Оружие мира, боги войны

Чжунли устал от войны. То, что люди назвали Второй Мировой войной, окончательно подкосило его и без того надломленную веру в сражение как эффективный способ разрешения конфликтов. Истерзанный гражданской войной, Китай обессилел. Люди, создавшие богов, обезумели. Земные боги, созданные людьми, беспрестанно склочничают. Они каждый раз ждут, на чью сторону станет бог войны, предрекая тем самым успех, как талисман большой удачи. Чуть что, они тянутся за оружием. Ослеплённые детской яростью, считают себя кругом правыми. Обвиняют, тычут пальцем, обижаются – и без мешающихся сомнений нанизывают друг друга на клинки. Сложно сказать, то ли сумасшествие богов перекинулось на людей, то ли расхристанность и кровожадность послевоенного народа отравила богов, но в целом из всего кавардака усталости и разочарования выпуклой проступила лишь одна мысль – ему нужно на землю смертных. Чжунли больше не хочет быть богом войны. Чжунли также больше не хочет сражаться, как и владеть оружием. Услышав это, Сяо покорно склонил голову и попросил только одно – не стирать с него дарованное имя. Чжунли с горечью задумался о том, что так нуждающийся в участливом и энергичном хозяине, Сяо вряд ли когда отступится от него, старого утомлённого бога. Лезвие его копья, так отчаянно жаждущее обагриться кровью демонов, на долгие столетия останется чистым. Впрочем, может это и к лучшему. Покидая Небесный дворец, Чжунли выбирает не оборачиваться. Он уже отчитался за этот год, омыл горячей водой зашрамированные ранения от рук Бишамонтен, оставил с Сяо подношение к грядущему дню рождения Нефритового императора Юй-ди. Когда его ноги наконец касаются земли смертных, на ботинках оседает снег. Он с силой вдыхает прохладный воздух и выдыхает расслабление. Больше никаких сражений, никакого оружия. Чжунли проводит рукой по голове и на нетвёрдых ногах выходит из переулка на широкую улицу. Послевоенный Пекин позванивает бубенчиками повозок, скрипит снегом под ногами прохожих и рычит двигателями редких автомобилей. Он надеется затеряться за этот год, уйти из-под взгляда всеведущей канцелярии Нефритового императора, на прошедшей волне нескольких крупных побед остаться невостребованным и незаметным. Китай одолел Японию. Китай одолел сам себя, приведя коммунистов к власти. Всё, что будет разворачиваться дальше, вряд ли будет напоминать войну. Скорее, додавливание несогласных. Как же Чжунли хочется стать ненужным собственному народу. Он берёт в ларьке крупную паровую булочку с мясом, и задумчиво бредёт дальше, углубившись в свои мысли. Он воспитал не одно оружие, и овладел каждым в совершенстве. Изящный лук Гань Юй, девочка, никогда не бившая мимо цели, никогда не оставлявшая свою цель в живых. То, что умудрялось выжить после единственного выстрела, получало по уязвимым точкам дождь смертоносных ледяных осколков. Гуй Чжун, хитрая головоломка, осыпавшая градом острейших самоцветов каждого, кто пытался её разгадать. Шутка ли, даже сам Чжунли пару раз получил от неё камней за шиворот. Увесистый двуручный меч Чун Юнь, одним ударом ровнявший врагов с землёй, или же вот Сяо, проворное копьё, летающее в ладонях и разящее демонов кажется быстрее, чем Чжунли за ним поспевал. Сплошь дети. Осиротевшие души, преждевременно переступившие черту мира мёртвых, и оттого напуганные, застрявшие в этом мире. Чжунли не гордился этим, но в определённый момент он научился грамотно поворачиваться той стороной, которая вселяет в детей спокойствие. Возможно, это сыграло не последнюю роль в том, как с течением времени от импульсивного, гневливого и мятежного бога он пришёл к умиротворённому и стабильному состоянию. В конце концов, для того, чтобы одержать настоящую победу, нужно уметь не только сломя голову бросаться в гущу сражения, но и находить союзников, уметь просчитывать будущее. Для этого нужно держать голову в холоде. Чжунли ради разнообразия выуживает себя из потока предпенсионных мыслей и оказывается стоящим напротив храма Гуань-ди. Медленно жуёт булочку. Одно из прошлых воплощений смотрит на Чжунли из глубины храмовой территории, развевая высеченную из камня бороду. Несколько слоёв военного облачения также изображены крайне воздушно, будто глава небесного войска стоит на бурном побережье, обдуваемый со всех сторон сильными ветрами. С мечом в руке он выглядит грозно. Чжунли и сам не решился бы противостоять такому. Бог войны никогда не был привязан к какому-то конкретному оружию, которое сопровождало бы его в течение нескольких воплощений. Напротив, зачастую, подхлёстываемые чрезмерной драчливостью своего хозяина, оружия гибли на поле боя, сгорали в ладонях текущего бога войны – в том числе поэтому Чжунли ничего не знает о том, как погибли его прошлые воплощения. А боги не говорят друг с другом об этом. Некому поведать ему эту историю. Ретивые и безоглядные, боги войны живут одним днём, не ведая ни прошлого ни будущего, и оттого не сильно беспокоясь о том, чтобы сохранить свою личную историю. Даже потратив годы на усмирение своего поначалу буйного духа, прямо сейчас, глядя на статую самого себя несколько воплощений назад, Чжунли внезапно понимает, насколько мало его заботит гибель этого бога. Даже если он выглядит как бог, способный руками передвинуть горы и запить сытный ужин всеми водами бурной Хуанхэ. Когда настанет его собственный час, он надеется встретить его в одиночестве. Чжунли доедает булочку, сминает целлюлозную бумажку и опускает её в мусорное ведро. Убирает руки в карманы и разворачивается на месте, чтобы найти себе гостиницу и заночевать, но что-то привлекает его внимание. Он сосредоточенно хмурится. В отдалении от основных ворот крошечная душа жмётся к храмовой территории. Размером с небольшой снежок, при свете дня она остаётся практически незаметной, и только суетливые подёргивания обращают на неё внимание Чжунли. Несколько злых демонов гуй теснят её всё ближе к забору, к невидимой черте, пересеча которую душа окажется в недосягаемости для них. Но что-то не так. Белый клубок совершает отчаянный рывок и с резиновой упругостью отскакивает от границы храмовой территории. Ещё пара ударов, и всё безуспешно. Демоны гуй ширят кровожадные пасти. Чжунли обещал себе не принимать поспешных решений. Он прищуривается, вглядываясь в душу. Рыжий цвет обжигает глаза. Это юноша. Судя по округлой форме глаз, не китаец. В распахнутом вороте гимнастёрки металлическим отблеском появляется серебряный крестик. Вот почему у него не получается прорваться через границу, и не получится ни сейчас, ни когда либо ещё. Конфуцианство плохо сочетается с православием. Он испуган, но ещё он упёрт. Не замечая взгляда того самого бога, на территорию храма которого он пытается прорваться, рыжеволосый пробует снова и снова. Мягкий белый снежок снова и снова отскакивает от невидимой преграды, чудом на своих отскоках не залетая прямиком в голодные пасти демонов гуй. Чжунли в один лёгкий прыжок оказывается на верхушке ворот в храм. Протягивает перед собой ладонь, выставив указательный и средний пальцы. Пусть это будет последним большим делом в этом мире, которое он сделает не ради себя. “Ты – тот, кому некуда идти. Я дам тебе место, где ты сможешь остаться. Моё имя Чжунли.” Он перебирает в памяти славянские, западные имена, но каждое из них – неоправданный риск попасть пальцем в небо в прежнее имя умершего. Тогда замысленное спасение немедленно превратится в ускоренную мучительную казнь, если с прошлым именем умерший вспомнит и свою прошлую жизнь. Поэтому Чжунли переходит к мифам. “Ты, не помнящий своего имени, станешь моим новым слугой, и я дарую тебе новое имя. Повинуйся моему приказу и будь моим шинки. Имя тебе Аякс. Твой сосуд – Шенцзян. Приди, Шенки!” Начертанный сиянием иероглиф ложится поверх души подобно печати. Упругий белый комок превращается в сноп света, без труда прорывает границу храмовой земли и скользит Чжунли в руку. Сейчас будет самое неприятное. Его настоящее имя Пётр. Петя. Деревенский мальчишка, едва взяв в руки оружие он открыл в себе талант ловко с ним обращаться и отправился в армию. Вызвался добровольцем на чужую войну. Он храбро сражался, убил многих – Чжунли видит, как с его груди срывают наградные значки, выволакивая из горящего истребителя. Его бьют в живот и в горло, разбивают о голову всё, что попадается под руку, и кровь пропитывает рыжие пряди, стекает по шее, заливает ворот зелёной гимнастёрки. И даже после этого, собрав последние силы, он умудряется подгадать момент и убить двоих своих японских пленителей, вывернув у одного из них кортик. Картинки мелькают быстро, но у Чжунли всё равно скручивает желудок, и он приседает на корточки, чтобы сэкономить силы и хоть немного снизить высоту возможного падения. Его ослепляют. Обнаружив трупы товарищей, наседают вчетвером и тем же самым кортиком вырезают глаза, прижимая голову к полу. Затем – на холод. Затем – обнажают. Сцены сменяют одна другую достаточно быстро, но Чжунли хочется, чтобы это было ещё быстрее. Ему не хочется видеть, как насилу разводят в стороны ноги, и как безвольно обваливается тело, из которого вышло сознание. Чжунли крепче сжимает оружие, чьей формы ещё не видит, потому что прячет глаза в сгибе локтя. В ответ оно мягко холодится. Перед смертью он зовёт. Шёпотом, почти не двигая губами. Он просит. У него нет сил. Ему так больно. Он так сильно хочет жить. Чжунли собирает слёзы к переносице движением пальцев и заодно промакивает их перчаткой. Делает полный глубокий выдох и снова собирается с духом. Каждое следующее оружие – новая выкручивающая нутро история. Ему не перестаёт быть больно, но он знает, что это остаётся только с ним. Тот союзник, который явит ему себя, будет чист, как белый лист. Чжунли наконец отрывается от ладони и созерцает голубоватое обоюдоострое копьё в своей ладони, переливающееся мерцающим светом. Он делает широкий замах, и копьё рассыпает капли брызг, тут же подтягивающихся к нему обратно и окружающих, повисающих вокруг него. Чжунли спрыгивает с ворот и без усилия рассекает демонов гуй. Лезвия копья проходят сквозь них как через свежее масло. Не ахти какие противники, честно говоря, но Чжунли больше и не требовалось. Он отступает вглубь территории храма, обходит святилище с наиболее публичной стороны и встаёт в тени там, где они не будут бросаться в глаза. Вытягивает копьё на ладони и зовёт по имени. – Вернись, Аякс. Водянистое оружие загорается ярче, пока всё не превращается в сноп божественного сияния и не перетекает в пятно формой повторяющее человеческую фигуру. Затем свечение гаснет. Высокий рыжеволосый Аякс смотрит на Чжунли в упор немигающим взглядом глаз, не отбрасывающих человеческого блеска. – Я призвал тебя из другого мира, чтобы ты помогал мне в очищении этого мира от нечисти. Ты сможешь остаться со мной так долго, как сам того пожелаешь. Аякс смотрит ещё несколько долгих секунд, затем медленно озирается, обращает внимание на широкие рукава своего белоснежного ханьфу и рассматривает одеяние подробнее. Берёт в руку колокольчик, привязанный к поясу. – Я что, умер? – Да. – и это никогда не будет “к сожалению, да”, или же “мне так жаль”, или же “очень грустно, что так получилось”. А также это никогда не будет “хочешь расскажу тебе, как ты умер”, потому что сожаления отравляют душу, а отравленная душа священного оружия будет отравлять бога-хозяина. Есть вещи, которые не воротишь обратно как бы ни хотелось. Сокрушаться и сожалеть значит не только кормить ложные надежды, но и красть силы и время у своего собственного будущего. У тех, кто однажды уже умер, и вовсе остаётся одно будущее, ведь память о прошлом крадётся с переходом через финальную черту. – Теперь ты будешь моим оружием. – Твоим? – новоявленный Аякс изгибает бровь, и Чжунли коробит от этой фамильярности. Должно быть, он слишком привык, будучи на голову выше всех своих оружий младшего возраста, что к нему обращаются уважительно. – Не вызывает доверия, если честно. Вот его оружием я бы стал. Аякс показывает большим пальцем себе за спину, туда, где стоит пышная статуя Гуань-ди, и Чжунли невольно улыбается. – Тогда тебе повезло больше, чем ты думаешь. – видя, как Аякс растирает свои плечи, очевидно быстро прозябая на холодном воздухе, Чжунли снимает пальто и набрасывает его на плечи своего нового подопечного. – Застегнись и пойдём в тепло. Белые носки, в которых стоит его священное оружие, стремительно намокают, так что им стоит поспешить. Хоть простуда мёртвым и не грозит, стоять в снегу в одних лишь носках должно быть действительно холодно. – Не командуй. – недовольно бурчит Аякс, ступая следом. Он бросает взгляд в зеркально блестящее окно храма и обводит взглядом толпу, через которую они идут. – Разве они нас не видят? – Видят. Но не более, чем мы их. Всего лишь одни из тысяч других людей, мимо которых они уже прошли сегодня, и мимо которых им предстоит пройти на пути к своим домам. Разве упомнишь лица их всех. – Блин, ты так кудряво выражаешься. – Аякс продевает руки в рукава пальто и застёгивает его на несколько верхних пуговиц. Обращает внимание на золотистую чешуйчатую отделку. Снова поднимает взгляд на толпу. – Кажется, я не из местных. – Советую особенно не зацикливаться на этом. – Чжунли великодушно пропускает мимо ушей грубоватые формулировки своего нового подопечного и высматривает хоть одну гостиничную вывеску. Ему нужно отдохнуть, Аяксу нужно переодеться. – В конце концов, сейчас это уже не имеет особенного значения. Аякс хмыкает, а Чжунли наконец видит желанное место на противоположной стороне проспекта и решительно переходит дорогу, благо машин в этот вечерний час немного. Аякс неторопливо идёт за ним, пытливо изучая окружающий их городской пейзаж. Подумать только, что заключение контракта с новым оружием так истощит его. Чжунли не потрёпан физически, и сонливость не подступает ближе, но ему нужно полежать в тишине несколько часов и просто переварить пришедшие образы. Его тянет обернуться, чтобы встретиться взглядом с Аяксом, но он не станет этого делать до тех пор, пока не будет уверен, что Аякс не заметит в его глазах ничего, что могло бы нанести ему вред. Скорбь, например. Он берёт им два номера, заказывает Аяксу еду и визит портного завтра на утро. Нужно будет сшить ему несколько комплектов подходящей одежды, а ещё понадобится обувь. Обувщика он тоже назначает на завтрашнее утро. – Вы, кажется, довольно богатый человек. – понизив тон голоса, обращается к нему Аякс. – О, уже на “вы”. – смеётся Чжунли, и Аякс конфузится. – Как бог, я был довольно почитаем в последние годы, так что смог нажить себе хорошее состояние. Но не привыкай к этому слишком сильно. – Мне было бы проще, если бы этого не было вовсе. – бросает Аякс, получая ключ от своего номера. – Простая пища, простые жилища. Он первым идёт к лестнице, и в широте его плеч Чжунли видит ту напряжённую сложность, которую Аякс, возможно, и сам в себе не замечает. – Посмотрим, что же выйдет тогда, когда мы действительно окажемся в подобных условиях. – Чжунли тоже берёт ключ и следует за Аяксом к лестнице, поднимается на второй этаж. – Тогда вы десять раз поблагодарите бога за то, что выбрали именно меня своим оружием. – усмехается Аякс. Чжунли бросает беглый взгляд на потолок. За что именно он должен благодарить Нефритового владыку ему искренне неведомо, но ход мысли Аякса в целом отслеживается, так что Чжунли готов простить ему кривость выражения. Он ведь гордится собой. К тому же, пусть единый язык потустороннего мира и смазывает различия между языками людей, особенная призма взгляда на мир и на себя, сформированная этим самым языком, остаётся с душой даже после смерти. С кивком головы они расходятся по соседним номерам, и Чжунли ложится на застеленную постель не снимая обуви, складывает руки на животе и погружается в состояние, близкое к медитации. Ему нужно сосредоточиться Последний раз он заключал контракт более трёх сотен лет назад, когда в схватке с Гун-гуном, властелином воды и божеством бедствий, погиб его верный морозный клинок Чун Юнь. Чжунли и сейчас как наяву видит сгорбленную осиротевшую фигуру желтоглазого юноши, который с ужасом смотрел, как с его ладони стирается имя, когда-то данное богом-разрушителем и забранное им же. “Ты слаб.” – проскрежетал Гун-гун в последние мгновения своей жизни. – “Убирайся. Ты не достоин имени, данного мной.” Боги перерождаются, и данное ими имя остаётся на оружии так долго, как они того пожелают. Но если на то нет их воли, ни одно заклинание не удержит забираемое имя. Обезымяненный подросток смотрел на Чжунли так, будто сейчас бросится в атаку лишь для того, чтобы его побыстрее прикончили. Гун-гун умел мастерски сводить с ума своих подчинённых так, чтобы они при этом не поражались скверной. Чжунли занёс руку, и подросток бросился в сторону, ожидая удара. В случае, если речь не идёт о свежеумершей душе, сострадание становится допустимым, поскольку не обращается к утраченной жизни. И Чжунли искренне сострадает мучительной службе, через которую прошло это оружие. Этот видевший слишком многое юнец. Так что он заберёт его прежде, чем успеет переродиться Гун-гун, и прежде, чем тот успеет отравить себя скверной. “Сяо.” – кличет он юношу, и иероглиф имени отпечатывается у него на запястье, огибая тонкий сустав. Сяо глядит как затравленный котёнок, когда Чжунли протягивает ему руку, и конечно спустя всего пару недель подхватывает скверну. Он обуреваем ужасом, бессмысленной кровожадностью, он ждёт нападения и не доверяет своему новому богу. Потребовалось несколько обрядов очищения и ещё больше разговоров, чтобы между ними выстроилось хрупкое понимание. Но даже раз за разом поражаясь скверной вслед за своим оружием, Чжунли продолжат выбирать терпение и доверие. Если ты хочешь умелую армию, ты должен потратить время на обучение. Если ты хочешь крепкий клинок, ты должен правильно выковать и старательно заточить его. Если ты хочешь верного шпиона, ты должен доверять ему. А если ты хочешь преданное и сильное священное оружие, ты должен сложить это всё вместе и десятикратно умножить друг на друга. Он вспоминает залитое кровью лицо Аякса с алыми влажными провалами вместо глаз, и хоть видение лишено звука, его раззявленный в вопле рот берёт за живое. Он бьётся головой об пол не в силах никак иначе противостоять своим мучителям. Он кричит какие-то ругательства и отчаянно кусается, когда его пытаются задушить. Души, впервые ставшие оружиями, зачастую приносят с собой страхи, связанные с причиной их смерти. Утопленная родной сестрой Гань Юй никогда не подходила к большой воде без того, чтобы взять Чжунли за рукав. Растерзанный волками Чун Юнь до дрожи боялся собак. Чжунли с горечью размышляет о том, как Аяксу придётся столкнуться со страхами, причины которых навсегда останутся сокрыты от него. Он слышит стук и следом звук отворяемой двери. – Чжунли? Вы не спите? – Аякс решительно проходит внутрь и встаёт над лежащим Чжунли. В его руках сложенное пальто. – Зашёл вернуть? – Чжунли садится на кровати и протягивает руки, но Аякс не торопится отдавать ему пальто. – Мне не спится. – говорит он так, будто это не только его проблема, и садится рядом с Чжунли, кажется, уже забыв о том, что изначально собирался использовать пальто как предлог зайти, и потому погребая свёрток под поставленными на бёдра локтями. – Всё это как-то неправильно. – Что именно? – Чжунли куда охотнее вёл бы такие разговоры за пиалой своего любимого чая, но ему не принципиально. Он имеет дело с новообращённой душой, это нормально, что ему сейчас будет нужно много внимания. – Ты сказал – в очищении этого мира от нечисти, но я не вижу никакой нечисти. И ещё – где мы? Кто вы? И почему я выгляжу иначе, чем все люди, которых я вижу здесь? – он перебивается с уважительного обращения на обычное, хмурится, обхватывает сжатый кулак ладонью другой руки. – Мне здесь не нравится. Какова вероятность, что убитый азиатами юноша славянской внешности теперь будет шарахаться от каждого прохожего? – Мы в Китае. Меня зовут Чжунли, и я бог войны, сражений и богатства в этой стране. А ты действительно не похож на остальных жителей Китая. – Чжунли мнётся секунду, стараясь подобрать наиболее правильные слова таким образом, чтобы они одновременно походили на ответ и не породили дополнительных вопросов, но при этом не раскрыли ничего действительно существенного. – По всей видимости, обстоятельства сложились таким образом, что ты жил на территории Китая и погиб здесь же, поэтому твоя душа задержалась. – Как я погиб? – Аякс отрывается от напряжённого наминания кулаков и смотрит на Чжунли. Они все задают этот вопрос, думая, что от ответа на него им станет легче. Станет понятнее. “Великая тайна бога” – так называется ответ на этот вопрос, который Чжунли никогда не произнесёт. – Я не отвечу тебе на этот вопрос. Выбирай любые другие. Аякс хмурится. – Что послужило причиной моей смерти? Чжунли сохраняет молчание. – Ты сказал, что я могу выбрать другой! – Верно. Кроме этого. – Да почему?! – он вскакивает на ноги и отбрасывает свёрнутое пальто. – Если я отвечу тебе на этот вопрос, тебя поглотит сожаление и ты переродишься в чудовище. – Чжунли тоже поднимается на ноги. – Ты вспомнишь прошлую жизнь, и тебе станет жаль себя, жаль того, что ты не сделал. Ты поддашься безумию и свернёшь с божественного пути. – Да сдался мне твой божественный путь! – кричит Аякс, и спину Чжунли обжигает знакомый зуд. Скверна. Подумать только, так скоро. Он кладёт руки Аяксу на щёки, обхватывает голову за уши и проводит большими пальцами под тёмными синими глазами. – Мне не хочется, чтобы ты умер, едва появившись в этом мире. Аякс замирает. Он замирает с приокрытым ртом и выглядит ещё моложе, чем на самом деле есть. Очень беззащитно. – Я ведь уже умер однажды. Так какое тебе дело. – Богам есть дело до людей, Аякс. – Чжунли вкрадчиво смотрит в юное лицо, и на короткую секунду оно принимает совсем уязвимое выражение. Аякс отводит взгляд и кладёт свою ладонь Чжунли на руку, убирает её от себя. – Хорошо. Я понял. – он снова смотрит в пол, на этот раз виновато. – Простите, что вспылил. – Такое будет случаться, особенно первое время. Слишком много всего непонятного. – Чжунли примирительно склоняет голову набок, но Аякс всё так же смотрит мимо него. – Я на твоей стороне, и, обещаю, не сделаю ничего, чтобы навредить тебе. – Обещаете? – Аякс поднимает на него взгляд исподлобья, и Чжунли кивает. – Обещаю. Аякс протягивает ему кулак с выставленным навстречу мизинцем, и Чжунли, поддавшись смутному предвосхищению, повторяет этот жест. Аякс обхватывает его мизинец своим и трижды встряхивает их сцепленные кулаки. – Для чего это? – недоумевает Чжунли. – Чтобы закрепить обещание. – поясняет Аякс и бесцветно улыбается. – Даже не знаю, откуда этот жест. Его тоска по прошлой жизни колет Чжунли спину. – Пусть будет прямо отсюда. – он неопределённо мотает головой, как бы обводя эту комнату, где они находятся, и Аякс слабо кивает ему в ответ. Ему явно нужен вектор. – Ты спрашивал про очищение этого мира от нечисти. – Чжунли отпускает их мизинчикопожатие и, сделав пару шагов в сторону шкафа, вытаскивает оттуда гостиничный халат и полотенце. Аякс медленно оживляется. – Сухое объяснение вряд ли чем тебе поможет, так что можем отправиться завтра. Я покажу тебе, чем нам предстоит заниматься. Аякс кивает энергичнее. – Но перед этим я должен тебе ещё кое что объяснить. Для этого нам придётся спуститься на источник, так что возьми в своей комнате халат и полотенце. – он подходит к входной двери и выходит в коридор. Без дежурного света ночью коридор выглядит особенно тёмным. Аякс бросает несколько взглядов в оба конца коридора и с напряжённой спиной быстро прошмыгивает в свой номер. Значит, это темнота. Неудивительный страх для того, кого лишили зрения перед несколькими днями затяжных пыток вплоть до убийства. Чжунли щёлкает пальцами и зажигает несколько дежурных свечей поблизости, так что, когда Аякс снова показывается из номера, от неуютной для него тьмы не остаётся и следа. Он с интересом осматривает коридор. – Здесь кто-то проходил? Свет зажёгся. Ложь оскверняет богов. – Это я зажёг. Чтобы не ходить в темноте. – Ааа. – тянет Аякс и перебрасывает халат с полотенцем через плечо. – Ясно. Так что вы хотели мне рассказать? – Сначала – омовение в горячем источнике. – Чжунли пропускает Аякса вперёд себя, и, уже спускаясь по лестнице, щёлкает пальцами снова, чтобы притушить все зажжённые им свечи. Последнее, чего ему хочется – это нечаянно устроить пожар посреди ночи в столь любимой им столице Китая, или Китайской народной республики, как его недавно стали называть. Аякс заметно бахвалится, спуская накидку ханьфу со своих плеч и оголяя торс, впрочем, Чжунли не может не отметить, насколько прекрасно он сложён. Мускулистый, сильный и гибкий, Аякс не искривлён чрезмерным напряжением своих мышц, напротив, он очень свободен и статен. Телосложение в полной мере гармонично размещает его сильный янский дух. Чжунли расстёгивает рубашку, деликатно снимает её, чтобы лишний раз не помять, и складывает в аккуратную стопку. А когда откладывает в сторону, то замечает, что Аякс буравит взглядом его спину. – Аякс? – Ваша спина. Это какой-то шрам? Чжунли подходит к высокому зеркалу и жестом подзывает Аякса ближе. Полный подозрительного недоверия, тот подходит ближе и тоже становится к зеркалу спиной. В ужасе пучит глаза. – Это что за херня?! У Чжунли неприятно жужжит в голове. – Не выражайся, прошу тебя. Проступки оружия плохо сказываются на его боге. – А ваши шрамы плохо сказываются на мне! – Аякс заглядывает Чжунли за спину, потом снова смотрится в зеркало. – Да они же идентичные. Что это вообще такое? – Скверна. – Чжунли смотрит на тёмно-фиолетовое, похожее на свежий синяк пятно на пояснице Аякса. – Она появилась в тот момент, когда ты поддался порыву отвергнуть божественный путь. Если не реализовать твою энергию конструктивно, то она будет прорываться таким образом. – И что это значит? – хмурится Аякс. – Ты погибнешь. И я погибну, если вовремя не очищу тебя. – Чжунли снимает перчатки и кладёт их поверх рубашки. – Твоя скверна передаётся мне. Аякс тяжело сглатывает и опускает взгляд на спину Чжунли. На его плече, там, где заканчивается ключица, поверх веснушек тёмно-красным цветом отпечаталось иероглифом его новое имя. Он тянется рукой к спине Чжунли, но тот вовремя отступает в сторону, берёт со стены деревянный ковшик и проходит вглубь бани, к чаше горячего источника. Черпает булькающую термальную воду. Подзывает Аякса ближе и без предупреждения плещет ему на спину. Скверна с тихим шипением сходит с ошпаренной кожи. – Ай, вы чего! – он изгибается от боли, растирает рукой обожжённое место и заглядывает себе через плечо, затем сверяется со спиной Чжунли. – Исчезла. Чжунли отставляет черпак в сторону и проводит ладонью по своей пояснице. Ноющее покалывание действительно бесследно пропало. – Но всё не будет так просто, не так ли? – снова хмурится Аякс. Кажется, шаг за шагом, правила этого мира постепенно приходят к нему. – Иначе не было бы никакой нужды в том, чтобы держать себя в узде. – Человек может сам выбирать себе дорогу и смысл жизни, Аякс. Ничто не предопределено. – Чжунли распускает пояс своих брюк, и Аякс из хмурого превращается в настороженного. – В этом вы, люди, выгодно отличаетесь от богов. – У вас слова с действиями расходятся, знаете ли. – Аякс отмахивается и ступает прочь из купальни. – Да? Я просто хочу погреться в воде. – Хорошо, я подожду снаружи. – Аякс отодвигает шторку и возвращается в раздевалку. Чжунли провожает его непонимающим взглядом, жмёт плечами и погружается в горячую воду. Распускает длинный хвост и окунается с головой. Не сравнится, конечно, с банями Небесного дворца, но тоже весьма недурно. Ненависть, желание драться, убивать и быть убитым знакомы ему. Он также может узнать потребность отомстить, обхитрить, унизить и почувствовать превосходство. Завладеть, оттеснить. Защитить. В конце концов, последние два десятка лет люди варились преимущественно в этих эмоциях, как и в продолжительной войне. Но вот этот мальчик не так понятен ему, как хотелось бы. Не то чтобы Чжунли было сложно быть с собственным непониманием, и возможно он слишком многого хочет от себя спустя всего несколько часов после обретения нового оружия. Нетерпение ворочается внутри, укалывая беспокойством. Он что, встревожен? Скорее всего, у него не получится обучить этого юнца всему надлежащему прежде, чем он сам перестанет существовать. Бог войны не может сомневаться в войне, а Чжунли сомневается. Собственная скверна разъест его быстрее, чем любые страхи и надежды Аякса. Он поступил самовлюблённо, призвав его в этот мир. Смалодушничал, глядя на отчаяние загнанной в угол души, и теперь обязан с достойной бога стойкостью вынести последствия. Не потому, что так сказали, но потому, что иначе сам в высшей степени станет себе противен. – Аякс, подойди сюда, пожалуйста. – зовёт он негромко. – Ты там ещё голый в ванне сидишь? – раздаётся из-за шторок. Чжунли подбирается вдоль каменной стенки купальной чаши, свешивает одну руку за борт для удобства и берётся за край, согнув руку. – Если ты присядешь, то не увидишь ничего нежелательного. – Ну конечно. – Аякс показывается в дверном проёме сидя на корточках. – Ты старый развратник, вот ты кто. Тебе вообще сколько лет? – Шесть тысяч. – Чжунли смотрит на то, как Аякс морщится. – Но именно этому воплощению всего тысяча лет. – Всего! – фыркает Аякс. – Хорошо выглядишь для тысячи лет. – Боги отличаются либо непревзойдённым уродством, либо несравненной красотой. По крайней мере, такими нас замыслили люди. Но я на самом деле хотел досказать начатую мысль, и чтобы ты меня выслушал. – Чжунли убирает мокрые холодящиеся пряди со своих плеч, и Аякс приваливается к стене раздевалки, обхватывает руками одно колено. – Говоря про необходимость держать себя в узде, я хотел обратить твоё внимание на то, что ты всё ещё можешь делать выбор. Если только речь не идёт о мыслях, которые будут ставить под сомнение саму правильность твоего существования в этом мире, ты волен быть любым и поступать так, как посчитаешь нужным. Я имею ввиду, что никто, даже я, не сможет указать тебе, как ты должен действовать. Понимаешь? – Вы имеете ввиду, что я не обязан защищать вас или действовать только так, как вы посчитаете правильным? – Аякс смотрит на него из-за колена, и Чжунли утвердительно кивает. – Но при этом не всё дозволено. – Я буду рядом, чтобы оберечь тебя от опасных решений, но будь готов во многом полагаться на себя. – Чжунли смотрит на него со спокойной строгостью. Будь перед ним кто-то из его оружий-подростков, он бы не позволил себе таких слов, но перед ним уже взрослый, пусть и молодой человек. А у самого Чжунли не слишком много времени в запасе, чтобы грамотно обучить его. – Та мораль, которую ты разовьёшь самостоятельно, послужит тебе гораздо более надёжным ориентиром, чем любой, даже самый подробный свод правил этого мира. Я хочу, чтобы ты всегда помнил об этом. – Говорите так, будто впереди много тяжёлых испытаний. Он способный и крепкий, в меру энергичный, не жалуется и не капризничает. Любой из земных богов с радостью возьмёт его в услужение. Нужно будет успеть забрать у него имя прежде, чем нынешнее перерождение закончит своё существование, чтобы он не остался привязан к погибшему богу без возможности войти в семью другого бога. – Если не поддашься скверне, то будешь существовать так долго, как долго будет жить людской род на земле и их вера в нас. – на этих словах Аякс расправляется, сосредотачивается. – А на такой долгий срок всяко выпадет достаточно испытаний. – Так вы поэтому существуете уже шесть тысяч лет? – Люди неотделимы от соперничества, борьбы. Побеждая, они свирепствуют. Проигрывая, стремятся отомстить. Люди воевали ещё до того, как в полной мере стали людьми, а уж после этого… – А вы не умеете коротко отвечать на вопросы. – усмехается Аякс, и Чжунли осекается на полуслове. – Хоть по виду вам больше тридцати не дашь, но вот рассуждаете вы и вправду как глубокий старик. – он беззаботно хихикает в кулак и задиристо смотрит на Чжунли. – Неужели я тоже однажды стану таким. Чжунли, между прочим, тоже умеет раздражаться. Он крепче хватается за край купальни и поднимается во весь рост, смотрит на своего подопечного сверху вниз. Аякс давится смешком, ошарашенно окидывает его взглядом с головы до ног, жадно и пусто всматривается в глаза. Задержав дыхание, ещё раз бегло осматривает его тело. И ещё раз, с вороватой честностью каждый раз возвращаясь к глазам. Немилосердно краснеет. – Достаточно хорошо выгляжу для тысячи лет? – Чжунли отбрасывает длинные мокрые волосы себе за спину и ставит ступню на край купальной чаши. Это не его обычные методы, но учитывая то, как пристально мальчишка его разглядывал и до этого, да и судя по его смешному румянцу… Что ж, война ведётся не только мечом и копьём. – Д-достаточно. – Аякс, к его чести, старается держать лицо, но его смущение Чжунли всё равно принимает как самый искренний комплимент. Он улыбается и выходит из купальни, снимает с крючка халат и заворачивается в него, не вытираясь. Намокшая ткань неприятно клеится к коже. Он выправляет волосы из-под халата и проходится по ним полотенцем. Что ж, в этом сражении он одержал победу, но теперь Чжунли не уверен, что Аякс запомнил то, о чём они говорили ранее. Его пылкая кровь вполне могла выдавить из головы любые мысли сложнее двух слов. И что это с ним творится сегодня такое. Чжунли решает дождаться, пока Аякс вымоется и выйдет, после этого забирает из купальни свои заколки для волос, и они возвращаются в свои комнаты. Чжунли на этот раз идёт первым, чтобы, как и ранее, зажечь свечи в коридоре и разогнать тьму. Однажды из телесной памяти Аякса изгладится и этот страх, но сейчас ему нужна только поддержка. Слишком мало времени прошло. – Мы отправляемся в путь сегодня утром. – судя по часам в коридоре, время подползает к трём часам ночи. – Так что постарайся выспаться. – А как же портной? Я думал, мы задержимся здесь на подольше. – Я тоже так думал. – Чжунли качает головой. – Но это будет только выброшенное время. Обзаведёмся всем необходимым на месте. – Мне казалось, что времени у нас достаточно. – беспомощно говорит Аякс и тут же осекается, встретившись с безэмоциональным лицом Чжунли. – Прости. Ты прав. Пойду спать. – Спокойной ночи. – Чжунли взглядом провожает уходящего в свой номер Аякса и щелчком гасит все свечи в коридоре. Пора уже сегодня отдохнуть. В конце концов, если Аякс вздумал упрекать его в том, что он долго и обстоятельно изъясняется, то имеет смысл показать ему, что Чжунли вполне умеет быть краток. Только вот понравится ли мальцу эта краткость. Он спит лёгким сном без сновидений, как было и всю прошлую тысячу лет назад, и просыпается свежим и отдохнувшим всего через четыре часа сна. Гостиница медленно шевелится за утренними приготовлениями к длинному дню. Чжунли спускается за завтраком, будит судя по кислому виду едва задремавшего Аякса, ставит перед ним миску жаренного риса с овощами и готовится к отправке. Убирает волосы в высокий гладкий хвост, застёгивает рубашку, сдаёт ключи на стойку. – А на чём мы поедем? – сонно интересуется Аякс. – Я бы хотел поспать по дороге. – Не уверен, что у тебя получится. – Чжунли протягивает ему собственное пальто и ботинки, и Аякс смотрит на него как на сумасшедшего. – Только не говори, что снова собрался щеголять голышом. – Аякс наворачивает рис прямо через край миски, набивая щёки, как хомяк, и затем долго и мучительно пережёвывая. – Ладно я, но что люди подумают. Чжунли не утруждается закатыванием глаз. Мелкий сорванец. Видимо, он начал осваиваться. Он дожидается, пока Аякс доест, оденется, бьёт его по руке, когда тот норовит сунуть с собой в карман гостиничное мыло, и они поднимаются на крышу гостиницы. Пекин только занимается предрассветными сумерками. – Заберёшься поглубже в шерсть, возьмёшься за рога, и как почувствуешь, что надёжно устроился, потяни за один из рогов. Лететь будем где-то три-четыре часа, так что постарайся вытерпеть. Я не хочу снижаться на глазах у смертных. – Погоди, что это значит? Чжунли! Но Чжунли мягко отталкивается от крыши и тянется всем телом, как после долгих часов без движения. Растяжение в мышцах отдаётся приятной эйфорией и ощущением собственной силы, раскрывшейся мощи, которая до этого была скована внутри маленького тела. Когда Чжунли открывает глаза, Аякс стоит перед ним на крыше совсем маленький, не больше кошки, и, подобно кошке, испуганно таращится. Если б мог, он бы наверное и распушился. – Чжунли? – шепчет он, но чуткое драконье ухо улавливает его шёпот так, как если бы ему говорили прямо на ухо. – Ты… Ты узнаёшь меня? Чжунли тяжело вздыхает, мотает головой и приближает свою морду к нему. Скалится и обдаёт ему лицо горячим дыханием. – Пожалуй, больше не буду тебя дразнить. – Аякс вцепился в пояс пальто как в последнюю надежду, и Чжунли не удерживается от рычащей усмешки. Какой же он ещё глупый и неуверенный, сколько бы ни дулся от гордости. Смешной русский мальчишка. Чжунли поддевает его мордой под руки и склоняет голову, чтобы тот быстрее забирался. Им и правда пора в путь. Аякс неуверенно топчется рядом, примеряясь, как бы ему удобнее забраться, и, видимо, побаиваясь причинить Чжунли лишние неудобства. Он перебирает шерсть, тянет за ухо, пока Чжунли с глубоким вздохом не подставляет ему лапу в качестве ступеньки. Чжунли не может встать на крышу не рискуя проломить её, так что Аяксу приходится карабкаться примерно на два своих роста. Он тянет за шерсть, как нудный репей, и Чжунли с трудом сопротивляется рефлексу мотнуть головой, чтобы сбросить источник тупой боли, или же почесаться задней лапой. В конце концов, исползав, кажется, всю драконью голову, Аякс устраивается между нескольких ветвистых рогов, поглубже вкапывается в густой мех загривка Чжунли, судя по тому, как затылка касается тепло человеческого тела, и оглаживает небольшой острый рог посередине его лба. – Я буду кричать, если начну падать. – говорит он вместо слов готовности, и Чжунли отталкивается лапами от воздуха. В несколько сильных прыжков он прорезает низкие облака и поднимается над ними, парит на крепких воздушных потоках. Ему нравится, как ветер треплет усы, как густой воздух даёт опору когтям, как нет преград ни с одной стороны, куда ни бросься. Ловя попутный ветер, он подбирает лапы и мчится в мощной струе, как в реке, только подруливая хвостом, чтобы не кувыркнуться. Попадая во встречный поток, он яростно отталкивается от него, огибает лобовые ответвления потока, подныривает под сбивающие курс косые струи. Он так наслаждается силой в своих лапах, мощью хвоста и гибкостью длинного тела, что практически забывает о человеческой душе, прицепившейся к его затылку, и только тянущая боль от нескольких прядей напоминает, что она ещё там. Чжунли зависает над облаком, прядёт длинным ухом, чтобы нащупать Аякса на своём загривке, и улыбается, когда ухо оглаживает тёплая ладонь. – Ты удивительный! – кричит Аякс во всю глотку, перекрикивая свист ветра в рассветной небесной хляби, и Чжунли добродушно фыркает. Вот бы Аякс запомнил это на подольше. Аякс с силой хватает его за рога и вопит, что есть мочи, и Чжунли, подхватывая его настроение, раскрывает пасть и громогласно рычит, сотрясая облака. Из одного из них, особенно тёмного и низкого, бьёт молния и начинает проливаться дождь. Аякс заливисто смеётся. Потрясающе. Чжунли каждое своё священное оружие возил на своей голове, а иногда и не только своё, – ему, если по секрету, это просто доставляло большое удовольствие, – но ещё никто в первую поездку не вёл себя настолько… Нагло? Непосредственно? По-хозяйски? Чжунли настолько захвачен эмоциями, что ему сложно подобрать правильное слово. Какого всё же любопытного парнишку он подобрал у порога своего храма. Он складывается в воздухе несколькими напружиненными изгибами, чуть склоняет голову, давая Аяксу время распознать свои намерения, и Аякс его понимает, судя по тому, как усиливается тянущая боль от отдельных участков шерсти, в которые он, как вошь, отчаянно вцепился. Чжунли вонзает когти вытянутых лап в попутный ветер, с силой рвёт его на себя и, подобно метеориту, с ускорением летит к земле. То ли ветер ревёт в ушах, то ли грохот грозы, сквозь которую они пролетают, то ли восторженный крик Аякса перетекает в вопль ужаса и обратно. Чжунли уворачивается от одной молнии, от другой, и наэлектризованная шерсть встаёт дыбом, а уши закладывает. Ещё пара рывков, и он уходит из-под тучи, ныряет в безобидное кучевое облачко и поднимается над ним, чтобы люди на земле не заметили парящего в небесах дракона. Снова прядёт ухом. – Ты и в самом деле бог войны, Чжунли. – слабым голосом отзывается Аякс, и Чжунли настороженно замирает. – Я… Ох, что-то мне нехорошо. Для него это должно быть слишком рано. Чжунли сочувственно ведёт ушами и остаток пути плавно скользит по подворачивающимся попутным ветрам, не предпринимая крутых спусков или подъёмов. Тем более, что Аякс практически перестал тянуть его за мех, то ли почувствовав себя плохо, то ли потеряв сознание. В любом случае, Чжунли не был уверен в том, что сможет поймать его, если тот свалится с его головы. То есть, поймать-то сможет, но останется ли Аякс при этом цел. Но само то, как Аякс посмел бросить вызов небесам, посмеяться над ними, Чжунли неожиданно находит крайне симпатичным. Мальчик действительно был воином, робким во всём, что касается интимного пространства между двумя людьми, но наглым и отважным по своей натуре. Его любопытство, завёрнутое в обложку бесстрашия, сослужит ему хорошую службу в качестве оружия Чжунли. В нём есть всё то, что делает человека хорошим воином, кроме ненависти. Чжунли перебирает лапами по воздуху и с облегчением отмечает, как пространство, наполняемое общими впечатлениями, вытесняет те воспоминания о прошлой жизни Аякса, которые он получил, присвоив ему имя. Он хочет верить, что ещё несколько дней или недель, и он и вовсе сможет отложить их в сторону как что-то, не нуждающееся в постоянном к нему обращении. Ему нужно смотреть на Аякса своими собственными глазами, а не глазами его утраченной жизни. Солнце совсем показывается из-за горизонта и, пользуясь облаками, отбрасывает на землю длинные косые тени, когда Чжунли чувствует загривком слабую возню. Аякс тихо стонет. – Где я?.. – бормочет он, и Чжунли урчит вместо ответа. Аякс тянет его за шерсть. – Так ты меня не сбросил, большой дракон. Чжунли оскорблённо фырчит. Аякс смеётся. – Красиво как. Отсюда даже звёзды видно. – говорит он мечтательным голосом, и коль уж Аякс совсем не держится и Чжунли не может поднять взгляд, чтобы тоже запечатлеть небеса, приходится поверить ему на слово. – Так спокойно. И Чжунли с ним согласен. В охотку побесившись, он сбросил напряжение прошлого вечера и надёжнее смирился с текущим положением дел. Пусть у него теперь и есть оружие, заводить которое он не собирался, но Аякс значительно старше всех, кто у него был ранее. Как ни крути, в Китае была очень высокая детская смертность, а Чжунли с самого начала пришёл в этот мир сострадательным. Он не мог оставить детские души на растерзание демонам гуй. Однажды умершие больше не стареют. Детской душе требуется больше времени на то, чтобы обрести зрелость и мудрость, и доверие будет выстраиваться по семейной традиции, но даже в случае, когда детской душе очень много лет в мире богов, она остаётся наивной, доверчивой, скорее ведомой, чем принимающей самостоятельные решения. На такое оружие не возложишь тяжёлую ношу смерти бога-хозяина. Но Аякс уже перешагнул порог юности. Он мог не нуждаться в Чжунли так сильно. Чжунли слышит всхлип и настораживается всем телом. Ведёт ухом и чувствует дрожь на своём загривке. Он плачет. Чжунли вопросительно урчит и нащупывает Аякса ухом. Тот свернулся в тесный клубок. – Я… Я- Прости, Чжунли, я сейчас. – он сбивается, шмыгает носом. – Я просто… Здесь так красиво, но я… Я не понимаю. – он пытается вдохнуть глубже, но всхлипом перебивает сам себя. – Так грустно! Он плачет громче, зарывается в тёмно-рыжий мех Чжунли и, кажется, прижимается к нему лбом, судя по тому, как Чжунли чувствует влагу и тепло. С одной стороны, Чжунли чувствует себя неприятно беспомощно, а с другой стороны… Возможно, вот это соприсутствие в одиночестве и было тем самым, что было нужно Аяксу. Потребность отпустить себя не провоцируя каких-то активных действий со стороны окружающих. Чжунли ненавязчиво гладит его ухом и просто даёт время. Аякс дрожит сильнее и прижимается теснее. – Ты тёплый. – он зашмыгивает сопли и гладит Чжунли по шерсти. Чжунли одобрительно ворчит. У людей случается такое, что выброс одних сильных эмоций тянет за собой и другие сильные эмоции. Погромы на празднествах, драки на похоронах, пиры во время чумы. Но, прорвавшись наружу, оно всё рано или поздно затихнет. Главное - убедиться, что никто не поранится в процессе. А Чжунли это умеет. Чжунли подныривает под струю холодного воздуха и берёт курс на снижение. Он хочет приземлиться на одной из ближайших гор, чтобы уже оттуда выйти к людям и найти им обоим занятие на ближайшие недели. Он всё это время летел на север, так что воздух здесь немного холоднее, а снег лежит уже не такими влажноватыми кучами, но рассыпан более сухо. Облаков не очень много, а погода стоит солнечная и морозная, так что Чжунли надеется, что на фоне синего неба будет не так сильно бросаться в глаза, как на фоне сплошного серого покрова облаков. Его тёмно-коричневая шкура не сильно способствует маскировке в таких условиях. Он высматривает одну деревеньку у подножия холма и заходит на подлёт со слепой стороны. Хотя, конечно, утро уже в самом разгаре, и на то, что они останутся совсем незамеченными, надеяться не приходится. Какой-нибудь озорник ребёнок со своей прозорливостью обязательно обратит внимание, тем более что дети часто видят то, что взрослые разглядеть уже не в состоянии. Чжунли проскальзывает мимо нескольких ветхих сосен и приземляется на опушке. Аякс резво спрыгивает в снег и пытливо смотрит Чжунли в глаза без капли того ужаса, каким встретил его несколько часов назад. Больше похоже на печальный восторг. Его глаза всё ещё красные от слёз. – Даже не верится, что такому, как вы, вообще нужно оружие. Чжунли закрывает глаза и резко мотает головой с таким усилием, будто ему нужно сжать до предела упругую пружину и сунуть её в маленькую резную шкатулочку. Пружина скулит от натуги, но когда Чжунли снова открывает глаза, Аякс уже не кажется ему маленьким. Наоборот, он даже немного выше его самого. – Боги не безгрешны, не всемогущи и не независимы. – Чжунли уже готовится зачитать длинную лекцию, но лицо Аякса принимает узнавающе-насмешливый вид, так что приходится себя приостановить. Он откашливается. – То есть, мы не можем убивать демонов голыми руками. – И за вами нужен присмотр. – усмехается Аякс и переступает длинными ногами по глубокому снегу. Чжунли всё же не нравятся его формулировки. – Можно и так сказать. – он начинает замерзать, стоя по колено в снегу в одних носках, так что начинает прокладывать им дорогу в сторону деревни. Аякс следует за ним шаг в шаг. Здесь не такое большое расстояние, но снег и бурелом значительно затрудняют передвижение, так что до деревни они доходят только спустя час, порядком замёрзшие, замотанные и проголодавшиеся. Аякс, как и обещал, за всю дорогу даже слова жалобного не произносит. Всё же не лукавил, когда говорил, что простые условия ему понятнее и привычнее. Первой из жителей они встречают старушку с ведром на окраине деревни. Она несёт воду вперемешку с колотым льдом и провожает их настороженным взглядом. Чжунли одаривает её доброй улыбкой. – Здравствуйте, госпожа. – он склоняется перед ней в уважительном полупоклоне. – Не приютите двух уставших с дороги путников? – Вот ещё, нам самим жрать нечего. – нахохливается старуха. – А мы вам дровишек наколем и воды наносим. – Аякс подходит ближе. – Тяжело поди воду-то таскать, бабуль. Что ж вам не поможет никто. – А кто мне помогать-то будет, милок?! – она всплёскивает руками, и ведро практически само собой перекочёвывает в руку Аякса. – Сын на войне погиб, а внуков, кто жив остался, невестка в Нанкин увезла, мол, чтобы могли достойное образование получить. Дура, слов моих нет! А на земле кто трудиться будет? Аякс усердно кивает и следует за старухой, оставляя Чжунли поражаться его способности налаживать контакт с незнакомыми людьми. – А тебя самого-то звать как, дружочек? – очнувшись от своих разглагольствований, она вдруг пристально осматривает Аякса с ног до головы. – Аякс, бабуль. – он улыбается. – То-то думаю лицо у тебя не местное. Никак Союз нам рабочие руки отправил на помощь? Им и самим-то сейчас несладко. – Ну-у. – он заминается и смотрит себе под ноги. Чжунли напрягает ум. – Он приехал помогать с освоением почв. Зарубежный специалист. – Чжунли прикладывает весь свой скромный талант манипуляции, чтобы пристальный взгляд старухи не остановился на его ступнях без ботинок. – А я из министерства, присматриваю, чтобы он не устроил диверсию. Меня зовут Чжунли. – Ах вона оно как. – бабка внушительно цыкает языком. – Ну тогда понятно. Только зимой тут осваивать всяко неча. – Так мы заранее приехали, чтобы осмотреться. – улыбается Аякс. – А вот это верно! Тут не во всякой семье и остановиться можно. Вот у этих, – она тычет пальцем в груду обгорелых брёвен. – намедни дом так вспыхнул, что едва младших да стариков вытащить успели. У этих корова помёрла, так они сами побираются. А у этих вот девка при смерти. Загинается, как пить дать помрёт ни сегодня-завтра. – Что с ней произошло? – Аякс вглядывается в последний дом, на который указала старуха, будто рассчитывает там высмотреть упомянутую девушку. Чжунли тянет носом. Встречный ветер доносит до него тонкий запах скверны. – Пёс его знает. Жених её на войне погиб, ходила ни жива ни мертва, а теперь вот и вовсе слегла. Ей бы плуг в руки, а она чай и рада убиваться. – недовольно ворчит бабка. – Будто у ей одной несчастье! Аякс открывает было рот, чтобы что-то ей возразить, но быстро оседает. Он озирается по тому, что видит вокруг себя. – Слава богам, что эта чёртова война наконец закончилась. Верно я говорю? –Верно, бабуль. – отзывается Аякс. – Слава богам. – эхом повторяет Чжунли. – А вот мы и пришли. – она отряхивает сапоги от снега и отворяет входную дверь своей избы. – Проходите. Воду вот сюда ставь. Да не мнитесь же вы у порога. Голодные, поди? – Голодные! – Аякс ставит воду в углу сеней. – Тогда нарубите сначала дров, да побольше. – хмыкает бабка. – А как вернётесь, всё уже будет готово. Чжунли стягивает промокшие носки и просовывает ноги в невысокие валенки, набрасывает на плечи первую подвернувшуюся куртку. Аякс берёт стоящий у стены топор за длинную ручку, оборачивается на Чжунли и прыскает. – Выглядите не очень презентабельно для бога. – Тогда отдай мне мою одежду. – щурится Чжунли, и Аякс, похихикивая, безропотно снимает с себя его пальто и ботинки. Переодевается в валенки и неплотный ватник, которые снимает Чжунли. – Так-то лучше. – Аякс довольно улыбается и выходит из дома, закинув топор на плечо. Вылитый крестьянин, только шапки соответствующей не хватает. – Посоревнуемся, кто больше деревьев срубит? – Помнишь, для чего мы изначально сюда прибыли? – Чжунли замирает на крыльце. – Там было что-то про очищение этого мира от нечисти, но я так и не понял, что под этим имеется ввиду. – Аякс замирает на месте и оборачивается на него. – Ты сможешь объяснить? – Я покажу тебе. Нам нужно в дом к этой умирающей девушке. Так что оставь пока топор здесь. Аякс отставляет топор к стене дома, и они в три минуты доходят до соседнего дома. Запах скверны усиливается. Чжунли стучит в дверь. Ему отворяет низкий мужчина с залысинами и уставшим видом. Чжунли представляется столичным врачом, который здесь проездом со своим зарубежным стажёром – он кивает на Аякса – и, услышав от соседей про тяжёлое заболевание их дочери, не может остаться в стороне и просто обязан взглянуть на неё. Аякс закономерно чешет за ухом. Ложь бога отдаёт неприятным зудом. Когда их пропускают внутрь, он оттесняет Аякса себе за плечо, чтобы тот своим внезапным испугом ненароком не поселил подозрения у обитателей дома. Крепкая вонь скверны, как застоявшийся табачный дым, заполняет дом плотным маревом. Мать девушки немедленно заливается слезами, отец со стойкостью на последней ниточке провожает их в комнату больной. Открывает перед ними дверь. Как он и думал. Два демона гуй сидят на её животе и жадно пожирают живительную силу. Крупные, видно, что они здесь давно. Белая, как полотно, девушка, встречает их одним взглядом. Аякс за спиной Чжунли шумно втягивает воздух носом. – Принесите горсть земли с вашего двора, ведро колодезной воды, и… – Чжунли на глаза попадается девочка лет семи. – Принесёшь горсть соломы из хлева? Девочка усиленно кивает, и члены семьи скопом бросаются из дома за указанными ингредиентами. – Ловко ты отослал их из дома. – хмыкает Аякс, но у них не больше пары минут, за время которых они должны со всем разобраться. Чжунли выбирает один раз показать, чем сто раз рассказать. – Приди, Шенки. – произносит он негромко и раскрывает руку. Обратившийся в луч света Аякс приземляется ему в руку знакомым водяным копьём. Демоны гуй наконец обращают на него внимание и ощериваются. Нужен всего один прицельный удар. Главное – ничего здесь не снести. Чжунли перехватывает копьё практически за основание одного из лезвий, чтобы замахнуться максимально короткой частью копья, выжидает, когда демоны оторвутся от девушки, слепо атакуя заведомо более сильного противника, и рассекает их надвое. Демоны верещат и рассыпаются на мелкие смрадные клочки пепла. – Да ладно! – восклицает Аякс у него в голове. – Обалдеть, одним махом! – Ты сильный. – Чжунли оглядывается в сторону входа в дом и видит приближающуюся фигуру. – Вернись, Аякс. От отпускает копьё, и через секунду Аякс снова стоит перед ним в полный рост, такой взбудораженный, будто получил ответы разом на все свои вопросы. Он присаживается к стремительно розовеющей девушке, кладёт руку ей на лоб и лучезарно улыбается. – У тебя ещё всё обязательно будет хорошо, главное не сдавайся. Брось это захолустье да поезжай в большой город. – он гладит её по голове. – Пока ты жива, всё возможно. А твой любимый обязательно присмотрит за тобой с небес. – Откуда вы… – начинает она с поражённым видом, но тут в комнату вбегает её мать. – Сюин! – она бросается к девушке, обнимает её за шею и плачет громче прежнего. – Мамочка, ну что ты… Отец. – Сюин зовёт подбежавшего с ведром воды отца, и Чжунли понимает, что пришло время удалиться. Он встречается взглядом с Аяксом и мотает головой прочь. Быстрее. Они выходят на улицу, затворяют дверь за забежавшей в дом девочкой, и возвращаются к дому приютившей их старухи. Аякс берётся за топор. – На самом деле, нам больше нечего делать в этой деревне. – Чжунли ведёт носом по воздуху. Свежесть и прохлада, морозные колючки в носу. – Здесь больше нет демонов гуй. – Ты, конечно, бог войны и всё такое, но мы обещали помочь ей. И я намерен сдержать обещание. – хмурится Аякс и двигается в сторону ближайшей рощицы. – Кстати, демоны гуй – это вот эти твари? Кто они? – Поддавшиеся моральному развращению и переродившиеся души, стремящиеся пожрать жизненные силы живых и неосквернённые души едва умерших. – Чжунли шагает следом за энергичным юнцом. – На этих землях, по которым совсем недавно прошла война, их развелось особенно много. Души павших бойцов, погибших под оккупацией мирных жителей, угнанных в рабство женщин и стариков. – Хочешь загладить вину, Чжунли? – Ненавижу войну. – вырывается у Чжунли раньше, чем он успевает понять, что произнёс это вслух. Он останавливается и закрывает лоб ладонью. – То есть, я… – Чжунли. – Аякс останавливается тоже. – Я помогу тебе. Чжунли отнимает руку от лица и смотрит на Аякса. Тот продолжает. – Ты сказал, что боги не безгрешны, и теперь я это вижу. Так что – этим людям нужна помощь. А мне нужен новый смысл жизни. – он подбоченивается одной рукой и смотрит в небесную высь, припорошенную редкими облачками. – Я могу выбирать сам, и я выбираю это. Как тебе мой выбор, бог войны? – Прекрасный выбор. – улыбается Чжунли. Пусть этот мальчишка не способен избавить его от скверны разочарования в своём деле, но он явно сможет поддержать свой собственный человеколюбивый вектор. – Так что пойдём рубить деревья! – азартно зовёт его Аякс и убегает вперёд. – Кто меньше нарубит, тот неудачник! Чжунли неспешно нагоняет его, когда он приканчивает третье тонкое деревце, превращается в дракона и хвостом сносит добрую треть рощи. Остаток вечера Аякс дуется и твердит, что это нечестно, а старуха-хозяйка, глядя на гору дров в своём дворе, говорит, что у неё точно не хватит столько еды, чтобы им справедливо отплатить. И достаёт бутылку байцзю, понюхав которую, Аякс незамедлительно вспоминает о водке. Засыпая в алкогольном мареве рядом с растянувшимся на полу Аяксом, Чжунли хочется самонадеянно верить в то, что всё обойдётся. И первое время так и получается. До весны они успевают обойти все близлежащие деревни, весной перебираются в соседние провинции и с очистительными рейдами заходят в каждый город, в каждую деревню, а к лету забираются в самые северные районы страны. За это время выясняется, что Аякс всё так же устойчиво боится темноты, а ещё что прикосновения в темноте способны ввергнуть его в панику, так что Чжунли приучается спать с оставленной на ночь керосиновой лампой. Он достаточно смышлённый, чтобы посреди леса развести костёр и сложить убежище, если непогода застаёт их в пути, но всё такой же робкий, если они моются в общественной бане в одно время. Бывает, он смотрит на Чжунли, когда думает, что тот спит, и неизбежно оборачивается к нему за подтверждением, когда кто-то из смертных делает комплименты его способностям или внешности. Чжунли советует ему не обольщаться, но Аяксу, похоже, всё равно. Они не сталкиваются с другими богами или оружиями, и убивают больше демонов гуй, чем Чжунли видел за все годы войны. Хотя, с учётом того, что он в последнее время редко спускался из Небесного дворца, это ещё ни о чём не говорит. Чжунли не хотел лицезреть войну. Он долго убеждал себя, что на самом деле просто делегирует людям их право выбирать свою судьбу, старался не занимать ничью сторону в гражданской войне, фронт которой прошёл через самое его сердце. Он почувствовал постыдное облегчение, когда на них напала Япония, и вложил все имеющиеся силы в сражение с Бишамон, стараясь вонзить в неё копьё так часто, как только мог. Бесспорно, она нанесла ему много увечий, однажды едва не отсекла руку, и всё же это была гораздо более знакомая и правильная битва, чем гражданская война. Втайне он надеялся, что когда война закончится, гражданское противостояние утихнет само собой, но оно возобновилось, и он замкнулся. Надломился. Ждал, что вот-вот распадётся, но этого так и не произошло. Сяо, сбитый с толку бездействием своего бога, сошёл на землю смертных продолжать его дело в одиночестве. А потом они договорились разойтись миром. Чжунли почувствовал, что больше не может поддерживать воинственно настроенный дух своего оружия, а Сяо оказался готов не упрекать его и не требовать полной отдачи несуществующих сил. Глядя, как Аякс, лежа на спине, посапывает, приоткрыв рот, или как он не может управиться с палочками, как ест холодный арбуз в жаркий полдень или как утешает освобождённых от демонов гуй людей, которые забудут его всего спустя несколько минут после их разлуки, Чжунли чувствует себя сбитым с толку. И чем дольше ничего не происходит, тем неспокойнее ему становится. Это тоже плохой признак. С недавних пор ему снится война. Каждую ночь – выпускающие друг другу кишки люди, мужчины, вырезающие младенцев из беременных животов чужих женщин, дети, обвязывающие себя гранатами и бросающиеся под гусеницы танков. Ему снятся горы разлагающихся трупов, снятся подожжённые заживо люди. Снится безглазый Аякс, которого по очереди насилуют несколько взрослых мужчин. – Чжунли. – он слышит его шёпот, чувствует его прохладную ладонь на своём взмокшем лбу, и с трудом возвращается в реальность. Запах той скверны, по которому он вычислял демонов гуй, теперь преследует его постоянно. Это потому, что он сам оскверняется. – Просыпайся, Чжунли. С тобой что-то происходит. – Я должен отпустить тебя. – Чжунли старается говорить как можно ровнее. И тише. Хозяин дома, в которого они сегодня заночевали, спит за тонкой перегородкой. – Ты сам не свой в последние месяцы. – он внимательно смотрит и не убирает руки. – Что тебе снится? – Война. – Чжунли не может унять дрожь в груди. – Скажи мне. – Аякс шепчет, чтобы не разбудить хозяина дома, и рыжее свечение керосиновой лампы выхватывает из полутьмы иероглиф имени на его плече. – Ты ведь перерождался несколько раз. От чего погибали твои прошлые воплощения? – Я не знаю. – А как обычно погибают боги? – На полях сражений. Или от рук других богов. Когда разуверяются в том, во что должны верить. – слишком поздно для утаиваний и замалчивания. Чжунли надеялся, что это произойдёт не так скоро, но скверна распространяется слишком быстро. Ему удалось за последний месяц скрыть её под одеждой, отказавшись он совместных бань, и очень везёт, что священные оружия не чувствуют смрадного запаха предательства собственных идеалов. – Ты сказал мне, что ненавидишь войну. Но что насчёт войны против демонов гуй? – Аякс пытается найти лазейку. Он смог найти себе новый смысл жизни, и Чжунли ценит его попытки оказать ему такую же помощь. Будто, если хорошенько пожонглировать словами, всё ловко встанет на свои места. – Это истребление. Им нечего противопоставить богам со священным оружием. А война – это сражение равных. Полная ярости битва людей ради одной великой цели. – Чжунли говорит это и ему самому тошно. Слова, когда-то бывшие непререкаемой истиной, теперь звучат пусто и лживо. Он, разочарованный бог, недостоин их произносить. Не таким сожалеющим тоном. – Ты не веришь себе, но я пойду за тобой. Потому что ты сказал мне делать собственный выбор и не оглядываться на тебя. – А если тебя убьют? – как быстро Чжунли из отвечающего превратился в того, кто задаёт вопросы. В того, кто чего-то не знает. Кому не всё понятно, и он не хочет с этим мириться. – Что тогда, Аякс? – Меня не убьют. Даже если разорвут на тысячу клочков, я выживу и встречу твоё новое воплощение. – в ответ на это Чжунли морщит нос, и Аякс чешет веснушчатое плечо. – Должен же кто-то тебе рассказать, каким ты был раньше. Вдруг ты переродишься не богом войны. Если в войне больше не будет надобности. Тогда он не переродится вовсе. Чжунли приподнимается на локтях и запечатлевает на его губах эту смешную надежду. Если ему суждено погибнуть, он не хочет оставить эти неозвученные стремления без внимания. Аякс тянется к нему, но Чжунли отстраняется быстрее. – Запомни это обещание, Аякс. Прежде ещё ни одно оружие Гуань-ди не сопровождало его сквозь перерождение. – Если вы немедленно не заткнётесь, я выгоню вас обоих ночевать под открытым небом! – гневно вскрикивает хозяин дома, и они оба немедленно падают на матрасы и прикидываются спящими. Стоит только замаячить перед носом скорой гибели, как степенность и церемонность кажется такой глупой. Чжунли улыбается сам себе. Он стал слишком человечным за эти полгода, но это уже не так важно. Ему совсем не страшно. Проходит совсем немного времени гробовой тишины, и Аякс подбирается к нему ближе. Шепчет едва слышно, на самое ухо. – Я сдержу слово, мой бог. – и целует Чжунли. Нежно, но настойчиво. Чжунли накрывает ладонью его плечо и оглаживает иероглиф данного им самим имени. Медленно, как в болото, он проваливается в слабость и неуверенность, в желание опереться на эти сильные руки, которые оглаживают его талию. Поддаться верящему в людей Аяксу, его созидательной силе и уверенности, кажется таким соблазнительным. Без междоусобной брани, без защиты и нападения. Они засыпают лоб ко лбу, а наутро небеса раскалываются. Аякс не порывается унизительно заслонить его собой, и Чжунли благодарен. Правда, последние минуты стойкости и верное оружие под боком – у него есть всё, что ему нужно. На улице ни души, все смертные попрятались по домам от внезапно налетевшего шторма, молясь, чтобы молнии обошли стороной их дома, а ветер не сорвал крыши. Чжунли слышит их просьбы о заступничестве, но они не вселяют в него страх. Он всё сделал правильно. – Трус! – гремит с небес голос владыки севера Хэй-ди. – Ты окончательно рехнулся, Гуань-ди! – В то время, когда наши люди нуждаются в тебе сильнее всего! – разочарованно рычит сине-зелёный дракон Цинлун. Он раза в два больше самого Чжунли, но выглядит более миролюбиво. Хотя прямо сейчас он невероятно зол. – Фуцанлун, на что ты променял радость хорошей битвы? – На помощь людям и борьбу за их счастье. – Чжунли смотрит на старшего брата, древесного дракона, без страха или ярости. Из всех собравшихся он ему наиболее близок. – Какая чушь! – от души смеётся полыхающая огненными языками птица Чи-ди, владычица юга. – Ты с самого начала был бесхребетным. Все эти подобранные дети, твои отсиживания в Небесном дворце вместо сражений. Как только ты переродился в последний раз, я поняла – ничем хорошим это не закончится. – Вас послал Нефритовый император Юй-ди? – Чжунли смотрит в небо, где, как на гравюре, меж облаков и молний сдвинулись все воплощения сторон света неохватного Китая. Белый тигр Бай-ди, владыка запада, качает увесистой головой. – Он недоволен тобой, Гуань-ди. Как и все мы. – Пока с этим заканчивать! – яростно клекочет Чи-ди. Бай-ди спускается, касается лапами земли, и она сотрясается, как от землетрясения. Аякс бросается ему наперерез и закрывает Чжунли собой. – Вы не посмеете! – он бесстрашно вопит, расставив руки, и Чжунли порывается оттолкнуть его прочь, потому что всё идёт, как было предопределено, но он не успевает. – Ничего личного, мальчик. – Бай-ди заносит лапу и без видимой силы отшвыривает его прочь. Прослеживая следы его когтей, тело Аякса распадается на три части. Чжунли замирает от ужаса. Робкие улыбки в купальне. Взмахи топора. Длинные рыжие ресницы и веснушки вокруг носа. Мягкие губы. – Аякс! – Чжунли кричит изо всех сил, не веря увиденному. Небо раскалывает молния. – Аякс! Рассечённый на несколько частей труп недвижим под сплошными струями дождя. Боги замолкают. Он ведь обещал! – Шенки! – отчаявшись, кричит Чжунли. Он может погибнуть сам, но это не так страшно, ведь он возродится. Но священное оружие богов не возрождается. Неверие раскалённой иглой пронзает ум Чжунли. – Приди, Шенки! Он протягивает руку, и тело Аякса вспыхивает знакомым свечением. Два золотых снопа, как две падающие звезды, приземляются в ладони Чжунли. Водяные клинки. – Наглец! – восклицает Хэй-ди, покровитель моря и ветра. – Ты и сам всё понимаешь, Гуань-ди. – спокойно басит Бай-ди. – Это ничего не меняет. Чжунли прижимает к груди два лезвия и отчаянно хочет надышаться напоследок. Живой. Его Аякс. Жив. Он и правда хотел защитить его ценой своей жизни. – Чжунли? – напуганно вопрошает Аякс в его голове. – Чжунли, ты жив? – Лишь самому преданному оружию дано стать священным сосудом. – хмыкает Цинлун и проводит лапой по длинному усу. – Ты воспитал достойный клинок, Фуцанлун. Вот бы не умирать. – Что значит священный сосуд? – бьётся Аякс. – Чжунли, ответь мне! Чжунли поднимает голову, смотрит в серо-голубые глаза белоснежного тигра Бай-ди, и тигр снова заносит лапу. – Переродись достойно, бог войны. – отбросив спесь, напутственно цедит пламя Чи-ди. – Вернись, Аякс. – шепчет Чжунли, отбрасывет клинки и следом его накрывает чудовищная сила. Он всем телом ощущает расплющивающий удар, сминающий внутренние органы. Хруст проламываемого черепа, горестный крик, и короткий щелчок обрываемой жизни. Вот бы обнять Аякса ещё хоть раз.

***

Он открывает глаза в залитой солнцем комнате. Перед глазами – тонкая циновка, в руке копьё, в коленях и плечах нудная саднящая боль. С улицы доносится пение сверчков и тонкий звон колокольчиков. Волны горячего зноя. – Там что-то упало! – к нему приближается голос, и он старается быстрее подняться с пола и сесть на пятки, как и подобает ученикам. В военном деле главное – прилежность. – Там же пусто, что вообще здесь могло упасть. – задумчиво бурчит голос, и наконец появляется в дверном проёме. Он очень высокий, и очень красиво одет. Он замирает, и его рот открывается в поражённую "о". В несколько широких шагов он подходит ближе, садится на пол и тянет свои руки. – Нельзя! – у него ещё болят плечи, но этот рыжеволосый нагло сгребает его в охапку, стискивает в объятьях, как какого-то домашнего мальчика. У него невероятно длинные руки, из которых никак не получается выпутаться. – Ты что творишь! – Чжунли. – бормочет этот нахал и прижимает своё лицо ближе. – Ты вернулся. – Да кто ты такой? – бормочет мальчик. Чжунли – это он? – Кто такой Чжунли? Незнакомец остраняется и гладит его по щеке, за что получает шлепок по ладони. – Ай! Чжунли, ты какой-то драчливый в этом воплощении! И мелкий! – Я бог войны! – насупливается Гуань-ди. – А ты кто? – Я – твой священный сосуд. Аякс. – отвечает рыжеволосый. – Я обещал, что встречу твоё перерождение. Помнишь? Чжунли не помнит. Аякс распахивает ворот своего одеяния, показывает отпечатанное на плече имя, и Чжунли, не сдерживаясь, проводит по нему рукой. Его ладонь едва полностью покрывает иероглиф. Тоска, похожая на укус, тупой болью сдавливает ему грудь. Священный сосуд. Чжунли делает глубокий вдох через сжатые зубы, но это сильнее его. Он не хочет плакать, не понимая причины, но слёзы не спрашивают, сбегая по щекам. – А-ая-якс. – он всхлипывает и Аякс снова обнимает его. Чжунли обхватывает его за шею, чувствует, как длинные руки обнимают его и за спину, и под ноги, и боль только сильнее ширится в его сердце. Он всхлипывает, и его гладят по голове. – Всё позади, мой бог. Всё прошло. – шепчет Аякс, и Чжунли чувствует себя на грани отчаяния. – Я убью их, Аякс. – он шмыгает носом и невнятно бормочет из-за застрявших в горле слёз. – Я убью их! – Конечно. – благодушно ворчит Аякс. – Конечно, мой бог. Стрекочут цикады, журчат горные источники, гудят людские массы. Зреет боль, поспевают плоды разочарования, и уже тянется их сорвать рука нового поколения. Конечно вы их убьёте, мой бог. Убьёте их всех. Мы убьём их вместе.