Отчего гублю тебя?

«Поссорились? И дуешься ещё? Твой выбор! Только мой тебе совет: Когда ты на кого-то держишь зло, Представь, что человека больше нет… Что он исчез. Не будет никогда Как прежде видеть, чувствовать, дышать… Он больше не услышит те слова, Которые ты так хотел сказать. И будет всё равно, кто виноват: Ничтожной станет ссора в этот час! «Прости» на ветер сотни раз подряд… Ну, что же ты? Не лучше ли сейчас? Нам нужно научиться просто жить. Жить без желания всё вновь начать сначала. А, знаешь, чтобы искренне любить Так много времени и так ничтожно мало! Обиду держишь? Дуешься ещё? Твой выбор! Только мой тебе совет: Когда ты на любимых держишь зло, Представь, что их на свете больше нет…»

Огромные синие глаза с животным страхом глядели на окровавленный помост. В тонких, ободранных до мяса в попытках разбить холодный камень темницы, ладонях дрожал огарок свечки. Горячий воск все капал и капал. Капал и капал. Капал, обжигая тонкую кожу запястий. «А ведь я эти ручки целовал. Каждый пальчик лобызал. А как красиво блестели на них подаренные каменья…» Иоанн пресекает мысли о гнусном предателе и содомите. Пытается пресекать. Видит Бог, у него это не получается. С прошлой ночи государь не смыкает глаз. В голове шумит то ли из-за раскатов грома, предвещающего грозу, то ли из-за отчаянного крика кравчего, что так рвался из рук грубой стражи. Темная голова опускается на тяжело вздымающуюся грудь. Будто в дымке, царь видит как ломаются ребра Басманова под ударами отцовских сапог. Алексей Данилыч быстро смекнул, к чему идет дело, и отрекся от сына. «В тот день его дважды предали. По моей воле.» Федор сгорел. Так быстро. Всего за три дня. Отчего-то царя охватывает злость на постаравшегося Малюту. Помнится, как танцевал Федя в летнике расписном и кокошнике потешном. Веселый, резвый, как волчок. Щечки румяные, глазки горят. Сейчас юноша похож на оживший труп — такой бледный и такой вялый. Разбитый… вдребезги разбитый. Черные синяки расползаются уродливыми пятнами по всему телу, будто пауки, плетущие сети. К разбитым губам намертво пристала кровавая корочка с кусочками дорожной пыли. Ворот грязной рубахи и не думает скрывать раны от каленого железа. Гной разрастается, одна из них лопнула и окрасила остатки сероватой ткани в непонятный цвет. Иоанн опускает глаза, не в силах скрыть подступающие слезы. «Зачем…зачем крамолу затеял. Неужто я тебя не одаривал? Неужто не лелеял тебя, соколик мой ясный? Почему ты против меня встал?» Разбитые колени дрожат. Федор держится изо всех сил. Сил, которых нет! Ему некуда бежать. Не у кого помощи просить. Остался он один. Один! Один на всем белом свете. Бывший опричник озирается. Сколько «дружков» стоят в толпе и противно улюлюкают. Радуются собаки, что беда обошла их дома. Забылись сразу и походы славные, и банька веселая, и охота соколиная. Никто вперед не выйдет. Своя шкура ценнее чужой. Басманский взор ищет царя. И находит. Хочется посмотреть в эти огни равнодушия еще раз. Напоследок, перед смертью, Федьке хочется посмотреть с жаром, с задором, может также с равнодушием. Мол, не страшно мне ничуть! Но не получается. Врать смерти в лицо не получается. Ему страшно. Страшно. Очень страшно. А еще дикая обида гложет душу. В ней скопилось все: и шутки злые, и недопонимания, и прошлые ссоры да склоки. Глаза — зеркало. Можно обмануть словами, поступками. Глазами нельзя. Федюша плачет прямо на эшафоте. Тихо, без надрыва, но зато горько! «За что Иване? За что!» Иногда молчание лучше слов. Заговори государь с ним сейчас, Басманов бы точно не смог ответить красноречиво. Вся его лаконичность пропала с дивным голосом. Последний был сорван на второй день пыток в застенках Малюты. Зато стража своей скудной речи не стесняется и подгоняет обреченного на смерть вперед. Несмотря на острые пики копий, бывший кравчий не спешит. Он просто не может заставить себя сделать шаг. А ведь хотел гордо взойти, с высоко поднятой головой и наглой улыбкой, за которую его и прозвали содомитом, уж больно похотливо юноша облизывал губки своим язычком на пирах. В реальности же ноги подкашиваются. Парня отправляют в последний путь на руках. Молния сверкает в ночи. Ее адский хвост бьет в сплетение соседних деревьев. Бывалый, корнистый дуб лишь нагибает свои могучие ветки ближе к земле, а молодой дубок падает как подкошенный. Сердце Иоанна сжимает в тиски. «Вот и мой дубок скоро рухнет наземь. А как жить, если его не будет рядом… Как жить?» Все отчетливее на месте поваленного деревца он видит фигуру Феди. Сломанные по чужой воле, только вот дубок — обычная деревяшка, Федя же — любимый человек. «Федя. Феденька. Федяша. Ежели все же оклеветали тебя? Ежели извести тебя хотели? Ежели неправ я! Ежели поверил иродам зазря! Как быть Господи?.. Господи!» Иногда нужно верить. Просто верить. А как верить? Как верить, если повсюду одни лжецы и предатели! Иоанну хочется верить. Басманов дорог ему. Но ведь и дорогие сердцу люди предают! Тот же Курбской, с его речами льстивыми и обещаниями громкими, позарившись на богатство Литовского княжества, предал его. Но Федька не Курбской! Может ли Федя предать? Двое уже поднимают бывшего опричника на руки. Приговоренный зажмуривается. Недовольное лошадиное ржание предшествует сильном удару спиной о помост. Басманов открывает глаза. Черный конь стоит на дыбах, сверкая тяжелыми подковами. Всадник ловко спрыгивает на землю, словно почтенный возраст больше не имеет значения. Федор смотрит на него помутневшим взглядом. Государь сбрасывает шубу со своего плеча. — Знак то Божий! Невинную душу гублю. А почто гублю? Почто? Он укутывает в него остекленевшее тело. Кукольный взгляд пустоту, новая, на этот раз неизлечимая, вечная обида. Царь опускается на помост рядом, и, не стыдясь простого люда, прижимает к себе осколки своего счастья. — Зачем гублю тебя? Зачем, яхонтовый мой? Иоанну сложно. И все же он верит…