без тебя я тону в этом море

Дима влип. Абсолютно и бесповоротно, влюбился в Грома, вцепился так, что клешнями не оттащишь. Дима влюблён словно школьник, а Игорю, кажется, не до этого. Игорю, кажется, вообще не до Димы, он его за напарника то толком не считает, что уж там о чувствах. Игорь, вроде как, все же воспринимает его как друга, или, хотя бы, хорошего знакомого — время с ним проводит, на крыше с ним и с Юлей собирается, пиво пьёт да футбол смотрит, нет-нет шутку сказанёт, посмеётся. А Дима думает, что, быть может, его чувства взаимны. Понять пытается, что же Гром к нему чувствует, да разобраться не может — последний то грозно исподлобья взглядом злым сверкнёт, когда Дубин снова про напарников заикнётся, то тащит его по городу погулять, мозги проветрить. В первую их встречу он вцепился в Диму хмурым взглядом, оглядел с ног до головы, всунул в руки папку с делом о пропаже холодильников и отправил на все четыре стороны, потому что «Я работаю один». С Прокопенко потом воевал, настаивая на том, что напарник ему и даром не сдался, учитывая ещё и то, что это стажёр совсем, и таскаться за ним как мамашка он не собирается. Фёдор Иваныч его пинками из кабинета выгонял, напоследок по головке потрепал и сказал, чтобы не выпендривался, да поговаривал «Бог терпел и нам велел». На Дубина Игорь нечитаемым взглядом поглядывал, глаза закатывал, когда тот лишние вопросы задавал или болтал без умолку, хмурился постоянно, да и вообще никакого желания с ним контактировать не имел. А потом оттаял, вроде, немного. Узнать что-либо о мужчине очень сложно. Сам почти ничего не рассказывает, кроме незначительных моментов с учебы или детства, Прокопенко молчит, мол, сам расскажет, когда время придёт, Юля руками разводит, и Дима теряется, об объекте воздыхания не зная буквально ничего. Ни того, как жил Игорь до появления самого Димы в отделе, ни того, есть ли у него девушка, или, может быть, парень, про ориентацию и более подробные аспекты его жизни и говорить нечего. У Димы надежда появляется, когда он признаётся ему в том, что гей. Когда Игорь, коротко кивая, говорит о том, что он тоже. У охуевшего Димы сердце как дикое в рёбра долбиться начинает, у Димы в головушке созревает твёрдое решение от Игоря добиться взаимности. Он Грому кофе приносит каждое утро, шаву покупает и прямо домой приносит чуть ли не каждый день, до работы провожает, отчеты составлять помогает, чтобы Гром допоздна не задерживался. В простое «Игорь» нежности вкладывает дохуя, взглядом влюблённым смотрит, улыбается светло, стоит мужчину увидеть. Дубин за каждым движением его следит, хрипловатый голос слушает, в каждое слово вникает, в серые глаза смотрит с добротой и преданностью, с восхищением. Диме Гром во снах снится, любит он его, блять, до скрежета, к Юльке даже ревнует, а потом головой из-за этого об стенку биться хочет. В глазах темнеет, когда видит новеньких девчушек в отделе, чуть ли не повисших на Игоре, карандаш в пальцах сжимает. Дима хочет, чтобы Игорь его в ответ любил, чтобы просыпался рядом с ним каждое утро, поцелуями одаривал. Чтобы волосы на голове лохматил, обнимал, смеялся. Чтобы обратил на него наконец внимание, и полюбил по-настоящему. Ведь Дима тот, кто ему нужен. По крайней мере, так думает он сам — задницу прикроет перед Прокопенко, поможет, подскажет, нежностью окутает, утешит и завтрак приготовит. Да хоть весь Питер к ногам его кинет, даже если это жизни будет стоить. Все мысли Димы о Игоре. Отвязаться от них не может, из головы мужчина не вылазит — хоть ссаными тряпками гони. Не хочет он думать о нем. Не хочет, заебался, вот только даже уснуть без него сложно, увидеть хочется. Дима его и в кино зовёт, и в гости пивка бахнуть, и в парк, и куда только не зовёт. Игорь улыбается, соглашается, и от улыбки этой у Димы сердце трепещет. Вот только взгляд всегда цепляется на кольцо, которое Игорь носит на среднем пальце. Обычное вроде, черное с титановыми полосами по бокам. Обычное. Было бы обычным, если бы Гром его постоянно на пальце не крутил, смотрел на него как-то по-особенному — с тоской и нежностью, а когда на секунду терял из виду, сняв с руки и отложив на стол, ворошил все бумаги, успокаиваясь только когда кольцо уже в ладони сжимал. Почему оно так важно для Игоря Дима не знал, а откуда оно, или, возможно, от кого старался не думать. Слишком быстро накатывала ревность, поэтому Дубин успокаивал себя мыслью, что кольцо досталось от той же матери или отца. А Игорь не слепой. Он все видит: и взгляды, на него обращённые, и то, как Димка слова путает, когда с ним разговаривает, запинается, и интерес его вовсе не дружеский тоже видит. Вот только не нужно ему это. Дима ему не нужен. Ему никто, кроме заносчивого и горделивого майора наркоконтроля из Москвы, не нужен. Хазин, а позже «Петенька», появился в жизни Игоря более, чем неожиданно. Одним своим взглядом и гаденьким оскалом навёл в жизни питерского мента такой беспорядок, что хуй разберёшься. В участок ворвался, хмурый, помятый и недовольный, бежевое пальто поправляя. Окинул всех присутствующих незаинтересованным взглядом, и на несколько секунд зацепился за смотрящего на него Игоря. Ухмыльнулся и прошёл мимо в кабинет Фёдора Ивановича. А весь отдел застыл, непонимающе пялясь на дверь начальника. Хазин вывалился от Прокопенко через час с лишним, если не больше, с висящим на предплечье пальто и разминая затёкшую шею. Он хмурился, хрустя суставами, словно столетний дед, и, не заметив на своём пути стола Цветкова, на который Гром облокотился руками и бегло прочитывал отчёт, впечатался пахом ровно тому в задницу. Игорь замер, как и Цветков, а до уставшего Хазина слишком долго доходило то, что произошло. Но вскоре он опомнился и с довольной улыбочкой произнёс: — Вот и познакомились, — он слегка отодвинулся, смотря на развернувшегося Грома. — Пётр Хазин. Игорь смотрел на Петю тупым взглядом и медленно закипал. А после замечания Хазина про «зачетная жопа, дядь» Гром чуть чуть не влепил в и без того, судя по всему, много повидавший нос Петра. У Кости, Ксюши, замершей с кружкой кофе в руке около его стола, и остальных присутствующих глаза на лоб лезли. Они инстинктивно сжались, зная, что вот-вот Игорь начнёт греметь и хуесоситься с абсолютно невозмутимым Хазиным, а где-то в углу кто-то из ребят, кажется, слишком громко, учитывая звенящую в ушах тишину, но так верно, сказал «Пиздец». Петя, казалось, вообще был далёк от адекватного поведения. Орал хриплым голосом на своих «бестолковых еблоидов» матом так, что было слышно в убойном, шпынял и их, и ребят из игорева отдела, отвешивая всем такие подзатыльники, что в стенку улететь проблем никаких не было, рычал на всех, кто посмотрит косо, на что-то не то вякнувших задержанных нагонял страху спокойным, низким тоном, играющими в глазах чертями и тихо, внятно спрашивая «Ты, блять, знаешь кто я такой?», да и вообще устав нарушал похлеще Игоря, с которым тоже хуярился в словесных перепалках не на жизнь, а на смерть. И которого же потом оттрахал в своём кабинете. Петя Игорю не нравился из-за своего гонора и выебистости. Игорь Пете — за то, что пиздел на него слишком много. Но обоих друг к другу тянуло. Игоря Хазин успел заебать, и в прямом и в переносном смысле, за всего полгода, которые он находился в Питере. Все доебывался своим «Дядь, пошли на свиданку, шавой угощу». Заваливался в кресло рядом и начинал пиздеть обо всякой хуйне, да анекдотики травить, пока добрый был. А потом Игоря до ручки решил довести и Прокопенко, поставивший Хазина и Грома работать напарниками, мол, «собачитесь много, на пользу вам пойдет». И подкаты Хазина удвоились, ровно так же, как и его улыбочки, подмигивания, ибо теперь он не торчал большую часть времени у себя в отделе, доводя запуганных подопечных до психических травм. Шутки шутками, да вот собачились и правда много. То из-за того, что «Хватит под ногами мешаться, хуепуполо», то из-за дерзкого и явно не доброжелательного «А не прихуел ли ты, дядь? Ещё будешь учить меня работать, или я че не понял?», то из-за другой всякой хероборы, будь то слишком заносчивый и агрессивный Хазин по утрам, или Игорь, которого до белого каления доводили постоянные выходки Москвича и он сам. В один чудесный день все же сцепились прямо в участке, разозлив друг друга взаимными подъебками с самого утра, а потом сидели — два мента, два весёлых друга — с разукрашенными мордами в кабинете у Прокопенко. С тем делом они расправились быстро, одновременно узнавая друг о друге все больше. Игорь понял тогда, что Петя вовсе не такой, каким хочет казаться. По крайней мере, ему он открылся с другой стороны. Напарниками они так и остались. А потом они сошлись. Потом было нежное хазинское «Игорек, Игореш, кис», все такое же насмешливое, но тёплое «дядь». Потом были все такие же перепалки на работе, когда Фёдор Иваныч, у которого, казалось, терпение и психика от этих двоих к ебеням улетит, чуть не хрипел: — Хазина и Грома ко мне, — останавливался у себя на балкончике и разворачивался спиной к двери, осматривая опешивших ребят. — Хазина и Грома ко мне! А все потому, что Петя бешеный, а Игорь будто родственную душу нашёл. В попытках задержать каких-то наркош и отморозков, на случайно попавшихся под руку грузовиках за ними по дорогам рассекая, городское и полицейское имущество превращали в месиво — не специально, конечно, Фёдор Иваныч —, в общем-то лезли в самое пекло без поддержки, два брата акробата, чтоб их… Выходили из кабинета хмурые, на друг друга недовольно поглядывая и расходились, но через полчаса снова вертелись рядом друг с другом и бумаги разбирали, смеясь тихонько. К Игорю на хату Петя перебрался быстро. В один миг заполнил пустое и тоскливое пространство своими вещами и самим собой. Наполнил жизнь Игоря счастьем и светом. Каждое утро Гром просыпался в объятиях Хазина, мирно сопевшего ему в спину и держащего руку поперёк игорева живота. Он улыбался, щурясь от света, мягко целуя спину и прикусывая загривок мужчины. Игорь посмеивался, когда Петя устраивался сзади, волосами щекоча шею и поглаживая руками талию с бёдрами. Осторожно входил, упиваясь тихими стонами Игоря, двигался аккуратно, медленно, иногда набирая скорость и доводя обоих до разрядки. Завтракали вместе, на работу ехали вместе, вместе к Прокопенко ходили, который их отношения воспринял с отцовской радостью, пельмени лепить, вместе шаву ели и сидели на той самой крыше в приятной тишине. Игорь Петю после его ночных кошмаров успокаивал, нежно прикасаясь к щекам и скулам, обнимая, в глубокие шоколадные глаза заглядывая, говоря будто «Я здесь, Петенька, ну чего ты», Петя Игоря — после срывов из-за большой нагрузки на работе. Волновались друг за друга жутко, в участок влетали чуть ли не с ноги двери вышибая, а потом орали на друг друга — Петя излюбленное «Ты совсем охуел, дядь!? Какого хуя!?», а Гром — «Обалдел чтоли, Хазин!? Ещё одна такая выходка и я тебя закопаю к хуям!». Обнимались потом долго. Петя беспокойно к себе мужчину прижимал, по спине водя руками и успокаивая, а Игорь за шею цеплялся и носом утыкался куда-то в плечо, одну руку в взлохмаченные волосы зарывая. Любили друг друга до беспамятства. Оба сначала боялись. Петя — потому что боялся сделать больно, боялся все просрать. Игорь — потому что думал, что не заслуживает. Без ссор не обходилось. Они кричали друг на друга, Петя уходил. Но через два часа возвращался и сидел под дверью, тихим шепотом извиняясь. Игорь прощал. Они всегда друг друга прощали. Были у них и скандалы, и применения и спокойные вечера перед теликом и те самые моменты, когда на задании один чуть не схватывал пулю. И все это давало им почувствовать себя живыми. Давало понять, что эмоции, которые они испытывают, настоящие и самые искренние. Петя подарил ему кольцо через год, в день их знакомства. Игорь Пете — почти такое же. С Юлей познакомились на задании, когда оба, злые как псины, одного за другим торчков выводили из богом забытого клуба, а Пчелкина, как настоящий независимый журналист, приехала в поисках сюжета для видео про питерских наркош. Почему ей было это интересно — не понятно. Но, возможно, из-за слухов о новом наркотике, которые ходили и по городу и среди полиции, сбивая майора наркоконтроля, а то есть самого Хазина, с панталыки. Петя тогда с ней поцапался, ибо «Рыбка моя, какого хуя ты работать мешаешь, родная?», телефон ее быстрым полетом в стенку отправил, а Игорю разнимать пришлось. На том и закорешились, а Петя на следующий же день принёс Юльке новый телефон. На дачу к дяде Феде и тете Лене ездили, иногда даже с Пчелкиной. Хазин все с Фёдором Иванычем спорил, да вместе с ним же самогончик прибухивал чуть ли не до четырёх утра, пока Игорь тете Лене помогал на кухне. А когда на даче зимой ошивались — тот же Хазин лопатой снег расчищал, фыркая от летящих в лицо снежинок под весёлый смех начальника и Игоря. Юлька их вытаскивала на каток, чтобы дома не сидели и не искали себе на голову лишних проблем по работе. Фигуристы из двух заебавшихся майоров как из них же адекватные люди, то есть, никакие. Падают друг на друга, руками размахивая, Петя матерится, пока чёлка на глаза падает, Игорь хохочет над ним и сразу же поскальзывается, а Юля, спокойно рассекающая на льду между ними, смеется, помогая встать. Они стали семьей. Семьей, которой у Пети не было никогда. Семьей, которой так не хватало Игорю. Настоящей семьей, которая существует не ради одной только «галочки», не ради авторитета среди коллег, как это было у отца Пети. Настоящая, любящая семья. Дом, в котором тебя всегда ждут. Они прожили шесть лет. А потом Петя уехал в Москву по вызову отца в командировку. Писал и звонил каждый день, говорил, что ещё пару дней и домой вернётся. Писал, как скучает, писал «Кис, ты только там делов не натвори, пока меня нет, знаю я тебя», и Игорь чувствовал всю теплоту, которую Петя в эти слова вкладывал. Через два дня написал, что задержится, на сколько не знает. Он все так же отвечал на игоревы сообщения, но как-то не так. По-другому. Игорь думал, что он просто устал. Скучал сильно, ждал его возвращения, писал, звонил. Отвечать то отвечали. Но звонки не брали. Через три месяца его подрывает звонок в три ночи. Фёдор Иваныч беспокойными голосом, почти срываясь, говорит в трубку, что Петю мертвого в Москве нашли. У Игоря в глазах мутнеет, руки дрожат и каша в голове образуется. Он встать пытается, вмиг пересохшим горлом выдавливает из себя жалкое, неверующее «как…». Не может такого быть. Юля приезжает на утро, к себе его прижимает и по спине гладит, успокаивает, пока ее плечо намокает от горячих слез, и плачет сама. Последующая неделя проходит в тумане. Опознание, похороны, заведённая уголовка. Игорь не верит. Не хочет верить. Не может. По квартире скитается, мысли в порядок пытаясь привести. Три месяца ему писал уебок, убивший Петю. Три месяца Игорь ждал возвращения своего Петеньки. Три месяца Петеньки уже в живых не было. Гром кричал до хрипоты, крушил квартиру и на заданиях срывался. У Игоря дыра в сердце и пожирающая тьма в голове, у Игоря горячие слёзы на щеках и ободранные о стену костяшки. У Игоря в квартире от Пети бежевое пальто, его одеколон и вещи. У Игоря от Пети шесть лет счастья, растоптанные грязной подошвой Горюнова. У Игоря в телефоне много фото с Петей, где они в отпуске, зимой в центре Питера или с сигаретами в зубах стоят на крыльце подъезда. Где они прижимаются друг к другу щеками, ярко улыбаясь, растрёпанные после сна на залитой солнцем кухне. Где они строят смешные лица, оба после душа с мокрыми волосами или с зубными щетками во рту. У Игоря в телефоне столько же видео, которые загружаются мгновенно и погружают мужчину туда, где он был счастлив. «— Игореш, как погодка? Игорь закутывается в шарф красным от мороза носом, и подглядывает на Петю, держащего телефон в руках и снимающего Грома. — Как на Мальдивах, — мужчина бурчит, и, наступив на участок льда, который не посыпали песком, падает, размахивая руками. Петя гогочет, чуть ли не истерически, а Игорь смотрит на него хмуро и губы поджимает. — Ну ты и лошпед, кис, — Хазин пытается проговорить слова сквозь смех, и подходит ближе. — Даже я ещё ни разу не упа… Петя заваливается рядом, шипит и матерится, одновременно пополняя словарный запас Игоря могучим русским языком. Гром, хихикая, забирает у него телефон и снимает раскрасневшегося Петю, у которого волосы ещё больше взлохматились. А после ему на макушку падает охапка снега с фонарного столба. В этот раз смеётся Игорь. Звонко и заливисто». «Игорь ржёт. Петя стоит в дверном проеме из ванны с мокрыми волосами, торчащими в разные стороны, с перекинутым через плечо полотенцем, поправляет боксеры и улыбается. И уверен Игорь, что ничего хорошего эта улыбочка не предвещает. — Допрыгался, Гром, — Петя подрывается с места, и заваливается с все ещё смеющимся Игорем на диван. — Петь, ты на ежа похож, — Игорь давится смехом, отчего камера чуть подрагивает. Хазин смотрит на него влюблённым взглядом, нависая сверху, и улыбается. По-родному так. Игорь смеётся ещё громче, когда Петя лезет к нему целоваться. — Бля, мокро же, — Гром все же обнимает уткнувшегося в шею Петю и переворачивает телефон в руке, чтобы снимать их самих. — Мой личный ёж. Из леса притащил. Игорь поджимает губы и кивает головой, подтверждая свои же слова, и когда он слышит ворчания Хазина его накатывает новой волной смеха, а рука зарывается в мокрые петины волосы». «— Вкусно, Игореш? — Петя садится за столом напротив Грома. Лицо мужчины мягко покрывают утренние солнечные лучи, а серые глаза слишком красиво светятся, смешиваясь с золотым. Игорь поднимает взгляд на Хазина, который сидит в одних серых штанах, и улыбается. — Вкусно, вкусно, — он осматривает улыбающегося Петю и возвращает взгляд к тарелке с завтраком. — Правильно, а все потому что Пётр Юрич готовил, — голос Пети за кадром наполнен самодовольными и насмешливыми нотками. — И то верно, — Игорь снова мягко улыбается, тянет руку к Петиным волосам и лохматит их, отчего ракурс немного сбивается и уходит влево. — Не стоит благодарности, — он усмехается. — Можно просто минет. Хазин громко смеётся, когда Игорь, выгнув бровь, переводит на него взгляд, мол «Че за хуйню несёшь, болезный?», но все же приподнимает уголок губ. — Так уж и быть, — Гром наигранно вздыхает и следом улыбается, поднимаясь со стула и подхватывая тарелку, чтобы положить ее в раковину. — Идём, Петь, на работу опоздаем и получим пизды от Прокопенко. Игорь проходит мимо, напоследок сверкнув на камеру весёлым взглядом. — Иду, дядь, иду». Игорь улыбается тоскливо, но губы ломаются, а из глаз вырываются слёзы. Горячие и ненавистные. Он рукой лицо прикрывает, головой ложится на подлокотник дивана и сглатывает ком в горле. Игорю хочется, чтобы он проснулся, чтобы все это оказалось сном, и вот Петя уже по спине ведёт ладонью, тянет на себя за затылок и обнимает. Вот только он уже пытался проснуться. Не получилось. Гром снова на работе задерживается. Домой не хочется. Дома теперь никто не ждёт. Пустая и темная квартира встречает сквозняком, темнотой и давящей тишиной. Нет больше матерящегося в телефон Хазина, которому позвонил криворукий стажёр. Нет его громкого смеха от своих же анекдотов, нет его хриплого шепота на ухо, нет его тепла. Пети нет. Забавно, что квартира воплощает то, что чувствует Игорь. И правда — забавно. Мужчина заваливается на кровать, подтягивает петину подушку к груди и включает телефон. Слушает в сотый раз все голосовые Хазина: где он что-то возбужденно рассказывает после рейда, а на заднем фоне визжат сирены полицейских машин и слышатся голоса задержанных вместе с причитаниями ментов, где хуесосит своих безалаберных балбесов из наркоконтроля на чем свет стоит. Где явно уставший и чуть ли не на ходу засыпающий Хазин тихим голосом говорит «Я скучаю, кис, скоро дома буду». Игорь, кажется, не справляется. У Прокопенко вечером плачет, выговаривается, говорит как Петю любит, курит как паровоз, на крышу пытается забыть дорогу и на ларёк с шавой старается не смотреть. Его тошнит. Чувствует, что тонет. Вот только спасти его никто не может. На работе весь отдел молчит, ребята смотрят на него с жалостью, тревожить лишний раз не хотят. Он по уши грязнет в бумагах, на выездах торчит, кажется, постоянно и с Юлей встречается в конце недели. Она улыбается грустно, обнимает его за плечи и в квартиру заводит. Игорь ходит к Пете каждую пятницу после работы. Рассказывает, как неделя прошла и приносит любимые петины цветы, хотя, казалось бы, такие как Хазин цветы ненавидят. Но Петя любил, миленькими считал. Кактусы особенно. А Гром дальше жил. Пытался. Игнорировал липкое чувство в груди, улыбался и пытался. Сквозь слёзы пытался, сквозь режущее одиночество и тоску пытался. Пытался пробраться сквозь склизкую, вязкую темноту в душе, и впустить наконец в свою жизнь хоть немного света. Петя этого хотел бы. За два года, вроде, немного получается.

***

— Привет, Петь, как ты? — Игорь осторожно проводит рукой по холодной плите, откуда на него смотрит фотография Хазина. Сделанная самим Громом. — Я вот хорошо, вроде. С Юлей сегодня виделся. Снова выпрашивала у меня материалы для видео, — тихая усмешка и взгляд поднимается к небу. — На нас с Димой дядь Федя новое дело повесил. Помнишь Диму? Я про него рассказывал. Он бы тебе вряд ли понравился. Приставучий и наивный. Бегает за мной хвостиком, после Чумного ещё отойти не может, наверное. После этого болванчика с клювом столько бумаг навалилось, ещё и по городу все это дерьмо разгребать, чтоб его…. Уже вторую неделю всем отделом пашем, да справиться не можем никак, — Игорь вздыхает, слегка хмурясь. — Кто ж знал, что последователи этого долбаеба пернатого окажутся проблематичнее, чем он сам, — мужчина фыркает, лохмача волосы. — Знаешь, Петь, мне тебя не хватает… Смаргивает выступившую на глазах влагу. — Мне тебя так, сука, не хватает, ты бы знал. Твоих криков на работе не хватает, шуток твоих дурацких. Но… мне уже лучше? Хотя кому я вру, блять… Не могу я без тебя, задыхаюсь, понимаешь? Хочется, чтобы меня уже грохнули поскорее. К тебе хочется, Петь. Я бы и сам, но… Ты это не одобришь, я знаю. Ругаться будешь… — ветер мягко проходится по траве и приподнимает край куртки. — Хороший мой… Два года прошло, а меня все ещё не отпустит, — теребит хазинское кольцо, которое теперь на цепочке на груди носит. У самого сердца. — Ладно… Засиделся я с тобой, Петь, — он в последний раз проводит по плите рукой. — Я тебя люблю, родной. Шепотом, не слышно почти. Из глаз уже слёзы текут, и он улыбается, смотря на фотографию Хазина. Поднимается на ноги, разминая затёкшие мышцы, кидает последний взгляд на надгробие и тихо говорит: «Через неделю свидимся, Петь». Квартира все так же встречает тишиной. Но в ней стало светлее.

***

Дима готов. Он уверенным шагом идёт к Игорю, в голове прокручивая возможные признания. Сердце стучит, руки дрожат, хотя он ещё даже не пришёл к нужному дому. Он уверен, что все получится. Наверное. Дубин взлетает по ступенькам, останавливаясь у нужной двери. Он шумно дышит, щеки горят красным, а в голове каша. Присаживается на ступеньку и несколько минут тупо пялится в дверь. Уверен ли он в том, что делает? Вряд ли. Сейчас он, может быть, увидит Игоря в последний раз. Может быть, они останутся друзьями. Или станут парой. Дима ещё несколько секунд сидит на ступеньке, руками ворошит волосы и выдыхает, поднимаясь. Стучит пару раз в дверь. Игорь открывает. Он в обычной домашней одежде, смотрит немного устало, но удивлённо, выгибая бровь. — Ты чего тут, Дим, — спокойным тоном, от которого у Дубина в груди тепло. — Поздно уже. — Слушай, Игорь, я тут… сказать хотел… — Дима смотрит на Грома широко распахнутыми глазами, чувствует, как к щекам подливает краска и опускает голову, пряча взгляд в пол. — Я сказать хотел, что… Я не вовремя наверное, да? И вообще, кажется, зря пришёл… Но Игорь ты… Ты замечательный, знаешь? Я такой придурок, Горь, влюбился в тебя как девчонка и ничего с этим поделать не могу, понимаешь? Тянет меня к тебя, Игореш. И я… Ну, то есть, может… Дима поднимает горящие глаза и натыкается на тёплый, но грустный взгляд Грома. У него, кажется, слёзы блестят, да вот только он их быстро рукавом кофты подтирает. И улыбается так светло, как старшие браться обычно улыбаются младшим. Рука Грома тянется к мягким волосам Дубина и слегка их трепет. — Прости, Дим, — Игорь все так же улыбается, плечом опираясь о дверной косяк. — Я свою любовь давно уже встретил. Петя зовут. Дима шокирован, но сохраняет вид и, улыбнувшись Игорю, извинился за то, что потревожил, пожелал спокойной ночи, сказал, что увидятся на работе и ушёл, из последних сил сдерживая слезы. В груди что-то оборвалось, сердце заныло, в ушах звенело, а воздуха стало не хватать. Он идёт к Юле, стоит на пороге и глотает слёзы, пока его не заводят в квартиру и не усаживают на диван. Дима рассказывает все, что случилось, а Пчелкина смотрит на него грустно, по плечу поглаживает, пока Дубин выговаривается, вытирая слёзы. А потом резко поднимает на неё взгляд. — Юль, — Дима шмыгает, хмурясь. — Расскажи мне. — Дим… — Юля вздыхает. Не хочет она рассказывать. Игорь сам должен решать, когда открыться Диме. Все, что было между этими двумя — слишком личное, слишком интимное. Пусть она и была частью их небольшой семьи — рассказывать что-то не могла. Всегда считала, что о таком говорить должны они сами. — Юль, пожалуйста… Пчелкина лишь мотает головой, отворачиваясь, встаёт и идёт на кухню заваривать чай, оставляя потерянного Диму на диване. Он старается делать вид, что ничего не случилось, когда встречается с Игорем утром. Но обиду, ревность и разбитое сердце скрыть полностью не выходит. Он тоскует, как брошенный пёс, смотрит на напарника с надеждой и пытается забыться в работе. Через неделю Игорь рассказывает о Пете. Обо всем рассказывает, слишком личное скрывая. Дима слушает внимательно, наблюдает за изменением эмоций на лице Грома, который выглядит счастливым, когда рассказывает о Хазине. Он светится, его голос наполнен нежностью, но когда он переходит на моменты двухлетней давности — мрачнеет, речь становится тихой, а в глазах накапливаются слёзы. Но в конце он улыбается, поворачивается к Диме, ещё раз извиняется за то, что не может чувствовать к нему то же, что и Дубин к нему. Дима улыбается в ответ, говоря, что он не виноват. Дима вспоминает, что где-то слышал фамилию Пети. Дима понимает, что Игорь и правда свою любовь уже встретил. А сам Гром после ухода стажёра открывает диалог с Хазиным. Находит последнее его сообщение, которое он написал перед смертью, не обращая внимания на бесконечные удары Ильи и окровавленными пальцами быстро попадая по нужным буквам. Из четырех слов состоящее, тоскливое и бесконечно нежное: «Я люблю тебя, Горь.»