на поле. Я запомнил его тело, очень меня тогда потрясшее, в то же время так манившее к себе какой-то своей необыкновенной простотой, к которой постоянно хотелось тянуться.       Под фиолетовым светом лицо его стало ещё более привлекательным, и стало наконец походить на какую-то картину. Он снял с себя футболку, его тело под этим огнём просияло художественным полотном, с нанесённой на неё персиковым оттенком, брошенным на холст с каким-то особенным теплом. Надо признать, он выглядел уже более здоровым, чем, когда я видел его тогда. Грудь его судорожно то поднималась, то опускалась. Живот ежесекундно то надувался, то становился плоским блином. Волосы его стали гореть жёлтым пламенем, с как будто нанесённым на них ярко-оранжевой краской. Он опустился ко мне ближе и прильнул к моим губам, а я обхватил его своими руками, чувствуя, что теперь он стал тёплым. Я обхватил его за шею, чтобы проверить в действительности ли он так боится. Да, пульс его так и бегал, как нежелающие умирать бегут от неминуемой гибели из-за природного явления. Он хватается за мою футболку, стягивая её с меня. В каком мире я сейчас? Всё не реально, ведь так? Я в одной постели с Юнги, кто-нибудь скажите, что я в музее смотрю на картину персикового дерева. Но никто меня не будит. Есть только Юнги, стоящий предо мной совсем уже голый. Стыда как бы уже нет, всё стало как-то ужасно жарко.       — Жарковато сегодня, не правда ли? — спросил он неожиданно.       — Не то слово! — изрёк я, даже сам не поняв этого, как бы совершенно механически.       Он был во мне, но никакой боли не было. Вся моя нижняя часть запульсировала в вибрации, в попытках унять которую, я мог кончить в любой момент. Большое поле, в которое приходят овечки. Не дай же им, чтобы их съел волк. Помоги им выжить, ты ведь действительно хороший пастух? Ты знаешь, что надо сделать, чтобы они остались в живых!       Он всё глубже, а волк всё догоняет моих овец, но в руках моих ружьё, из которого я ни разу не стрелял. Я целюсь, чтобы пробить пулей волку голову. Издаётся ужасно громкий выстрел и я, падая от того, как сильно по плечу ударило прикладом, заканчиваю то, что должен был сделать, и кажется я не промахнулся. Пожар потушен в волосах, овца спасены, я попал в него. И нет ничего сейчас, кроме Юнги; всё пустое, всё фальшиво, есть только он и я. Но и нас нет, есть только чувства, наши с ним чувства, друг к другу — остального нет. И слава Богу!       Всё уже было кончено. Мы вышли на балкон, обернувшись в одеяла. Юнги взял с собой сигареты.       — Порядок? — спросил он.       — У меня в комнате точно нет, — ухмыльнулся я, забирая с его пальцев сигарету.       — Нет, я серьёзно.       — Если так, то прекрасно.       — Просто первый раз всегда…       — Знаю, но мне понравилось. Как может не понравится с тобой?       С серьёзного его лица слетела эта серьёзность, на смену пришла лёгкая улыбка, которая так и грело всего меня.       — Это точно персиковое дерево? — спросил он.       — Вроде да.       — Как думаешь, сможем ли мы поесть с него персиков?       — Не знаю. Он выбрал неудачное место, правда?       — Да и всегда так: мы на всё способны, но окружение всегда как бы давит, не давая развиться этой способности. Грустно от этого, — он докурил. — Давай зайдём, уже холодно.       Утром мы вместе пошли в университет, и как хорошо, что после такой ночи я смог заснуть, и как же хорош, что мы не проспали.              

Глава Пятая

      Приближался уже новый год, который мы спланировали отпраздновать вместе с группой и с ещё несколькими ребятами из моего и других факультетов. На меня, как, впрочем, я полагаю, и на многих в это время нападает какая-то тоска. В детстве всё это приготовление к празднику, хлопоты с подарками и украшениями всегда вызывали интерес и какое-то по-своему не обыкновению волнение перед чудом. А сейчас всё это как-то уныло и празднеств особенных не хочется, а вроде же время волшебства. И вот в это странное время Тэхён позвал меня для одного очень важного дела, по его собственным же словам. ение о по своему необкновению волненеие одарками и украшениями всегдавызвалнги на руках. есть Юнги. ивные студенты Он сказал, что ему надо будет со мной встретиться, и я не отказал ему в такой просьбе, надо сказать, что он очень уж возбудил во мне интерес этим своим предложением.       День этот выдался достаточно тёплым для зимы. Мы условились встретиться у набережной. Я пришёл первый, но и Тэхён не опоздал. Мы обнялись при встрече, и он предложил пойти в магазин, купить там чего-нибудь. Выйдя мы уселись на скамейку, сказали все эти фразы, которые необходимо сказать при встрече, и только потом он начал говорить то, ради чего мы встретились.       — Прости, что соврал тебе, — начал неожиданно Тэхён.       — Когда это?       — В самом начале.       — В сентябре?       — Да.       — И что там такое произошло, что извиняешься сейчас?       — Просто заметил, что вы, вроде как, счастливы, и я… можно обращаться к тебе чуть полегче? — спросил он наконец, а он говорил с каким-то комом в горле и очень, как мне показалось, волновался. — Конечно, не знаю стоит ли мне говорить тебе сейчас, не уверен, что стоило начинать это всё вообще, но раз начал, почему бы не закончить? Просто, иногда я не умею держать язык за зубами, и теперь, может быть, стоило бы держать его действительно за зубами, но я всё же расскажу.       — Да в чём собственно причина? — спросил я наконец как-то уж слишком неудержимо, будто от меня хотят скрыть какой-то чересчур уж очевидный факт.       — В Юнги, — ответил он так, будто я и сам знал это.       — Ага…       — Так вот. Скажу прямо, в десятом классе у него диагностировали депрессию, после смерти одного человека. — проговорил он это ужасной скороговоркой и затем резко остановился.       Я помолчал в надежде, что он сам докончит что начал.       — И… в общем-то я боялся подпускать к нему кого-либо, поскольку уже был опыт, надо признать, неудачный. Да и к чему это я вообще? В общем суть моего разговора в том, что он я привёл и познакомил тебя с ним по его просьбе, — заключил он и как будто бы выдохся, ожидая моей реакции.       — И за это ты хотел бы извиниться?       Он быстро кивнул и отпил из своей бутылки.       — А-а, — сказал я и посмотрел в сторону. — Не вижу того, за что стоит извиняться. Наоборот хочу сказать спасибо, что повёл меня туда в тот день. — Тэхён казалось был на грани того, чтобы расплакаться горькими слезами, в котором бы смешивались благодарность и сожаление. И подумал над тем, что можно спросить и спросил. — Как давно вы знакомы?       — Мы, а-а, с первого класса.       — Ничего себе.       — Да, даже не верится.       Он здорово расстроился, даже ещё больше.       — Знаешь, — начал он после долгой паузы, — если б вы были друзья, то он бы рассказал тебе тогда всё. Но я думаю, что он из-за тебя же тебе этого не рассказывал. Просто, я знаю-то его вот уже лет двенадцать, и знаю какой у него характер. На первый взгляд он покажется холодным и даже, как модно сейчас говорить, токсичным, но он просто воспитан так, что не показывает своих эмоций и чувств. На самом деле просто не привык их показывать, но это ведь не значит, что он не испытывает их; более того, он более даже восприимчив к этому, чем ты (хотя я знаком с тобой вот только как полгода, но по моим же наблюдениям, я пришёл к такому умозаключению). Правда, насчёт тебя я всё-таки не был уверен: да и Юнги, несмотря на наши с ним знакомства более, чем в десять лет, всё равно скажу, что иногда ведёт он себя уж чересчур непредсказуемо. Всё-таки этот человек остался и остаётся для меня сплошной загадкой. И учитывая это, он мог выкатить всё тебе за раз, а мог и не рассказать ничего. Более того он прекрасный сочинитель, на ходу может придумать какую-нибудь историю, которая так поразит, что ты и не отличишь от реальности. Есть, однако, как я и сказал в нём такая черта, как чрезмерное внимание к своим чувствам, из-за чего он будет переживать очень сильно, даже если то его не касается. Я уверен в том, что он тебе показался грубым и холодным, но, однако ты почувствовал при этом какую-то особенную связь с ним. Он способен к себе расположить, так, что ты одновременно можешь, испытывая к нему неприязнь, чрезвычайным образом его любить. Хотя я думаю, что ты не испытываешь к нему ничего плохого.       У Тэхёна аж пересохло в горле. А я продолжал смотреть в никуда, слушая его. Наконец, я как будто вернулся из какого-то забытья и взял его за руку, чтобы ему стало как-нибудь полегче.       — Ладно, я хоть и знаю его давно, но что до его чувств — тут уж мне ничего не известно. Может быть, сват из меня паршивый, но тебя я как будто сразу понял, понял и хотел, как лучше для своего друга. Может я и себя обманываю, но в последнее время, до твоего появления, Юнги опять, как мне показалось, стал угасать и терять какую-то связь с этим миром. Может я и эгоист, может и он эгоист, что попросил найти для себя кого-нибудь, а я эгоист, что согласился и привёл тебя. И при том как быстро? — рассмеялся Ким каким-то неестественным нервическим смехом, он был готов к тому, чтобы заплакать, но каждый раз будто находил какую-то опору, за которую держался, чтоб не заплакать. — И может это неправильно, но я это сделал и мне как-то совестно. И дороже всего мне было бы услышать твои слова. Слова твои о том, что всё о чём я так распереживался — ерунда. Мне было бы приятней всего услышать именно это. Чтобы ты сказал, что любишь его искренне, что чувствуешь, что он чувствует к тебе тоже искренно, — он остановился снова. — Я очень хотел, чтоб он был счастлив и вот когда, как мне кажется, он счастлив, мне почему-то стало совестно за себя, что тебя может и обманом так свёл с ним.       Слёзы всё же несколько покатились с его глаз. Я вдохнул и выдохнул холодный предновогодний воздух и сказал:       — Я, я хочу сказать тебе только спасибо, что позвал меня к ним. Может ты и считаешь свой поступок ужасным, но тут я вижу только хорошее. Свести два сердца, да так, чтобы одно полюбило другое в ответ — это прекрасно. И, если тебе правда казалось, что он начал угасать, а я стал причиной того, что он продолжил гореть — это тоже прекрасно. И в твоих действиях нет ничего ужасного, за что стоило бы укорять себя. Наоборот, поступок твой -это поступок человека, который в действительности ценит и любит, который умеет переживать и поставить себя на чужое место. И ты молодец, что так сделал. И знай, что я счастлив с ним, счастлив, что не приходиться с ним носить фальшивые маски, скрывая своё настоящее лицо, счастлив, что с ним могу быть собой и не бояться своих минусов. И я очень надеюсь, что и он счастлив со мной.       Тэхён полез обниматься и долго ещё так сидел. Затем вернулся на своё место и спросил уже с некоторой радостью в голосе:       — Тэхён — молодец?       — Тэхён — молодец! — сказал я ему, после чего его лицо просияло улыбкой. Ему стало точно полегче, и он решил закончить свою речь.       — Он сказал мне ещё очень давно, что не стоит бояться своих чувств. И теперь хочу сказать это и тебе. Не бойся чувств, потому что чувства не обманывают, а сознание ещё как угодно может над тобой потешаться. Конечно, чувства могут затмить тебе взор, сбить тебя с пути, и более того, способны и вовсе тебя заставить испытывать то, чего ты и не должен, но они твои.И может он уже и говорил тебе, но не убивай чувства — это важно. И не стоит бояться. Бояться — это нормально, все мы боимся. Мы молоды и нам нормально бояться, нормально и чувствовать. Мы и должны чувствовать.       Я кивнул в ответ.       — Если не знаешь, что сказать, а я думаю, что ты хочешь что-то сказать, то знай, что тут и не стоит ничего говорить. Мне просто важно, что ты меня выслушал. Хотя это может и не настолько важно, но мне надо было тебе это сказать. Поставил почему-то перед собой такую странную цель, — он взял паузу. — Ну вот, цель выполнена, и я спокоен. Надеюсь, что мои слова не были для тебя пустым звуком и ты поймёшь именно меня так, как я бы этого хотел.                            

Глава Шестая. Эпилог

             Лето уже подходило к концу, август горел уже сентябрьским пламенем. Много уже дней прошло, даже слишком много, и я надеюсь, что я до сих пор являюсь причиной того, что Юнги продолжает гореть. Очень надеюсь.       Пляж отдавал простором, в нём было тихо и ничего, казалось бы, не беспокоило. Он был под некоторым наклоном, и сверху не было видно, что творилось снизу. Небо было усеяно звёздами то здесь, то там. На некоторые вещи приятней смотреть, если знаешь, что рядом человек, которого любишь. И дышать становится легче, лёгкие становятся полны этим чистым воздухом. Луна отражалась расплывчато на водной глади и с каждым разом то становилась больше, то внезапно становилась меньше. Где-то гудел гудок автомобилей, издалека издавались чьи-то крики, может кто-то и свистел, но издавалось всё это как будто из другого мира.       Удивительная вещь. Я только сейчас заметил это небо, какое оно звёздное, что такого как будто бы никогда не было. Разве оно всегда вот так висело над нами, разве всегда было таким таинственно-манящим, разве всегда было таким глубоким, что можно провалиться в него. А стоит только поднял глаза вверх и забыться от всего мирского, как тотчас выходит что-то красивое. Всё всего лишь от природы, а мы всё это хотим уничтожить. Зачем спрашивается нам всё это, если мы и тем, что дано нам просто, скажем бесплатно, не можем насладиться. Все как-то хмуро смотрят в экраны, забывая, что таится совсем рядом, стоит только поднять глаза чуть вверх.       — А небо сегодня такое звёздное, — сказал Юнги.       — Кончай, слишком это избито и клишированно.       — Но забавно, признай это.       — Угу.       На губах какая-то влажность и холод от такого взгляда в глубину. Всё это до боли напоминало Юнги: совсем его не разглядеть в повседневности, он просто как бы не есть, но стоит приглядеться, внимательно приглядеться, что становится ясно, что он есть. Так и смотришь на небо и всё оно такое глубокое, как и когда смотришь в глаза Юнги. Ничего он не говорит, а ты читаешь целый мир в его глазах.       Всё как-то случайно, но в тоже время так магически сошлось. Я с Мин Юнги, человеком, который меня любит, и которого я сам люблю, сижу в обнимку на пляже. Всё так и случилось. Глубоким летом, ближе к осени, мы вместе с ним сидели и встречали рассвет.