Пока ты из щенка в молодого волка

Сереже было всего восемь, когда у дыры в хлипкой сетке-рабице за давно забытой хозпостройкой он нашел щенка. Другие ребята из детдома наведывались сюда исключительно с конца июля по сентябрь, когда созревали растущие за забором кислые сливы, а потом это место теряло для них всю свою привлекательность, и тогда Сережа, обмирая от нетерпения, выжидал на всякий случай еще неделю и возвращался восвояси. Больше всего прочего ему нравилась здешняя тишина: малышне тут было заняться особо нечем, а у ребят постарше для побегов в город давно были облюбованы лазы пошире и поудобнее. Плюс удаленность от корпуса и спортивной площадки. А еще тут было красиво. Особенно по осени, когда листья, вдоволь напитавшись краской, почти все опадали и оставляли деревья царапать низкое небо тощими голыми ветвями - Сережа как-то пытался все это нарисовать, упихнув на одну картину и мягкий разноцветный ковер под ногами, и тяжелые, набухшие влагой тучи, и узловатые сучья, но вышло откровенно так себе. Он тогда разозлился, смял три испорченных листка и целых две недели - от обиды то ли на себя, то ли на весь мир в целом и слишком красивые листья в частности - куковал у себя в комнате и на общей игровой площадке. Потом вернулся. Все равно со сверстниками ему было неинтересно, а здесь все еще стояла хозпостройка, больше похожая на деревенский сарай, в которой можно было прятаться от дождя, а еще играть хоть в неприступный форт, хоть в тюрьму, и дожидалась своего владельца небольшая, но греющая душу одним фактом своего существования заначка конфет. Заначка была Сережиной отдушиной. Сладости им в детском доме выдавали не то, чтобы редко, но вкусные шоколадные конфеты с текучей карамельной начинкой, вязнущей в зубах, - только в исключительных случаях. Сережа никогда не ел свои сразу, прятал, чтоб растянуть удовольствие, на потом, сначала в спальне, а после, когда несколько его тайников с гоготом разграбили и поделили добычу на всю комнату, тоже тут: рядом с сараем у него была вырыта небольшая ямка, прикрытая дощечкой и присыпанная сверху землей. Нычка была надежной: пару раз его даже поколотили, когда не обнаружили под кроватью заветных сладостей, но Сережа держался из последних сил, божился, что выучил урок и свое теперь съедал как только так сразу, и обидчикам быстро надоело махать кулаками впустую. По крайней мере, по этому поводу. А сегодня… Сегодня так вообще был особенный день. Сегодня карман Сережиной куртки оттягивала врученная одноклассницей за помощь с домашкой по природоведению банка спрайта - редкое сокровище, ради которого он даже рискнул зайти в девчачий туалет, где в крайней кабинке - единственной, объяснила Света, с работающим шпингалетом - вдали от любопытных глаз и был передан с рук на руки ценный подарок. За якшание с "домашними" запросто могло прилететь по шапке, а за банку спрайта и вовсе могли покалечить: не совсем мелкота и не старшие, которые мыслили категориями покрупнее, а средние, самые опасные и злые, их Сережа опасался больше всего. Так что в детдом он добирался перебежками и то и дело оглядывался через плечо, как преступник. Но удача была на его стороне: по дороге ничего не приключилось, с обеда удалось улизнуть незамеченным, а с любимого места за сараем не доносилось ничьего смеха и не тянуло сигаретами: иногда - к счастью, довольно редко - ребята, только-только начавшие курить, но не успевшие вкрай обнаглеть, бегали аж досюда. Слава богу, лишние телодвижения им быстро надоедали и они присоединялись к остальным в общепризнанной курилке у вечно закрытого запасного выхода из столовой. Сережа нежно погладил покатый бок жестяной банки у себя в кармане: она была достойным пополнением заначки. Взамен он планировал сторговаться с совестью на пару-тройку конфет без повода. От одной мысли об этом в животе предвкушающе заурчало, во рту скопилась слюна и... Сережа уже был готов вынырнуть из-за угла сарая, как вдруг услышал знакомое шуршание, и сердце его сделало кульбит и ухнуло аж в пятки. Мир вдруг схлопнулся до бесформенных цветных пятен перед глазами и этого, самого страшного на свете звука, потому что т а к шуршать могла одна-единственная вещь на свете. Фольга. Блестящая хрусткая фольга, обернутая вокруг самых вкусных на свете конфет с начинкой из мягкой ириски. Пальцы сжались на банке чуть крепче, оставляя на ней неглубокие вмятинки. Сережа рывком прижался спиной к покосившейся деревянной стене, пытаясь унять сбившееся дыхание. Хорошее настроение и предвкушение внеочередного полдника как ветром сдуло, теперь основной задачей стало хотя бы не разрыдаться на месте. Шуршание на секунду стихло, а потом возобновилось с удвоенной силой, сопровождаемое обиженным… рыком? К глазам все-таки подступили злые слезы: кто бы ни нашел его тайник, он еще и недовольным остался. Хотя там много всякого было, Сережа три месяца копил, и даже вафли с щедрой шоколадной прослойкой, целая невскрытая упаковка, которую он недавно стащил с кухни, и очень этим гордился, и!.. Праведная ярость накатила новой, сносящей все на своем пути волной. Сережа шмыгнул носом, выпрямил спину и несмело, но решительно шагнул за угол сарая. Хоть посмотреть на этого изверга - и ведь хватило ума выследить, подгадать момент, так подло и вероломно! Сережа уже даже открыл рот, собираясь высказать похитителю все, что он о нем думает, и плевать, что потом побьют, будет хотя бы не так стыдно перед собой, что сдал нажитое честным трудом без боя, только спрайт жалко, тоже ведь отнимут, надо было сбросить, чтобы потом забрать, и… Сережа осекся. Защитная дощечка была отброшена в сторону, тайник - бессовестно разорен, тут и там валялись смятые фантики, и посреди всего этого безобразия стоял, припав на передние лапы, он. Щенок. Сережа почему-то сразу понял, что это щенок, а не взрослый пес, хотя размера он был приличного - Сереже где-то по пояс. Голова, которую щенок держал низко опущенной, наверное, оказалась бы, подними он ее, и вовсе на уровне сережиного плеча. Шерсть у щенка была угольно-черной, довольно густой, где-то в некрасиво свалявшихся колтунах и проплешинах, но все равно очень мягкой и приятной на вид. Некстати вспомнилась посеянная на прошлой неделе левая перчатка: октябрь близился к своей середине и по утрам уже бывало довольно прохладно, но рассказать о потере воспитателям значило обречь себя на несколько часов нравоучений и таскания по директорскому кабинету за ухо, а уши у Сережи хоть и не были такими же смешными и треугольными, как у щенка, и все же он ими дорожил. Последним штрихом, завершающим картину, был кое-где облезлый хвост метелкой, лениво волохающийся по земле. Если честно, Сережа ожидал чего-то… другого. Он остановился как вкопанный, пропахав носками ботинок несколько сантиметров рыхлой земли. Это не осталось незамеченным: щенок приподнял голову на звук, двинул ушами, глянул исподлобья большими карими глазами и рыкнул, но не сердито и предупреждающе, хотя Сережа так и так успел струхнуть, а снова - обиженно. Поскреб землю. Сережа опустил взгляд и заметил под мощной лапой те самые вафли. На упаковке были заметны следы от зубов, довольно много, словно щенок долго ее грыз и тряс, но так и не смог совладать с плотным скользким материалом и добраться до заветного лакомства. Сбитый с толку, но все еще преисполненный праведного гнева, Сережа, подбоченившись, шагнул вперед. Щенок тут же насторожился и отступил, отходя от вафель. Он прихрамывал на правую заднюю лапу и был худющим, как жердь. Из-за плотной красивой шерсти это не сразу бросалось в глаза. Щенок отступил еще на два шага, издал тихий скулящий звук, заглянул Сереже в глаза, а потом вдруг плюхнулся на брюхо, уложил морду на сырую землю и прикрыл ее передней лапой, словно ему стало стыдно за учиненный беспорядок. Прошлой весной их всем детдомом водили в цирк: Сереже не понравилось, но целая стая маленьких белых собачек - ребята из его комнаты утверждали, что это пудели, но пудели ведь кудрявые и их стригут под Артемона из Буратино, а те собаки были с прямой длинной шестью и ну очень мохнатые, Сережа ни разу не видел таких на улицах Питера - по команде дрессировщика делали точно так же. Правда, и на сотую долю не так искренне и драматично, как щенок. Посчитав это очком в свою пользу, Сережа осмелел окончательно и заново оглядел пятачок рядом с сараем, больше похожий на поле битвы. При более тщательном осмотре стало понятно, что то, что он поначалу принял за фантики, было драгоценными конфетами. Испорченными. Видимо, с плотно закрученной у верхушек фольгой щенку справиться тоже не удалось. В груди снова всколыхнулась едва утихшая злоба, Сережа сердито глянул на щенка, буркнул: - Лучше бы уж сожрал, а то ни себе, ни людям, - и принялся было собирать конфеты, но быстро бросил это занятие. Большинство были немилосердно смяты, прокушены и измазаны в липкой собачьей слюне. - Фу, гадость! Щенок снова виновато заскулил. Сережа бросил на него предупреждающий взгляд, тут же отвернулся, пнул бесполезную теперь дощечку, бросил еще один взгляд, несколько раз стукнул носком ботинка ни в чем не повинную стену сарая, убрал руки в карманы, а то левая начала мерзнуть, потом посмотрел еще и… Ярость спала так же быстро, как и накатила, оставив после себя только неприятное раздражение. Щенок глядел своими карими глазами, прижимал к голове треугольные уши и по-прежнему прикрывал нос лапой. Когда Сережа, не удержавшись, глянул на него в четвертый раз, то заметил едва дернувшийся хвост. На пятый хвост уже несмело волохался из стороны в сторону, а на шестой и вовсе бил по земле, поднимая в воздух хрупкие сухие листья. Что ж, видимо, Сережино внимание не осталось незамеченным. Щенок несмело тявкнул, и Сережа сдался окончательно. - Ты голодный? - пробурчал он, все еще стараясь сохранить строгий тон. Щенок снова тявкнул, поелозил брюхом по земле, но встать не решился, и Сережа, брезгливо поморщившись, присел на корточки и поднял за уголок упаковку вафель. Она тоже была вся в слюнях и земле, но прокусить ее щенку так и не удалось. Сережа обтер вафли краем шарфа и легко - ну конечно, у него-то в отличие кое от кого были приспособленные под это дело пальцы - вскрыл. Достал одну полоску, откусил маленький кусочек, а остаток, секунду поколебавшись, все же протянул на раскрытой ладони щенку. Глаза у того загорелись, он с готовностью подскочил на лапы, вильнул хвостом, сделал шаг навстречу, потом еще один и вдруг - настороженно замер, навострив уши. Сережа прислушался и даже оглянулся, но рядом никого не оказалось. Щенок, все еще напряженный, вытянул морду в сторону вафли, жадно принюхался, смешно шевеля крупным кожаным носом, но почти сразу, будто обжегшись, отдернулся, прижал уши к голове и отступил обратно, как будто… - Ты боишься брать из рук, да? - догадался Сережа и скрепя сердце положил вафлю прямо на грязную землю и подтолкнул ближе к щенку. Получилось совсем недалеко, но кидать еду, как палку, показалось Сереже неуважительным и неправильным, так что он отодвинулся сам, смешным гусиным шагом, которому их учили на физкультуре. - Так возьмешь? Щенок, будто дословно понял все, что ему сказали, несколько секунд с подозрением глядел на Сережу, но все же решился: подошел ближе, придирчиво обнюхал вафлю со всех сторон, поддел носом и только после этого взял зубами, тут же возвращаясь на исходную позицию чуть поодаль. Настороженности в его взгляде поубавилось, а, когда он с хрустом раскусил вафлю, она и вовсе пропала, уступив место мотылянию хвостом и горящим глазам. Расправившись с вафлей, щенок плюхнулся на мохнатую задницу и выжидательно уставился на Сережу. На всякий случай тявкнул, хотя намек и так был понятен. Сережа с несчастным видом посмотрел на упаковку вафель у себя в руках, горестно вздохнул, и - достал вторую. Третью и четвертую щенок слопал уже у него с рук - осторожно и воровато, но все-таки! - а перед пятой нетерпеливо перебирал лапами, будто приплясывая на месте. Когда от довольно увесистой пачки осталась ровно половина, Сережа хотел было прикрыть лавочку, оставить на потом, но тут в ладони сунулся влажный нос и шумно обнюхал пальцы. По подушечкам, собирая сладкие крошки, прошелся горячий шершавый язык, Сережа хихикнул от щекотного ощущения и, осторожно разогнув пальцы, неуверенно, самыми кончиками почесал щенка под подбородком. Щенок в ответ издал странный звук, больше всего похожий на удивленный человечий возглас, замер и растерянно моргнул. Дернулся было прочь, но Сережа смял в свободной руке шуршащую упаковку из-под вафель, и щенок остался на месте. Влажно фыркнув, он, как будто нехотя, то и дело косясь на заветную еду, позволил погладить себя по шее и даже разрешил разок провести по острым ушам. Сережа зарылся пальцами в мягкую шерсть у него на загривке и блаженно прикрыл глаза. Но на смену удовольствию от осознания собственной хитрости очень быстро пришел жгучий стыд. Щенку явно было не слишком комфортно, он весь от носа до кончика хвоста был напряжен, едва не трясся и, судя по всему, позволял себя трогать исключительно из страха не получить больше вафель. Щеки и уши тут же залило смущенным румянцем, и стало ужасно гадко. Сережа вдруг почувствовал себя на месте мальчишек-задир из их комнаты, которые покупали себе помощь с домашкой обещаниями не трогать больше его волосы и не дразнить в школе, на глазах у одноклассников. Отказываться было себе дороже, а заключенная сделка все равно приравнивалась к унизительному поражению. Вот только теперь иллюзия выбора была не у Сережи, а у щенка, а Сережа как раз диктовал условия, выгодные исключительно одной стороне. Так было нельзя. Шерсть у щенка, пыльная и жесткая, оказалась густой, теплой. Сережа в последний раз сжал пальцы в кулак, собирая ее в горсти, и с сожалением убрал руку. Щенок испуганно фыркнул и потянулся следом, но Сережа уперся ладонью ему в широкий мохнатый лоб. - Извини, я больше так не буду, - сказал он, потупившись, - ты просто очень красивый и приятный на ощупь, - после чего, не давая себе лишнего времени на раздумья, до конца распотрошил упаковку вафель и высыпал пять оставшихся полосок прямо на землю, щенку под лапы. Щенок с подозрением на них посмотрел, поднял взгляд на Сережу, несколько раз моргнул, уже начиная потихоньку вилять хвостом, а потом вдруг поддел носом самую дальнюю от него вафлю и подтолкнул в сторону Сережи. Переступил с лапы на лапу, звонко тявкнул и толкнул вафлю дальше, понукая Сережу забрать ее обратно. Жар на щеках понемногу спадал и теперь ощущался не жгучей постыдной виной, а легким приятным смущением. Сережа аккуратно подцепил вафлю двумя пальцами, снял верхний слой, испачкавшийся в земле и, пока щенок задорно хрустел своей порцией, расстелил стащенную из спальни покрывашку на кровать вплотную к сараю, уселся на нее, облокотившись о стену, откусил от вафли и, подумав, достал из кармана куртки банку спрайта. Откладывать ее на потом казалось теперь затеей глупой и не особо перспективной - все равно заначка была безвозвратно утеряна - тем более что пить-то хотелось не в каком-нибудь неопределенном будущем, а прямо здесь и сейчас. Кольцо открывашки проткнуло крышку с восхитительным шипением, и, боже, Сережа в жизни не слышал звука приятнее, кроме, разве что визга, который издавал Костик из соседней спальни, когда, навернувшись с крутой лестницы в школе, заполучил весьма нелицеприятный открытый перелом. Ситуацию скрашивало еще и то, что за пару дней до этого Костик прямо на уроке ИЗО отчекрыжил Сереже длинную прядь рыжих волос - от самого затылка и на видном месте! Сейчас воспоминание о чужой поломанной ноге не вызывало ничего, кроме немного пугающего недоумения, и Сережа встряхнул головой, отгоняя его прочь и возвращаясь в настоящее. Газировка была теплая, но пузырьки приятно и щекотно ударили в нос, по языку прокатилась волна шипящей сладости и мир вдруг оказался на удивление хорош. Сидеть на земле даже несмотря на подложенную покрывашку было прохладно, но хотя бы сухо - сентябрь и октябрь вообще выдались в этом году на удивление теплые и солнечные - в рюкзаке в ожидании своего часа томились альбом и карандаши, а вафля оказалась очень вкусной, хоть и ужасно маленькой. Впрочем, это не вызвало в Сереже ни грамма досады или обиды. Щенок расправился со своей долей, собрал, как допотопным, хранящимся в детдомовской подсобке на втором этаже пылесосом, с земли все до единой крошки и сунулся поближе. Теперь, когда Сережа сидел, щенок оказался даже выше него. От налитого в сложенную ковшиком ладонь спрайта он не отказался, лизнул на пробу и тут же чихнул, обиженно кося карими глазами сверху вниз - видимо, тоже пузырьки ударили в нос. Сережа счастливо расхохотался, отер липкую руку о покрывало и полез в рюкзак. Спросил серьезно, только самую малость чувствуя себя ребенком, которому вдруг взбрело в голову поболтать с собакой: - Хочешь посмотреть мои рисунки? - на что щенок согласно тявкнул и свернулся гигантским мохнатым клубком у его бедра, и... И как-то вот так и началась их необычная дружба. С момента судьбоносной встречи не проходило и дня, чтобы Сережа не наведывался к дырке в сетке-рабице у старого, никем не используемого сарая и не встречал там Щенка. Сережа приносил ему честно сэкономленные полпорции с завтрака, обеда и вчерашнего ужина, Щенок за это благодарно вилял хвостом и составлял ему компанию. Получалось у него преотлично: он умел слушать, причем Сереже иногда начинало казаться, что не только слушать, но и дословно все сказанное понимать, любил играть в догонялки и палку, которую сам же и притащил из-за забора, гораздо смелее давался под руку, а к концу первой недели и вовсе начал подставлять под почесывания пушистый, такой же угольно-черный как и вся остальная его шерсть живот. Сережа едва не плавился от восторга, стоило Щенку вывалить из пасти длинный розовый язык и начать довольно повизгивать в такт ударам хвоста. Сережа думал: будь хвост и у него, он бы обязательно вилял им Щенку в ответ. Щенок, кстати, так и остался просто "Щенком" - с кличкой у них как-то не задалось. Еще летом, стремясь хоть как-то занять изнывающих от жары и безделья детдомовцев, воспиталки собрали всех младших, средних и недостаточно проворных для своевременного побега старших в актовом зале перед большим телевизором и поставили им диск с фильмом про гигантскую слюнявую собаку. Сережа, вспомнив его, вдохновился и попытался назвать Щенка не Бетховеном, но хотя бы Боттичелли. Не сработало. Лео тоже пришлось Щенку не по вкусу. Тогда Сережа решил умерить аппетиты, но и на Дружка, и на Уголька Щенок даже ухом не вел, хотя на свист, похлопывание по бедру и простое как три рубля "хей!" всегда откликался с большой радостью и несся к Сереже со всех лап. Сережа даже допустил мысль, что, возможно, Щенок будет поглупее гигантской слюнявой собаки, но во всем остальном он вел себя более чем разумно: не лез с играми, когда Сережа приходил к сараю понурым и со свежими синяками, брал ровно половину угощения, если замечал направленный на него завистливый взгляд, а однажды, когда Сережа не мог найти среди разбросанных карандашей зеленый, чтобы нарисовать еловые лапы, принес его в зубах. Правда, не зеленый, а голубой, но Сережа глянул на Щенка, на карандаш, на рисунок и подумал: да. Елям определенно больше подходит голубой. Лапы тогда получились у него отменные: пушистые, слегка припорошенные снегом и очень красивые. Помимо того, что умел приносить карандаши, Щенок знал и другие команды: сидеть, лежать, дай лапу. Выполнял он их когда как, то охотно и с огоньком в глазах, то из рук вон плохо - отказывался, бесился и смотрел на Сережу как на последнего идиота. За единственную попытку заняться с ним всамделишной дрессировкой, Сережа был награжден несильным, но ощутимым укусом в лодыжку и оставил это дело. Все-таки команды, решил он, дело сугубо добровольное. Главное, чтобы любое их совместное занятие приносило удовольствие обоим, а выполнение это всяких трюков, активные игры или пространные сережины рассказы об искусстве - дело десятое. И нисколько было не обидно за загубленную на корню карьеру великого дрессировщика! Потом начались трудности. С наступлением ноября ощутимо похолодало, по ночам уже случались первые заморозки, и, посмотрев пару раз на дрожащего от холода Щенка, при встрече первым делом лезущего ему под подол куртки, Сережа решился на страшное преступление. На планирование с учетом надвигающейся зимы он выделил ровно день и уже следующей ночью, выждав пару часов после отбоя, совершил набег на каморку незлой, но уж больно дотошной Татьяны Дмитриевны, детдомовского завхоза. Каморка закрывалась на ключ, а ключ хранился на вахте на первом этаже, вместе с ключами от кухни, столовой и актового зала. Повезло, что на вахтершу, новенькую, совсем молоденькую Танечку еще действовали сиротские чары: байка о том, как "злые соседи по комнате изрезали его наволочку и если воспиталки увидят, то будут ругаться, а если попадет соседям, то Сереже потом прилетит втрое сильнее, так что можно он просто возьмет себе новую наволочку, никто и не заметит пропажи, он знает, где все лежит, честно, спасибо большое!" зашла на ура. Так в их любимом сарае у Щенка появилось полноценное спальное место: несколько подушек, пара рваных простыней из мешка "на тряпки" и даже целое шерстяное одеяло. Не бог весть что, но сарай и сам по себе был довольно добротным пристанищем от ветра и дождя, так что на первое время честно наворованного добра должно было хватить. Щенок настолько искренне радовался теплым вещам, что Сережу почти не мучили угрызения совести - он никогда ничего не крал, вафли в тот далекий раз были не в счет, Сереже просто очень их захотелось, а потом р-раз, и он стоит на выходе из столовки, крепко прижимая шуршащую упаковку к груди - подумаешь, пару тряпок спер. Им нужнее. С едой вышло даже проще. Сережа здраво рассудил, что Щенку будет очень кстати лишний жир на зиму и потихоньку начал просить в столовой добавки. Он знал, что выгодно отличается от всего остального, крайне невоспитанного детдомовского стада, не знающего ни слова "пожалуйста", ни хотя бы "можно" - обязательно с вопросительной интонацией, привстав на носочки, будто не к бабе Нюре на раздаче тянешься, а к самому солнцу - и активно этим пользовался. Поварихи из обеих смен ахали, охали и охотно накладывали ему вторую порцию, а потом, приложив к губам указательный палец, незаметно передавали лишнюю вафлю, печенье или даже конфету. Щенок на удвоенном пайке потихоньку набрал вес, перестал хромать и даже шерсть у него как будто стала длинее и гуще. Зима, меж тем, окончательно и бесповоротно вступила в свои права, темнота с каждым днем наступала все стремительнее, но несмотря на это Сережа продолжал проводить каждый вечер со Щенком. Пока однажды тот не пропал аж на несколько суток. Сережа не был дураком: переполох в детском доме вряд ли приключился ровно тогда же по обыкновенному совпадению. Воспиталки в те выходные ходили хмурые, следили за всеми втрое усерднее, а еще на территорию начали наведываться взрослые мужчины в незнакомой Сереже форме: не милиция, не пожарные, даже не газовая служба, которая приезжала в детский дом несколько раз в году для регулярных проверок оборудования и вентиляции. Старшие шептались про контроль за дикими животными и много про что еще, но Сережа не особо доверял сплетням - любое мало-мальски интересное событие в детдоме раздувалось до размеров слона, который и в актовом зале поместился бы с большим трудом. Сказывалась скучная, подчиненная строгому распорядку жизнь - многим хотелось хоть как-то ее разнообразить, а уж массовым побегом старших на развод мостов, о котором складывали легенды аж до прошлого нового года или каждый раз превращавшейся в театр абсурда подготовкой к "смотринам" с потенциальными усыновителями - тут как пойдет. Сережа умел быть тише воды и ниже травы, но подслушать ему удалось всего несколько разговоров. Да и те оказались не слишком понятными. Сережа выхватывал какие-то отдельные куски, не желавшие складываться в цельную картину: "целая стая", "судя по состоянию туш минимум два месяца", "скорее всего, охотники", "поблизости нашли свежие волчьи следы". Сережа был довольно далек от темы: рассказывать, вдумчиво и понятно, об о б о р о т н я х начинали только в средней школе, на уроках биологии. А вот малышню ими пугали чуть ли не с пеленок. Сережа малышней не был, и все же ему стало немножко не по себе. Не из-за смурных воспиталок и даже не из-за прочесывающих окрестный лесок людей из таинственного "контроля", а потому что Щенок был достаточно крупным, чтобы его могли спутать с волком. Вот только в отличие от волков, кроважадных, не знающих пощады и не чтящих никаких человечьих законов, он был совершенно безобиден, очень умен и ласков. Сереже было страшно представить, что с ним станет, если он попадет в один из таинственных белых фургонов, стоящих перед главным входом и служащих так называемым контролерам штабом. Или, что хуже, если он попадется тем самым волкам, разгуливающим по окрестностям. Оборотни обычно или охотились, или питались падалью - по крайней мере, так о них говорили - но и человечиной тоже не брезговали. Что им пусть большая, но самая обычная домашняя собака? Так, на один зубок. Хорошо, хоть в последние годы самозанятые охотники и тот самый контроль здорово проредил волчью популяцию, Сережа смутно помнил маму, но, кажется, именно она рассказала ему однажды, что еще тридцать, даже двадцать лет назад средняя полоса России прямо кишела оборотнями, в одном пригородном подлеске могло обитать сразу несколько большущих стай, а когда-то, совсем-совсем давно, волки и вовсе были дружны с людьми и прочими, тогда еще существовавшими, но уже исчезнувшими с лица Земли видами, но это, конечно, сказки. Сережа не верил в сказки. Те несколько дней он провел как на иголках: один раз ему даже удалось сбежать из-под надзора воспиталок к заветному сараю, но Щенка на месте не оказалось: Сережа очень, очень надеялся, что он сумел спрятаться и затаиться. Во второй его поймали буквально за руку - повезло, что вахтерша Танечка: удалось наврать с три короба и улизнуть обратно к себе в комнату. Больше попыток к бегству Сережа не предпринимал и только ждал, ждал, ждал. Казалось, что целую вечность, хотя уже через три дня специалисты по контролю, прочесав окрестности, развели руками и уехали на своих гигантских страшных фургонах. Сережа слышал, как их главный, с самым большим количеством ярких нашивок на рукавах формы сказал директрисе: - Судя по размеру следов, это был подросший щенок. Либо подох с голоду, либо убежал и скоро подохнет - холодно, пропитания мало, он без стаи, а в чужую его никто не примет. Не думаю, что есть поводы для беспокойства. И был таков. Сережа рванул к заветной дыре в заборе тем же вечером, сразу после ужина: столовка гудела пчелиным роем, кто-то из старших рассказывал про троих пойманных гигантских волков, средние охали и передавали дальше, непременно добавляя ярких деталей - горящие огнем глаза, капающая с клыков пена, шерсть на загривке дыбом! - мелочь билась в истерике, воспиталки пытались если не пресечь творящиеся безобразия, то хотя бы держать их под контролем, и тихий послушный Сережа Разумовский был автоматически отнесен в группу пониженного риска, как тот, за кем не нужен был глаз да глаз. Разумеется, он этим воспользовался. Щенка ни в сарае, ни около него не оказалось, но Сережа все равно проторчал на холоде почти час и оставил в импровизированной миске - хорошо, дошло до него только в тот момент, что контроль прочесывал только лес, а не околодетдомовскую территорию, огороженную забором, было бы страшно обидно, если бы их со Щенком пристанище разорили, это ведь не нычка с конфетами, это гораздо, гораздо важнее - несколько выклянченных в качестве добавки сосисок. На следующее утро, Сережа успел удрать буквально на пять минут перед централизованным выходом из детдома, сосиски были обнаружены нетронутыми. Сережа добавил к ним увесистый кусок творожной запеканки и ушел с тяжелым сердцем в школу. Весь день у него не шли из головы эта несчастная запеканка, контроль за дикими животными, стаи оборотней и Щенок, оставшийся совсем один. Как вообще получилось, что он остался один? Такой хороший, схватывающий с полуслова, игривый, с огромными умными глазами, смешными ушами и пушистым хвостом? И как было бы здорово, появись у него семья: лежанка под теплой батареей, именные миски - Сережа видел такие в рекламе корма для собак - ошейник с массивной бляшкой, может, пока он бегал и прятался от контроля, его кто-то заметил и забрал себе и теперь все это у него есть? Как бы это было здорово, правда, вот только… Вот только это значило бы, что они со Щенком никогда больше не увидятся. Последние два урока Сережа просидел в еще более поганом настроении, чем первые математику и чтение. По большей части из-за того, что ему было страшно стыдно за свой эгоизм. Сделать с ним он все равно ничего не мог. Щенок был его единственным другом в детдоме, единственным н а с т о я щ и м другом. Щенок просто был - его, он не мог принадлежать кому-то д р у г о м у, не мог также носить кому-то палку, вилять хвостом и противно облизывать лицо, встав на задние лапы и положив передние на плечи. Это было бы… неправильно. После природоведения, последнего, пятого урока, Сережа планировал мчаться в детдом на всех парах, а по итогу еле волочил ноги. Мысли в его голове роились паршивые, очень паршивые и препаршивейшие. Хотелось, конечно, найти Щенка на обычном месте, но ведь с каждым днем становилось все холоднее, и неизвестно, сколько еще Сереже будет удаваться таскать еду в таких количествах. Рано или поздно это вызовет подозрения. А что, если Сережу выследят? Если снова вызовут контроль за дикими животными? Пускай уж лучше мягкая лежанка и полные миски в чужой, но теплой квартире. Пускай он будет чей-то еще, чем вовсе ничей. На подходе к сараю Сережа снял с плеча тяжелый потрепанный ранец и прислонил его к покосившейся стене, отворил скрипучую дверцу - Щенок каким-то совершенно невероятным образом умудрялся поддеть ее лапой, даже если она была прикрыта довольно плотно - включил каким-то чудом еще работающий свет и в первую очередь бросил взгляд на стоящую слева от входа миску. Сосисок не наблюдалось. Запеканка была съедена ровно наполовину и брошена в окружении мелких творожных крошек. Сердце забилось чаще, Сережа шмыгнул носом, вытер рукавом куртки зареванные по пути из школы глаза, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в дрожащей улыбке. - Мне она тоже не понравилась, - пожаловался он, поднимая глаза и встречаясь с чужими, большими и карими, вот только… Сережа рванул назад так поспешно и с такой силой, что от удара о стену зашатался, кажется, весь сарай. На деревянном ящике с давно не используемым инвентарем сидел, завернувшись в колючий плед по подбородок… мальчишка. Тощий, смуглый, с всклоченными темными волосами и широченной улыбкой на пол лица. Он подался было к Сереже, но, заметив его реакцию, застопорился и закусил нижнюю губу. Мальчишка был незнаком Сереже, но в этом не было ничего удивительно: в детдоме то и дело появлялись новые лица. Иногда одно за полгода, а иногда несколько за месяц. Оказывались в детском доме дети гораздо чаще, чем покидали его с новыми родителями. А так, чтобы кого-то забрали и не вернули через пару недель… это вообще один случай на миллион. Скорее всего, э т о т был новеньким. Скорее всего, он обследовал территорию вокруг своего нового пристанища и вдруг наткнулся на такую сокровищницу, и… Сердце все еще колотилось где-то в глотке, мозг работал на бешеных скоростях, генерируя одно предположение за другим. Сережа бросил еще один взгляд на миску, наткнулся на лежащую рядом, не замеченную ранее палку - любимую у Щенка, он всегда таскал ее с собой, значит, он все-таки был здесь! С ним все в порядке, боже, с ним все в порядкн, он вернулся, вернулся к Сереже, в их сарай, домой, а потом!.. Сережа вскинул горящие праведным гневом глаза на незваного гостя. Улыбка у того на губах померкла, но не сошла совсем, взгляд сделался растерянным и каким-то… знакомым что ли? Сережа сжал кулаки и шагнул вперед. Плевать, что мальчишка выглядел отпетым задирой. Плевать, что скорее всего, он окажется намного сильнее. Сережа как будто снова оказался в середине теплого октября. Только теперь в кармане куртки не было банки спрайта. И речь шла не о дурацких конфетах. Речь шла о д р у г е. Улыбка окончательно пропала с лица напротив. - Где моя собака? - требовательно спросил Сережа, совершенно не испытывая страха, и сделал еще один шаг вперед. Мальчишка тоже спрыгнул с ящика. Сережа заметил мелькнувшие из-под одеяла босые ступни. Это. Было. Странно. - Во-первых, - глаза напротив вспыхнули неподдельной обидой, а губы сердито поджались, - я не собака, я в о л к. А во-вторых, ничего я не твой. Он выпростал из-под одеяла крупную ладонь с неаккуратно обкусанными ногтями и протянул ее, как будто даже не знакомясь, а бросая вызов. И сказал: - Олег. *** Сереже Разумовскому было всего восемь, когда у дыры в хлипкой сетке-рабице за давно забытой хозпостройкой он нашел Щенка. Почти девять, когда он познакомился с Олегом Волковым. Олег Волков сказал ему: я волк, и тогда - тогда это еще не было правдой. Он был волчонком, едва вставшим на тонкие лапы. Еще Олег сказал: я не твой - и вот это уже было правдой. Ни один из них даже не подозревал, как скоро оно перестанет ею быть. конец.