Disgrace | Хроника

Свет, медленно заполняющий плитку. Свет, проходящий сквозь морозные окна, которые покрывал тонкий, кристально-стеклянный слой зимнего льда. Плитка выглядела светло; она чередовалась в цветах, которые были приятно-теплых оттенков благодаря зимнему солнцу, которое поднималось из-за горизонта. На небольшом пъедистале, что поднимался лишь на пару лишних ступеней от общего уровня пола, на коленях, весь сгорбленный, стоящий на коленях и заполняющий эту пустоту просторного собора тихим шёпотом. Молитвой. Молитва эта отражалась тихим эхом по всему, несомненно, величественному сооружению церковной мысли. Человек кланился и молился очень уважииельно и чувственно, его веки немного дергались, руки, изредка вздрагивая от общего момента, были сложены в религиозный знак, а губы, прошёптывающие мантру, чуть морозились от холода, но от того не сламывались и продолжали зачитывать священные строки. Свет, словно священный, освещал мужчину, что, очевидно, не был простым человеком, а священнослужителем, который, закончив мантру, последние строки произнес, вознеся голову ввысь, к иконостасу, на котором находились святые лики. Им, он, произнеся священные строки, закончил свою речь, и, еще пару раз поклонив голову святым ликам, встал. В помещении не было так и холодно. Многие свечи согревали помещение, хоть и не особо и сильно. Встав и отряхнувшись, мужчина молча смотрел на иконостас минут так пять точно, если не больше, но, правла, не на много. После чего сделал еще один поклон, и, закончив свой обряд, что длился, как правило, с полночи до утра, пошёл к остальным иконам и также местам, где находились иные церковные и обязательные атрибуты, прочистив их от ночного слоя пыли и инея. Храм был достаточно большим, примерно, как 7-ми этажный дом. Внутри, он не был слишком светлым, но, при этом, по всюду были блики свечей, отражающихся в золоте и мозайках, коими украшены все стены и потолок. Внутри было тихо, можно было сказать, что "Аврелиан был на едине с Богом". На улице лежал снег. Этим, невероятно ранним, зимним утром, ещё никто и не проснулся, что б идти на работу. Город был спокоен, тих и на улицах никого не было, окромя священников и гвардейцев, но и некоторых безработных людей, что шлялись меж зданий. Но вот, высоко в небесах, раздались протяжные трубы и звон. Явление Чуда, ежедневное и истинное. То был знак, наступления нового дня. 10-ое Января... ровно 5 часов утра. Мужчина выглядел вполне опрятно; бурые локоны чистых, не замыленых жиром волос смотрели влево от центра лица, борода того же цвета с проблесками седоватых волос, выглядящая приятно, украшала его лицо. Само же лицо выглядело соответствующе; нос был ровный, без горбинки, морщины хоть и присутствовали, но не выделялись на общем тоне лица практияески никак, можно даже сказать, даже обогащали. Карие глаза и синеватость под ними отражали короткий сон мужчины, большую часть ночи тот проводил в молитвах, не смыкая глаз, а сон проводил в столь же духовных ритуалах. Можно было сказать, что этот человек, долгие годы держащий свою службу, искренне приближен к святости, и, в какой то из степеней, то было правдой. На его шее висел крест, ожет он был в длинную и черную робу, а его плечи покрывала темная плащница. Услышав гул неба он, подойдя к окну, слушал святые звуки, внимая им и, словно войдя в небольшой транс, проговаривал святую мантру, синхронизировавшись с гулом труб, со звоном неба. Чудо завораживало священника, что при рождения уже был назван Домеником. Он смотрел в небо, солнечное и гудящее святыми и чудесными звуками. В какой-то момент, всё утихло. Через пару минут, по улицам уже начали ездить автомобили и ходить люди, шагающие на работу. Вдруг, двери храма медленно приоткрылись, впуская во внутрь лёгкий поток холодного ветра. — Отец Доменик... — Раздался спокойный и глубокий голос, мужчины. В дверях стоял священник, немного полноватый, в шерстяной мантии, поверх рясы. — ...вас зовут. Похоже, что вы должны присутствовать на распятии Мартина... уже сейчас... Повернув голову от окна к дверям храма, Доменик, закончивший свои духовные обряды, задумчиво проговорил слова, громко отражающиеся эхом, тем же моментом ступая громко стучащими туфлями по полу, направляясь к выходу. — Уже? Хм... — Аврелиан слегка задумался опустив голову, в ней же он просчитывал даты и события, соотнося их с тем, что услышал. — Я думал, мы дали ему лишний день... В любом случае, отец Георгий, идём-те. Не хочу задерживать обряд. Спешно пройдя до выхода, Доменик, присоединившийся к Отцу Георгию, всесте с оным спешно прошел к площади, в коей должно было произойти церемониальное распятие. — Да, Отец Доменик... поспешим... — Сказал Георгий и закрыв дверь храма, пошагал вместе с тем на площадь. Они шли по улицам, меж зданий и улочек. Все было таким... серым. Обыденным и рутинным, что любой бы уже давно плюнул и бросил такое, но никто здесь не волен таковое решать. Граждане шли по своим делам, на работу или куда-то ещё, а у площади, по большей части, собрались священнослужители, с парой-тройкой поостых людей и ещё столько же там было гвардейцев - бравых солдат, в фуражках, одежде, чем-то напоминающей гуссарскую и армейской разгрузке, дополненой брожилетом и бронеплатинами, для голеней, кистей и шеи. Сама площадь, куда и пришли Георгий с Домеником, была не столь большой, но выделяющейся. По центру, находился холм, что словно вырвался из под толщи бетона. На нём рос огромный дуб, чья крона даже немного накрывала крыши 6-ти этажных зданий. На самом холме, было 5-ро священников и один мученик - забитый, исхудавший и заросший мужчина, в одной лишь робе, на морозе. Средь священников, двое из которых были в бронежилетах и при оружии, судя по кобурам, был один, с красными лентами в волосах, что неспешно вёл мученика к стволу дуба. Другой же, не особо старый на вид, со сломанной рукой, в подвязке, говорил всем присутсвующим: — Сегодня, наш брат, Мартин Эн'Лютер... Святой мученик Церкви Имени Его, отдастся страстям... Ступая из собора к площади, следуя за своим спутником, Доменик глядел на... небо. Небо, сероватое, с мягкими, хоть и мрачноватыми в своей тёплости проблесками рассветного солнца, с черноватыми оенями за самими обалками... В нескольких словах, Доменик с удовольствием наслаждался небом, его красотой. Он, даже в этой серости и унынии мог разглядывать прекрасные элементы, на которые иные бы в своей усталости и не обратили бы внимания. Однако то и было главной чертой Аврелиана; видеть прекрасное в унылом. Отвелкшись и глядя на площадь, что вобрала в себе разных людей, тот встал в общей толпе священников, молча наблюдая за ситуацией. Глядя на мученика тот чувствовал легкое сожаление, которые было легким по причине понимания сути обвинений и деяний Мартина. Идти против господа и его законов, кому придет в голову эка ересь? Еретикам. И Доменик, будучи в этом деле не меньше, чем прожженым, понимал все, а потому препятствовать обряду или срывать его он не хотел. В нем таилась вера в то, что эта жестокая церемония оправдана волей. Волей того, кто стоит выше всего остального. Оставалось лишь ждать событий, что последуют далее. — ...он, будучи в высоком сане своём, поддал правила нашего мира сомнениям. Он сам пожелал, быть распятым, вскоре... мы не в праве ему отказать. Закончив речь, священник перекрестился и сделал жест рукой... Мученика подвели к стволу дуба, а затем, развели его руки и стали вбивать гвозди в ладони. Матрин не издавал ни звука, на удивление. Он был спокоени лишь чуть дёргался от ударов. Все притихли и был слышен лишь звон от ударов молотков по гвоздям, всё больше входящих в ладони мужчины, что так и изливались его багровой кровью. — Ох... — Тихо вздохнул Отец Григорий и прошептал. — ...Мартин, что же он так... словно его кто-то подговорил... Люди были не в самом лучшем виде от такого, но никто уже не мог ничего исправить. И вот, гвозди были вбиты. Священники стали спускаться с холма, а гвардейцы стали провожать священнослужителей, что собрались здесь, обратно к храмам. Однако, можно было заметить, что там, где был первый ряд, стоял молодой парень, чуть обритый, в длинной рясе, бронежилете и разгрузке. На спине у него были кобуры, с двумя пистолетам, а сам он, глядел на мученика, не обращая ни на кого внимания, даже когда все стали раходиться. — Я пойду... нужно успеть на крещение... — Грустно сказал Григорий, потрогав плечо Доменика и неспешно уходя вместе со всеми. Видя действо и мрачные лица своих "коллег" по делу, Доменик также заметно омрачился. Он понимал, что Мартин самостоятельно на это вызвался, но в то же время, его душа буквально разрезалась. Он рвался между восприятием церковным и восприятием человеческим, с одной стороны понимая суть этого обряла а с другой... жалея Мартина как человека. Именно та преданность господу, с которой Мартин решился на это, восхищала Доменика и успокаивала. Нассотря на всю мирскую привязанность, все то, что свзяывало Доменика и Мартина, как двух друзей, первыйвсей душой пытался смирится с этим и взглянуть на это с точки зрения господа, всей душой стараясь найти в этом событии что-то такое, что является святым... После всего этого, Доменика резко одёрнул Григорий, который с горечью собирался покинуть это место. Доменик лишь глядел на него, с противоречивым взором, и, чуть кивнул, не издавая голосу. То значило и скорое присоединение Доменика к ним, но не в данный момент. Это значение можно было понять по общему контектсу кивка. Тем не менее, к концу церемонии и общему разхождению, Доменик остался, по сути, наедине с странным молодым парнем, которого Доменик не сразу воспринял; судя по всему встречались они не особо часто, а противоречивые чувтсва препятствовали воспоминаниям. А бритый парень так и стоял, разглядывая мученика. Тот мужчина, Мартин, совсем обессилил и более не двигался, лишь тяжело дышал. Парень же, говорил себе под нос, явно обращаясь к Доменику: — Смерть... Постоянно, каждый день, час, минуту и секунду... она нас преследует. Поджидает где-то за углом, а мы все... столь спокойны. И даже зная, что нарушив закон... нарушив правила... мы всё равно не боимся. И думаем о смерти лишь тогда, когда она держит нас за горло... — Он медленно повернулся к Доменику боком, от чего рукояти его пистолетов блестнули на пояснице, а броня немного погремела. — ...глупо-ли это, как вы считаете, отец Доменик? Взгляд... До боли знакомый взгляд этих серых глаз. Доменик видел их раньше, их он не способен спутать, но почему... Почему в этом юнце, из рядов паладинов, он вдруг почувствовал что-то знакомое и такое... холодное? — Отец Ефион просил передать вам... — Продолжил парень, повернувшись всей грудью, что закрывал бронежилет. — ...что у вас, к вечеру, может появиться серьёзная работа. Не отходите далеко от телефона. После этих слов, он спокойно стал уходить, стуча сапогами по заснеженному асфальту. Его ряса развевалась на лёгком ветру, а разгрузка тихо гремела от каждого шага, ведущего парня в сторону вокзала. Взглянув в глаза парню, Доменик выслушал его и, воодушевленно взглянув на небо, начал проговаривать ответ. – Я не боюсь смерти. Я... думаю, что смерть должна быть ради общего, хоть и мизерного блага, и я надеюсь, что смогу достичь подобной гибели. Я стремлюсь... я желаю того, чтобы даже смерть моя была чем то высшим, чем то, что поможет людям, в столь тяжкое время. – Всё это он проговаривал скорее для себя, словно утешение, убеждение себя, настраивание себя на нужный лад. То, что должно его обелить в собственных глазах, в первую очередь. Паренёк уже, скорее всего, удалился, передав послание Отца Ефиона, а Доменик продолжил стоять... он погрузился в размышления. Взявшись руками за лицо, тот протёр его от подмерзающих слез, вызванных ветром и температурой, и, продолжив стоять так, задумавшись и полностью упав в пучину своей мысли. Стоит ли это того? Правильны ли мои решения? Есть ли надежда? Приведут ли мои потраченные на молитвы дни хоть к какому то результату? Почему я не могу получить силу? Таковы были мысли Доменика. Они были вовсе не тщеславны. В глубине души тот искренне и открыто хотел с помощью силы помогать людям, а в том стремлении и ночами молился, взывал к божественной силе. Однако сейчас его сомнения были в самом, как можно выразится, разгаре... ...однако, ответа не последовало. Подул ветер, приподняв снег, а кадры сменились. Видно, как какой-то русоволосый мужчина, лет 30-ти, в сером пальто и сером костюме идёт по парковке, к автомобилю. В левой руке он держит катану, в алых ножнах и подходя к багажнику, начинает его открывать... но там оказывается человек в кожанке и балаклаве, что тут же среляет из пистолета. Мужчина намеревался вытащить катану, но не успел, пуля попала в горло. Вдруг, из-за других машин, высунулось ещё 4-ро человек с пистолетами и один с дробовиком. Все они начали шпиговать мужчину свинцом. Он дёргался, от каждого попадания, изливая брызги крови на белый снег. Давно уронив катану, он, всё ещё, стоял на ногах, но после, бандиты выкинули пустые магазины своих пистолетов и мужчина кашлянул, упав на спину. Из последних сил, будучи без глаз, он потянулся к катане, но бандит с дробовиком, быстро сблизившись, отстрелил её, а потом и вторую. Мужчина был ещё жив, каким-то образом, еле-еле дыша. Бандит вылез из багажника и под звуки сирен, в перемешку с криками людей на улицах, схватив катану, сказал: — Валим, блять! Ну!... После этого, все бандиты быстро убежали с парковки, в неизвестном направлении. Мужчина же, был оставлен, как говорят, с Богом один на один. Кадр показывал его сверху, медленно отдаляясь от его безжизненного тела и постепенно увеличивающейся лужи крови под ним, пока звуки сирен не становились всё громче и громче. В один момент, звуки сирен прерываются звуками, проезжающего мимо, поезда в метро. Кадры показывают одну из станций, где, в тускло-зелёном свете лампы, в пустом метро, в закоулке, эти самые бандиты рассматривают катану. На их лицах, до сих пор, балаклавы и вот, один из них спрашивает: — Это оно? Бандит, что держал ножны, боязливо приподнял и стал вынимать катану. Он увидел на лезвии идеальные гравировки, в виде скелетов, что тянуться куда-то к острию, держась друг за друга. После, с потерянным видом, нервно смеётся и отвечает: — ...оно. Это оно, мать вашу. Затем, видно, как они все оживляются и собираются куда-то идти, но кадр сменяется вновь. По коридору больницы идёт молодой мужчина, лет 20-ти, светлый, в чёрном костюме. После, он заходит в палату, тихо закрывая за собой дверь. В палате занята лишь одна койка из 4-х, в окне уже виден вечерний город, в свете огней, а у самого окна, в кресле-каталке, сидит перебинтованный мужчина без рук. Рядом, молодая медсестра, что пинцетом подаёт ему сигарету, помогая курить. — Сэр... мы выяснили, кто- — Начал говорить мужчина, сложив руки за спиной. Но, его прервали. — Адриан... — Хрипло и через силу говорил пациент. — ...заткнись... — С-сэр? — Заткни... свой... рот... — Сказал тот, выдыхая дым. После, он медленно повернул голову, через плечо. Сквозь боль, со злостью, он проговорил. — ...найди... мрх... достань мне глаза... и руки... И мне... ссс... мне насрать, откуда и как... ты их достанешь... Адриан... Пациент отвернулся и продолжил курить, пока медсестра, нежно поглаживала того по голове. Адриан же, поклонился, с виноватым видом и быстро покинул палату, достав свой телефон-раскладушку и начиная звонить кому-то. На другом "конце провода" зазвонил тедефон, на кабинетном столе, похоже, в какой-то прачечной...