О чём-то между нами. Моя, я клянусь, моя

      Не надо много говорить, чтобы понять, что ты, мой милый, — моя зависимость.       В тебе так много того, чего я никогда в других не видела. В тебе так много человеческого, трепетного, искрящего.       Я не знаю, любовь это или тяга заполонить тобой моё одиночество без того человека. Я не знаю, ты это или твоя игра. Я не знаю, со мной ты настоящий или с ней.       Так мало нужно знать. Всего лишь то, что ты любим.       Город набирает в себя хлещущие грады ливней. Я набираю в себя побольше мощи познакомиться с тем одиночеством, которое мне суждено в полной мере.       Я почти отошла от привязанности к тебе, я дурочка. Того, кого я любила пять беспощадных лет, не вернёшь. Я, наверное, хочу излечиться. Да. Но ты навсегда в моём сердце.       Твой голос жив во мне, хрустальный. Твой Питер на ладони продрогшей кожей и ранкой, похожей на канал. Твои глаза, что были мне родными.       Ничего нет. Есть только звенящие пусто́ты.       И мой разбитый вечер с бутылочкой портвейна на руках.       Скучать одной в муравейнике — ну та ещё дрянь. И я эту дрянь заедаю. Совсем забыла, что покупать портвейн — не моя привычка. И я запиваю вином, которое мы на двоих любили, и лью слёзы пустоты́.       Ведь моя зияющая дыра засохла. Осталась скрипящая калитка входа под моё хрустящее сердце. Хрустящее тягой к тебе. Любовью к тебе.       Такую боль лечит жизнь. Может, и смерть. Но мне не впору так печально думать. И я выбираю думать об Андрее.       С маленькой, роскошной улыбкой. С большим, громадным позитивом. Иногда мне кажется, что он тоже выбрал его методом терапии "через силу". Нет сил бороться — держись. И иногда это эгоистично по отношению к самому себе.       Но "нет сил бороться — помирай, сдыхай, корчась, как селёдка на углях, которой не суждено, от боли" — тоже не девиз.       Иногда мне виделось, как я совместила в себе многократную радость и приумноженную грусть. И теперь я — человеческое комбо из невозможных сочетаний. Иногда мне казалось, глядя в глаза зеркалу, глядя в глаза себе, что я ослепла. Но именно этим и открыла себе глаза.       Я искусно выгадывала, где мне проявить скрупулёзное равнодушие, а где — маститое восхищение. Я почитаю когда-нибудь книгу про себя, где буду я во всех страницах. А пока я сама её сочиню.       Вот первая глава: забытие, отчаяние.       Вот вторая: Андрей.       И Андрей так дальше повторялся, глава за главой. Это становилось невыносимо.       Как будто всё в моей жизни сторонится его и сводится к нему. Бешеная крайность.       Он был со мной вежлив, умудрён. А я путалась, как в клубке нитей, в своём разочаровании и желании его поглотить.       Так и получилось, что мы соединились.       Только потом засияла пустота. Ещё ярче — от нового падения.       Так и оказалась здесь: на ночном мосту тревоги и желания. Не упасть. Вдохнуть тяжёлый воздух и напиться им. По самое. *** Я влюблёнными глазами смотрел на неё

И погибал

Любовь бывает разная, и кто как

Выживал

      Губы обветривались, надежда ронялась с каждым произнесённым словом. Запахивая на нервяке своё старинное пальто, которое она берегла от бабушки, иногда шутя, что она и сама — бабушка, Александра прощалась с последними остатками убеждения в себе на этот вечер, устало и разочарованно провожая мелькающие перед глазами единым размытым пятном машины. Пейзаж залитой дождями улицы, протекающей вперёд бесконечной дороги; люди, которые снуют — каждый — в своём направлении; и полные глаза отчаяния. Её только что бросили по телефону.       Первый раз Александра переживала что-то подобное. Первый раз её руки опустились до такой степени, что впредь невозможно было осознать всю глубину этого потрясения, просчитать силу удара, который нанёс вот-вот близкий человек, от которого она никак этого не ожидала. Всё, в чём она была уверена в это нестабильное и нелёгкое время — в его верности. В его поддержке, хоть маломальской.       По факту — просто выдумала себе любовь. И сейчас разбивалась о скалы набравшей высоту чайкой, бессильно глядя в свой последний раз.       Нет, она выше этого. Она прикрывает глаза, погружаясь на ледяную скамейку — в скверике города ничего не грело, кроме мысли о вынужденном одиночестве, которое переживать и мириться с которым было здесь легче, чем в тёплом доме, где всё склоняло к жалости (тут — не щадило, тем и заставляло быть сильнее). Ведь замёрзнуть здесь, не предвещая развития заболеваний, никак не входило в её планы, и стоило брать за основу заботу о своём физическом самочувствии, потом — о моральном благополучии. Сейчас, она ещё немного понежится в мыслях о пресловутом смысле жизни на этой чёртовой скамейке — и, оказавшаяся в нещадном и бескомпромиссном плену у весенней жадности на желанное тепло, пойдёт греться, запивая горе и невзлюбленные за их слабость слёзы чаем и заминая раны шершавой лапкой коти.       — Девушка! Не лежите — замёрзнете. — фигура сквозь ночную гладь дала нечёткий контур, и она попыталась встать, чтобы разглядеть её лучше.       Но вместо этого слабо приподнялась, изучая своего уличного маньяка. Признаться, ей было всё равно, кто этот человек, кто решает прервать её самобичевание и глупые (во всяком случае, бессмысленные уж точно) рассуждения о том, до какой степени она никчёмна, что отношения с ней разрывают даже не при личной встрече и откровенном разговоре по душам, а по, мать его, телефонному звонку.       Нет, всё-таки, как она могла так слепо довериться какому-то левому человеку, который знал её не больше двух месяцев. Как могла пасть в водоворот, закружившись в бурлящей пене, оказавшись теперь выброшенной на берег с коварным отчаянием. Из неё теперь будто вынули душу.       Но не потому, что она зацепилась за эти вульгарные и даже пресные два месяца заполонения души Андрее-заменителем. Не потому, что она радовалась букетам так искренне, как могла бы, но нет; не потому, что её радовала и совместная рутина. Не потому, что её бросил человек, который мог бы стать её полноценной жизнью. Нет. Таковой, как раз, и зарубил ей эту жизнь на полпути, бросая на поворот спонтанной связи с тем, кто просто оказался её... утешением? Она и сама толком не понимала, кто для её сердца этот человек. А может, только для либидо.       Вальяжно и непримиримо раскинув руки на скамье, насколько это было возможно, Александра разглядела в очертании ночи свою утомляющую сердце судьбу. Зачем он здесь? С ним боль будет в сто раз громче, и вовсе до утра (и через месяц) не вылечится. Ведь он в этой сложной паутине — главное звено.       — Взгляни на меня! Взгляни на меня! — потряс он её за вяленькие ручонки, глядя в её раскинутые голубизной полупустые, растерянные, неловкие глаза — в них не было ни намёка на что-то, что бы выяснило причину, почему от него так отвинчивается, до конца. Зато было море смятения, опустошения, больного пристрастия.       Для человека, который собаку съел на обольщении, было очевидно — девочка доверилась, и девочку бросили.       Ну не любили её, это он знает точно. Видит, что просто воспользовались: испробовали свои могущественные чары (а то и чар не было, и девушка просто клюнула на первую попавшуюся удочку в поистине охватывающем и обмерзающем страхе остаться одной), поиграл, насытился, понял, что насытился, и сгинул. Провалил с горизонта. Хорошо, хоть так. Мучать дальше девушку — вот верх нарциссизма: держать её возле себя, не давая понять, что она достойна большего, чем этого мудака с юбкой до колен, что мешает ему быть настоящим мужчиной и выражать ответственность за тех, кого к себе приучил. Или приручил, как там в "Маленьком принце", у Антуана де Сент-Экзюпери. Он был не очень хорошо знаком с классикой.       Не знал он только, не мог знать, чего эта девочка бросилась на первого встречного. Ну может же быть банальная, внушаемая прогрессивным обществом, женская гордость. Да и пацанячья тоже.       Но у женщин как раз с гордостью похуже было — они себя в омут скользкий, захватывающий, бросали, не глядя под ноги и в перспективе не очень-то уж светлое будущее, и ждали, когда их чудовища из сказки принцами после волшебного поцелуя воспрянут. Только вот сколько ты чудовище своею ласкою не корми, сколько из него человека не делай, сколько не целуй — всё напрасно будет. Человеком он не станет. А уж его Высочеством — тем более.       Женщины брали тряпку и шли на кухню: тереть за нерадивым пол и скатерть. А надо было этой (желательно, грязной) тряпкой в него замахнуться. Да ещё как, чтоб долетело.       Но они смиренно терпели. Пока не сгнили на этой скамейке. К примеру.       Она что, так и пролежит тут правда всю ночь? Не дело.       Что же её так совесть замучила. Прямо покарала за что-то судьба, ударом под дых наградила, коль девушка теперь все грехи на себя после того случая списывает.       Нет, этот парень — точно не её грех.       Садится рядом с ней, подминая её ножки под свою спину.       — Сашка? — замешкавшись, проронил он.       Именно проронил. Что мог сказать человек, кто в сердце её нож вонзил?       Нет, он терпел. Терпел эту снизошедшую гармонию. Искал в ней тепла. Судьбы. Но не всё же одной встречей небес решается.       Саша была слишком затуманенна своими прошлыми отношениями. В её душе красовался подсвеченный всей необъятной и необходимой для осознания жизнью чистый мрак. Этакое чёрное пятно, по которому повозили красным, жёлтым, оранжевым, зелёным контуром фломастера. Всё равно же чёрным так и осталось.       Этот чёрный, млеющий гранит нужно было просто вырвать из груди, и дело с концом-то. Она только не давала. Хлопала ресницами, не хотела принимать той мысли, что всё уже лечится, и только сбежала на первой попавшейся машине, упаковавшись, в закат.       И он, скрежетая зубами, только в непонимании смотрел на это. И бесился. И ждал.       И плевать, что она, видите ли, предпочла человеку, который ей всем положен; которому можно открыться; который её — вторая половинка по всем фронтам; её южный полюс в уравнивание северного; того, кто знает её пять дней от силушки.       Какой-то пацан, с которым она познакомилась в ресторане.       Она жила с ним, выкинула Андрея из головы, а сейчас была-то и не против, когда он посягнул на её священное: на скамейку.       — Мёрзнуть решила?       Молчание было лучшим спасением в таком случае. Но не рациональным.       — Чего не дома? — зря спросил он. — Где твой этот хахаль? — зубы заскрипели, глаза налились злобой плюс к беспокойству.       — Мм-м, — завертела головой она, — Я не хочу сейчас про "хахаля", — поддержала его прозвище, соглашаясь, что на большее тот не тянет. Не мудак и не сволочь последняя, но и не спутник суровых дней. Надо сказать, что просто сгодился ей, как временный, выгодный вариант, и Бог с ним. Отпускает в лето. А скоро до лета, кстати?       Садится на скамейке, вставая из своей удобной позы. Холодно спине. Не тридцать градусов. С утра было семь. Весна. Но уже не утро.       Весна всегда давала надежду. Но не всепоглощающую, а другую. Ранимую и хрупкую, скорее. Надо её беречь. А беречь не было ослабевших сил.       Обнимает её одной рукой.       — Хочешь поговорить об этом? — смягчается он, на неё поглядывая.       — Ну... нет, — почти сразу отвечает Александра. — Нет. Ты здесь как? — сожалеюще глядит она.       — Не важно, как я здесь. — хочет он включить засекреченного. Но потом понимает: в такой зыбкой ситуации лучшее — это правда и откровенность. — Да ладно, просто почуял неладное и приехал.       — Ты знаешь, что я тут гуляю? — сжала она его ладошку, что была перекинута на её плечо, и стала искать в нём весь свой мир.       — Ты ж тут часто гуляла. Раньше, по крайней мере. — прокашлялся на словах он.       Снова роковое молчание.       — Я бы поговорил. — осторожно попросил он. — О нас.       — Ты хочешь говорить о нас здесь? — уже решив, что ей здесь ничего не светит, и пыжиться нет смысла, Сашка сделала намёк в его сторону. Она тоже хотела. Ей ещё холодно и больно, но уже не так, когда он вкатил на своей машине в её жизнь. В вечер, который нёс в себе не тех: парня, который уже ушёл безвозвратно и насовсем; и парня, который того не стоит.       — Я думал, тебе здесь хочется ещё посидеть. — дал знать что, вообще-то, хотел уже её увезти. — Домой? — прижал инстинктивно чуть ближе к себе он.       — Где наш дом? — нарочно сделала акцент на этом слове совсем оттаявшая Сашка.       Андрей впервые улыбнулся.       — Ну там, где ты скажешь, воробушек.       Саша впервые раскрыто улыбнулась.       — Поехали: к тебе. — подтирая пальчиками накалённые на морозе немногочисленные слёзы, берёт в одну руку свой рюкзак за собой и шагает без вопросов к нему в машину.       — А мы что... — начал что-то Андрей, приглашая в машину и раскрывая её дверь, впуская Сашку.       — Мы много времени потеряли, Андрей. Чтобы быть счастливыми. — поясняет она.       — Ты не пьяная случаем, Сашуль? — поправляет неугомонные и нависающие волосы и делается игриво-взволнованным, пытаясь прочесть её, а не задаваться триллионом вопросов.       — Я не пила, Андрей. — внятно обращается к его глазам, смотря прямо и важно. Доходчиво. — Я просто гуляла, и меня бросили по телефону. — не выдержала. Зря сказала.       Смутила его.       — Но... это нет смысла обсуждать. Я не хочу. — сразу преградила пути она. — Рекс дома?       Да, за эти чёртовых два месяца с её скитаниями по чужому мужчине бедный Нестеренко от горя завёл собаку. Но и от желания. Просто он давно хотел мохнатого друга. Импульсивный был шаг или нет — покажет время. Ведь заботиться о нём надо, а он — любящий и вынужденно должный покутить актёр. Но ничего. Сейчас с Рысей его познакомим (её кошкой) — и он поймёт, что не зря семьи слились.       — Да, дома, конечно. — засмеялся он. Рекс иногда у друга гостил: у Димы Пермякова. — Тебя ждёт.       Горячим чаем и тёплым, талым шоколадом, щекоча живот своим бархатным тембром, заявил он. И бросил в её сторону взгляд, говорящий о том, что не соврал. Правда. Действительно ждёт.       И слёзы стали высохшей водой. Глаза — живыми, несущими в себе жизнь, цвет, весну, солнце. Хоть и темно на улице давно (пока ещё).       В машине тепло и располагающе. Он любит её, и всё будет хорошо.