Вишня, хот-дог и алкоголь.

Хенджин гремит сковородками на кухне, параллельно причитая о своей врождённой рукожопости, в попытках приготовить праздничный торт для встречи с родителями Чанбина. С гребанными сливками и киви, будь они прокляты! Все хвановское окружение давно в курсе, что, за исключением запаха, злая природа обделила парня огромным списком омежьих качеств — готовка тоже не нашла себе местечко в скиллах, не смотря на все старания мамы и Минхо.  Ли согласился безвозмездно помочь юному поварёнку, но кошачьи глаза в тот момент блестели недобрым огнем, намекая, а сейчас старший и вовсе откровенно ржёт над сложившейся в три погибели длинной фигурой друга перед газовой духовкой.  — Может, на торте крест нарисовать?  — Ваших отношений?  Хенджин злобно зыркает с пола на альфу, корчит рожу и возвращается к сортировке подносов, выбирая подходящий. Мальчик, пахнущий самбукой, как оказалось, таил в себе ещё немало секретов. Самым шокирующим для Хвана оказалась семья старшего, а точнее его отец-пастор местной церкви. Омега ни разу не верующий, кроме как в сырного Бога, с содроганием сердца представляет знакомство с родителями своей пары. Как стоит себя вести? Что можно говорить или какие шутки шутить? Или вообще лучше закрыть рот и просто улыбаться? От жужжащих мыслей у парня даже разыгралась мигрень, но непробиваемый Чанбин активно, словно раскрученная юла, фонтанировал различными идеями совместного отдыха. На нытьё младшего альфа лишь хмурил смиренно брови и целовал пульсирующий висок, списывая такое поведение на омежью тонкую организацию души и волнение. Предложить Хенджину приготовить торт, читать как мучаться от адских пыток, тоже являлось гениальной идеей Со. Мол нежная и хозяйственная омега таким образом сможет продемонстрировать все свои умения перед будущими родственниками.  Три часа истерик Хенджина и разгневанного разбитой чашкой ора Минхо заканчиваются, если можно так сказать, успехом — маленький круглый тортик греет бока в печи, просвечивая только свои контуры в тонированную стеклянную дверцу. Хван садится около плиты в позу лотоса и гипнотизирует выстраданный десерт, обдумывая все таки идею со съедобным протестантским крестом, а Минхо тащит с балкона мягкий пуфик и падает в угол, утыкаясь в телефон.  Хенджин оборачивается на друга и злобно щурит лисий взгляд, получая в ответ высунутый язык и не менее умную рожицу.  — Не мог предупредить о семье Бина?  — А не ты ли запретил мне даже приближаться к своему ненаглядному карлику? — наивно поднимает бровки.  — Запретил! И не с пустого места, между прочим,— фыркает Хван и дует и так пухлые губы,— Но деталями важными поделиться стоило бы.  — Лишиться языка в мои планы не входило, сорян. Не трусь, отец Бина классный мужик, всю Библию может зарэповать в крутом бите.  — Так Евангелие вроде протестанты читают.  — Вот и первая тема вам для разговора, умник чертов,— Минхо  снова полностью погружается в телефон, обрывая препирания.  На экране — список недавних диалогов, заставляющий альфу в сотый раз обдумать положение, в котором он собственноручно, или скорее другим органом, оказался пару месяц назад. Беседа с Чаном горит двумя новыми сообщениями с адресом археологической лаборатории и временем встречи — с недавних пор парни облюбовали рабочее место Бана для рандеву без лишних глаз.  Пока Ли старательно придумывает плоскую похабную шутку в ответ старшему альфе, соседний диалог пополняется какой-то фотографией от Джисона. От увиденного тяжёлый телефон пикирует прямо на лицо, но мозг так упорно крутит ржавые шестерёнки, что тупой взгляд в пустоту не меняется какое-то  прилично долгое время, и не отзывается никак на разливающиеся боли в носу. Хенджин озадачено смотрит на друга в ожидании, забывая про дражайший торт и своего парня, подходит ближе и поднимает съехавший практически на пол смартфон экраном вверх.  — Джисон беременный?  Кошачий взгляд дёргается от произнесённого младшим страшного слова, а сильная ладонь цепляется за хваново запястье как за спасательный трос.  — А кто отец? Шоколадный Бан? — Хван ещё раз смотрит на фотку теста в маленькой пухлой ладошке и фыркает,— Или все-таки твои мертвые спермики смогли достигнуть цели?  Ли пару секунд не чувствует тело, словно все рецепторы разом отключились, но потом вскакивает чересчур резво и несётся на выход из квартиры, уже на пороге диктуя последние шаги приготовления праздничного торта. Хенджин в нетерпении звонит Бину, чтобы поделиться последними новостями и вместе ожидать развязки.  Телефон вибрирует в кармане джинсов, стоит Минхо пересечь парковку к стоянке чёрного байка, а экран подсвечивает лаконичное «Альфач Хан Джисона». Ли принимает звонок и молится, чтобы старший оказался не в курсе случившегося пиздеца.   — Ну, и чей ребёнок? — надежды хрупким стеклом сыпятся на землю.  — Твой, — от волнения голос хрипит,— Джи же поделился с тобой этой радостной новостью, значит, малыша скрывать не собирается.  — Дурила вишнёвый,— фыркает Бан,— Он бы и не смог прятаться, альфы чуют запах беременных омег. Черт, и командировку задерживают на неделю!  — На твоём месте я бы сбавил обороты,— Минхо перекидывает ногу через байк,— Работаешь на два фронта, а изменщиком выставляешь несчастную омегу, по два месяца ждущего своего идиота из поездок. Какое-то свинство, получается.  — Хранитель нравственности,— Чан прыскает со смеху, — А кто совсем недавно облюбовал исследовательский стол в лаборантской и нагло ублажал себя пальчиками, мешая и вынуждая меня отложить срочную работу?  Минхо краснеет ушами при воспоминании их последнего жаркого секса на чановом рабочем месте, а альфе на том конце провода вообще фиолетово. Бан и насчёт ребёнка не переживает три сердечных приступа, понимает, что вероятнее всего малыш правда его и, в любом случае, свою помеченную омегу он никогда не бросит и обеспечит всем самым лучшим.  — Ну конечно, сбрасывай на меня всех собак. Из нас троих — вы двое вроде как семьей зовётесь, я заложник обстоятельств.  — Любвеобильная бабочка,— на пару секунд беседа прерывается давящим молчанием.  — Если Джисон все таки носит под сердцем маленькую копию Ли Минхо, у меня не хватит сил и воли отречься от малыша,— шепчет как-то слишком томно Чан и сбрасывает звонок.  Чёрный байк мчится через весь город, пропуская все красные светофоры, уносит водителя в сторону серого спального района. Парень небрежно стирает ладонью со лба проступивший от нервов, скорости и тревоги пот и паркуется рядом с крыльцом двухэтажного дома.    Прямо с порога на плечи альфы опускаются две тёплые руки, и он чувствует тревожность Джисона — все тело пробивает мелкой дрожью, а движения резкие и неконтролируемые. Осторожно поднимает лицо за подбородок и замечает едва подрагивающую нижнюю губу, прикладывает к ней свой большой палец и смотрит в глаза уверено, в упор. Хан сейчас похож на брошенного щенка — такой же маленький, взъерошенный и потерянный.  — Все будет хорошо, не трясись как лист на ветру,— альфа вжимает парня всем телом в свои объятия.  — Я думал, подобное не произойдёт никогда. Ну или хотя бы не так быстро,— омеге сложно озвучить то положение, в котором оказался,— Минхо, мне страшно.  Ли беззлобно усмехается с милого образа парня и берет нежно за руку, чтобы довести до дивана и уложить нервный комок в горизонтальное положение. Легко касается носом колючего затылка и старается разобрать среди смеси разных ароматов нужный, но желательно не свой.  Дело оборачивается грандиозным провалом, потому как шоколадный запах Бана с метки забивает абсолютно все остальное, мозг просто не хочет чувствовать что-либо ещё. Альфа различает едва уловимый сладкий привкус, но понять его начало не может.  — Кем пахнет? — Минхо замирает на пару секунд, раскрытый с поличным.  — Чаном.  Обрывает беседу одним словом и топает в сторону кухни, чтобы заварить успокаивающий чай для омеги, но напряженный фон Джисона успевает перейти и к Минхо, не позволяя полноценно контролировать свои действия — три пакетика подряд разрываются буквально на части, опадая чаинками в ноги. Сейчас старший чувствует себя максимально уязвимо. Тяжесть и страх в груди бьют металлической кувалдой по легким, вынуждая хватать воздух широко раскрытым ртом и упереться руками в столешницу. Минхо физически хочется спрятаться за сильную спину Бана, расслабить напряжённые плечи и уже из укрытия подумать о дальнейших решениях и планах, но ведущего альфы здесь нет, поэтому Ли приходится взвалить груз ответственности именно на себя. 

*

Так и не дождавшись новостей, а также реакции на отправленные фото торта от Минхо, Хенджин фыркает раздосадовано и приступает к упаковке. Совсем скоро его заберёт Чанбин, чтобы отправиться на семейный ужин, но Хван даже на время смотреть не хочет, настолько ему страшно. Хочется оттянуть момент встречи как можно дальше или вовсе выкинуть подобные мысли из головы, но, к сожалению, на такое расчитывать смысла нет — в любом случае знакомство в силе и все пути отхода обрезаны. Нет, Хенджин безумно хочет познакомиться с родителями своего парня, узнать их поближе, а соотвественно, и самого Чанбина, рассмотреть его с другой стороны. Но он почему-то боится показать себя полностью в ответ. Будто бы внутренняя клетка не позволяет душе парня расслабиться и раскрыться — Хенджину неловко говорить о всяких омежьих штучках, проявлять нежность к Чанбину в присутствии родителей, а его истории далеки от категории смешного опыта жизни.  Бин вваливается в квартиру во взволнованном состоянии и нервно бегает глазами по углам в поиске Хвана. Спустя десять попыток поискать под раковиной и в шкафу омега находится в спальне Минхо, сидящего в позе морского узла на полу за кроватью. Альфа горой возвышается над младшим, складывая руки на груди, а тот лишь губы кусает и голову ниже опускает, постукивая длинными пальцами по коленке.  — Не переживай так сильно, Джинни,— мягкий голос бросает контраст воинственной позе Бэймакса,— Что тебя волнует, давай обсудим?  Парень опускается на корточки, ровняясь лицом к лицу с Хенджином, и смотрит внимательно, озадачено. Хван тонет в омуте карих глаз на время, восстанавливает сбившееся дыхание, но, когда возвращается обратно в реальность, не может выдавить и слова. Слишком стыдно озвучивать тревоги.  — Не молчи, говори в любом случае, даже если считаешь свои мысли глупыми и постыдными,— словно прочитав бегущую строку на лбу младшего, говорит Со и гладит многострадальное хрупкое колено омеги.  — Вдруг я облажаюсь перед ними? Скажу что-то возмутительное, или поскользнусь? Первое впечатление напрочь испортится!  — Ты настолько сильно хочешь им понравиться, что решил за пару часов из себя сделать другого человека? Малыш, брось,— беззлобно хихикает,— Прекрати надумывать и покажи настоящий характер, ведь ты, вероятно, не видишь себя моими глазами, или глазами других людей. А в этой перспективе ты — безумно милый, смелый, смешной и искренний до мозга костей! Говори что угодно, спотыкайся и падай так часто, как вздумается, это не изменит ничего. Я вижу, насколько Джинни прекрасный, и мои родители тоже увидят.  От сказанных слов Хвану и правда становится легче, сломанный пазл в душе собирается обратно в полноценную картинку. Протягивает парню едва подрагивающую руку, чтобы встать, и оставляет невесомый поцелуй на обветренных губах, сразу убегая на кухню за последними приготовлениями. По пути омега сбивает три дверных косяка локтями, разбрасывая по квартире глухие звуки ударов и треска костей. Машина уже выехала за пределы шумного мегаполиса, а в салоне по-прежнему тихо и как-то напряженно. Чанбин стучит пальцами по рулю и не решается вкидывать тему для обсуждения — четыре первые прервались недовольным цоканьем омеги ещё в паре кварталов от дома. Хенджин трусит коленками, пока отчаянно скролит статьи на тему «как понравиться родителям своей второй половинки», но дельного в них находит столько же, сколько было помощи Минхо в пекарских делах этим утром. В конечном итоге мобильный летит на заднее сидение, а сам парень в отчаянии отворачивается к окну, но тут же расширяет глаза. Они пересекли черту пригорода, где живут родители Бина — одноэтажные дома и огороды перед двором, улицы украшены флагами и цветочными клумбами. Пестрые оттенки и обилие деталей в хорошем смысле поражают своей вычурностью, будто ребёнок занимался оформлением городка. Все просто и понятно. Хенджин от восхищения звонко смеется и заворожено бегает глазами по пейзажу, стараясь зацепить каждую деталь.  Машина плавно заворачивает к воротам большого двухэтажного дома, а у Хвана сердце замирает в леденящем ужасе. Тревога вновь вернулась к нему, отчего у парня руки начинают предательски трястись, не давая возможности даже открыть дверь машины. Чтобы хоть как-то успокоиться, омега закрывает глаза и уши и считает про себя, пока справа не вырастает широкая тень Чанбина.  — Вылезай, — распахивает автомобильную дверь.  — Не могу, — язык немеет так, что говорить становится практически невозможно,— Правда не могу, я ног не чувствую.  Жалобный слезливый взгляд сменяется шокированным испугом, когда чужие руки обвиваются вокруг талии и буквально выволакивают Хенджина из салона на улицу. Чанбин легко закидывает парня на плечо и ногой захлопывает дверь, параллельно звоня в звонок на металической калитке. Хван повисает бездушной куклой вниз головой. Внезапно с крыльца раздается хлопок и последующий приближающийся топот ног, что заставляет младшего выйти из транса и начать осознавать ситуацию. Сильно бьет ладонью альфе между лопаток в попытках вернуться обратно на свои две прямые ноги, но Чанбин хихикает злобно и сжимает жилистой ладонью худое бедро.  — Поставь меня на землю, быстро!  — С чего бы? Привет, мам,— бросает Со и, игнорируя брыкание на плече, шагает к калитке.   — Когда ты по телефону сказал, что принесешь домой подарок,— раздается приятный женский голос,— Я не ожидала, что в буквальном смысле.  Все. Случилось то, чего Хенджин так боялся. Он опозорился перед родителями Чанбина ещё до знакомства, а виной тому стал их же собственный сын! Но с другой стороны, если Со такой странный, вероятно его родители того же поля ягоды, и на подобную сцену отреагируют по-доброму. Наконец-то под ногами понемногу начала чувствоваться земля, Хвана вернули в привычное вертикальное положение головой вверх, давая возможность рассмотреть лицо мамы Чанбина. Перед глазами плывут мушки от резких поворотов, из-за чего омега отшатывается назад и падает обратно в руки Со, который очень вовремя хватает младшего за талию.  — Прощу прощения за эту сцену,— нервно мямлит Хван,— Меня зовут Хенджин, рад познакомиться с Вами.  — Боже праведный, не успел жениха домой привезти, а уже так истерзал несчастного мальчика.  В проёме калитки возникает высокий мужской силуэт в коричневом фартуке. Отец Чанбина и сам парень едва ли не близнецы на лицо — широкий нос, карие глаза-бусинки и кудрявые темные локоны. Мужчина вытирает мокрые руки о край фартука и смотрит на Хвана так тепло, будто знает его всю жизнь и наконец-то дождался в гости. Никаких черных ряс и крестов на шее, лишь хлопковые цветные штаны и белая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Молчание на подъездной дорожке затягивается, между замершими силуэтами возникает колючая неловкость, щекочущая в горле. Хенджин толкает Чанбина плечом в плечо, чтобы тот отмер и начал болтать, как ему и полагается, а сам вытягивается грациозной ланью, чтобы попытаться ещё один раз.  — Отец, мы пока что не обручены, — выпаливает Со, — Это Хван Хенджин, мой любимый. Джинни, это мои папа и мама.  — Можешь так нас и называть, дорогой, — женщина мягко обнимает растерянного Хенджина за плечи и целует в щеку,— Пойдемте скорее в дом, отец нервничает из-за пирога в духовке!  Хенджин чувствует, как напряжение постепенно покидает его тело. Он улыбается в ответ на теплый жест матери Чанбина, и его щеки слегка розовеют от смущения. Они проходят к дому через небольшой ухоженный сад, наполненный ароматом свежей травы и цветов. Дом, хотя и простой снаружи, внутри выглядит очень уютно — со светлыми стенами, деревянными окнами и террасой, увитой зеленью. Войдя, Хенджин понимает, что все тревоги и захватившая его робость растворяются в теплой атмосфере этого жилища. На кухне уже витал сладкий запах выпечки, и он замечает, как отец Чанбина с искренним удовольствием проверяет пирог в духовке. — Садись, Джинни, чувствуй себя как дома, — приглашает мама, протягивая уютный клетчатый плед, будто предвидя, что парень может немного замерзнуть после долгой дороги. Она обернулась к Чанбину, с легкой улыбкой, — Может, угостишь Хенджина чаем? Чанбин с заговорщицкой улыбкой кивает и исчезает на кухне, чтобы сварить кое-что ароматное. В этот момент отец Чанбина, освободившись, подходит и, внимательно посмотрев на Хвана, добродушно спрашивает: — Хенджин, ты ведь уже понял, как мы рады тебя видеть? Этот малыш говорил о тебе буквально каждую минуту! Сын наш всегда был непростым — задорный и своенравный, но раз уж он выбрал тебя, значит, не ошибся. Скажи, как ты решился встретиться с нами, зная, что тебя ждут правила знакомства старой школы? Чанбин никого так не представлял до сегодняшнего дня.  Омега чуть улыбнулся, пытаясь подобрать слова. Ему хочется выразить свою искреннюю радость от теплого приема, несмотря на неловкость. — Честно говоря, я немного волновался, — признаётся, поправляя прядь волос. — Но я сразу понял, что рядом с вами можно быть самим собой. Чанбин часто рассказывал о своей семье, и я понял, что он действительно ценит вас и ваши традиции. Мне теперь хочется ещё больше узнать вас, — искренне добавляет он, заглядывая в добрые глаза отца. Кстати возвращается Чанбин с подносом, заставленным чашками с дымящимся чаем и маленькими тарелочками с домашним вареньем. — Джинни, этот чай из трав, которые мы сами собирали, — гордо объявляет Со, подавая чашку, — Ты точно такого ещё не пробовал! Длинные пальцы обхватывают горячую кружку, когда мысли в голове Хенджина наконец-то начинают самостоятельно выстраиваться в логические цепочки, парень резко отпускает керамическую ручку и бросает взволнованный взгляд на своего парня. Чанбин аж шаг назад делает, уже готовый обороняться, если что.  — Торт,— шепчет едва слышно Хван, но на лице напротив не появляется ни одной светлой мысли, — Торт, — чуть громче,— ТОРТ В МАШИНЕ!  Фраза получается настолько громкой и резкой, что дергаются абсолютно все присутствующие в комнате, Хенджин прикусывает язык и натягивает плед практически до носа. Альфа наконец-то все понимает и бежит на улицу за злосчастным шедевром кондитерских навыков своей омеги, дабы не получить ещё одну порцию устрашающих молний из глаз. Была ли это искренняя реакция или мама Со просто очень добрый человек, вопрос останется загадкой, но то, с каким восторгом она принялась разглядывать и хвалить тортик Хенджина, едва ли не заставило того пустить слезу. Чанбин гордо, будто это его наградили самой почетной наградой, уносит десерт на кухню.  Когда все усаживаются за стол, отец Чанбина улыбается и, с лукавым блеском в глазах, говорит: — Ну что, Хенджин, готов исповедаться?  Хван смущенно смеется, покраснев. — О, возможно, парочка мелких грехов и найдётся! Но вы уж меня сильно не судите, отец. — Не беспокойся, у нас всё демократично, — шепчет Чанбин, — Только десять заповедей, в остальном договоримся. Над столом прокатывается громкий смех всех присутствующих, и Хенджина с концами отпускает внутренне напряжение, вместо узла в груди становится легко. Беседа с родителями Чанбина идет плавно, словно река, перетекает из одной темы в другую без стеснений и неловкостей. Омега больше не боится вести себя нелепо — здесь каждый может быть собой.  — Но все же, как мой сын смог увлечь такого серьёзного и скромного молодого человека? — доливая чай в кружки, спрашивает отец.  У обоих в ступоре округляются глаза. Парни смотрят друг на друга в попытке ментально связаться и придумать адекватную историю их знакомства, когда осознание догоняет обоих — они  совершено не были готовы к такому. Чанбин озадачено трет затылок кулаком, а у Хенджина начинается приступ истерического смеха, он даже не пытается помочь, оставляя альфу одного с этой миссией.  — Что ж… замечательный вопрос ты задал, отец!  

*

Джисон засыпает на коленях Минхо — правая щечка растеклась по бедру, а губки сложились бантиком, из-за чего парень переодически причмокивает во сне. Тревожность настигает омегу даже в таком состоянии, парень переодически стонет жалобно и дёргает перед собой руками. Ли вовремя перехватывает миниатюрные запястья и крепко сжимает тёплой ладонью, тянет тело ближе, практически обнимая младшего, чтобы тот не зарядил кулаком себе по лицу.  — Сам ещё малыш, какие дети? — гладит по темным волосам на макушке.  В полной тишине огромного дома Минхо кажется, будто он уже слышит пульсацию собственных артерий, и, чтобы случайно не сойти с ума, начинает гонять разные мысли в голове. Сердце неприятно екает, когда край хановской футболки задирается от очередного ворочания, оголяя карамельную кожу и пока что плоский живот. Минхо задумывается. Ему страшно, что он в таком юном возрасте может оказаться биологическим отцом ребёнка, совершенно не желая этого?  Или же парень банально ревнует и всей душой боится стать ненужным Чану, в которого младший альфа безоговорочно и беспамятно влюбился?  Злость на самого себя охватывает парня до кончиков ушей, ему хочется с разбегу выпрыгнуть в окно, чтобы не чувствовать мясорубку внутри себя, перемалывающую эмоции и внутренние органы в один аморфный коктейль. Минхо тормозит депрессивный поток сознания, опускается на диван к Джисону за спину, по-прежнему согревая маленькие ладошки в своих, и засыпает под едва уловимое сопение спереди.

*

Чанбин и Хенджин уютно устроились в старой постели альфы. Родители практически ничего не переделывали в комнате после отъезда сына на учебу в город, поэтому здесь все еще витал едва ощутимый подростковый дух, а по стенам висели различные красочные плакаты.  Мягкие простыни обвивают их тела, создавая ощущение защищенности. Лунный свет, пробивающийся через занавески, мягко освещает лица парней, подчеркивая контуры и создавая атмосферу интимности. Пролистав десять односложных бессмысленных сообщений от нервного недо-папаши Минхо, омега разочаровано фыркает в ответ и откладывает мобильник на тумбу. Стоит допросить друга лично по возвращению, если тот ещё будет жив.  Хенджин разворачивается на бок, прижимаясь к Чанбину, его голова покоится на плече альфы. Со нежно гладит парня по спине, ощущая, как мышцы под его руками расслабляются. Они обмениваются тихими шутками, а в воздухе витает тепло и спокойствие. — Знаешь, в такие моменты мне кажется, что мир не так уж и ужасен, — произносит Хван, подняв голову и заглядывая в глаза Чанбину.  — Правда? — спрашивает тот, улыбнувшись в ответ.  Его губы ищут губы Хенджина, и они встречаются в поцелуе — сначала мягком и осторожном, затем более глубоком и страстном. Хван закрывает глаза, наслаждаясь ощущением от соприкосновения их губ. Чанбин обнимает его крепче, руки скользят по талии, притягивая к себе. Хенджин в забвении тянет альфу за шею и вдыхает тот самый опьяняющий аромат, разжигая пламя внизу живота. Постепенно их поцелуи становятся более страстными, дыхание учащается, а сердца разгоняются в бешеном ритме. Хван чувствует, как его тело наполняется теплом, когда старший касается его кожи, словно каждое прикосновение — обещание любви и безграничной заботы.  — Ты такой красивый, — шепчет Чанбин, отстраняясь, чтобы взглянуть на младшего, в его глазах плещется обожание, — Я всегда буду рядом с тобой. Обещаю.  Омега, улыбаясь, наклоняется к парню и снова целует, чувствуя, как их сердца стучат в унисон. Весь мир за пределами комнаты исчезает — только эта интимная связь, только они, вдвоем, в своем собственном уютном мире. Со напористо давит ладонью Хенджину на поясницу, заставляя прижаться к себе бедрами, и чувствует настоящий жар от парня под собой, едкий запах бадьяна тягучей массой плывет по комнате. Как только младшему бьет в нос собственный аромат, мозг воет сиреной, возвращая в реальность. Он скидывает с себя возбужденное тело и отползает на кровати настолько далеко, насколько позволяет узкий матрас.  — Ну уж нет, Бин, — шлепает парня по ладони, которой тот тянется к омеге,— Мы в доме твоих родителей! Прекрати сейчас же.  — А чего такого? — не оставляя попыток ухватиться за худое бедро рядом, проговаривает Чанбин, — Боишься заделать бейбика, как Джи с Минхо? Так нам не страшно, вся семья рада будет внуку или внучке.  — Придурок.  Окончательно потеряв игривое настроение, Хенджин топает к окну и широко распахивает его, чтобы впустить прохладного ночного воздуха и выветрить запах их жгучей смеси. Стоя у подоконника спиной к Со, омега задается волнующим его вопросом.  — Думаешь, это и правда ребёнок Минхо?  — Сомневаюсь, он же всю жизнь стреляет холостыми,— остывший Чанбин переворачивается на кровати на бок, подпирая щеку кулаком, — Да и вообще, пора им уже прекращать эти свингер тусовки. Может, хоть малыш мозги на место поставит. Не стой на сквозняке долго, простудишься. Иди сюда.   Мурашки, бегущие по шее Хенджина, поддерживают предложение старшего вернуться в теплую постель, поэтому парень без долгих раздумий прикрывает форточку и падает на матрас в объятия Чанбина.  —  Слушай, ты вообще задумывался о таких вещах? — парень щурится, словно пытается прочитать мысли на лице альфы. — О том, чтобы когда-нибудь… ну, семью, детей? Чанбин слегка поёрзал, словно не зная, как ответить. — Честно? Наверное, я думал об этом, но… у меня нет чёткой картинки. Сразу, как об этом заходит речь, представляю нас с тобой — и всё. Что-то вроде уютного дома, где мы бегаем за нашими мелкими версиями, — Со мягко смотрит на Хенджина. — Но знаешь, в жизни всё так быстро меняется, особенно когда рядом Джисон и Минхо. Пока они вытворяют всякие шалости, у нас есть куча времени подумать. Хенджин смеется, представив себе малышей с непослушными кудрями Чанбина.  — Я, наверное, никогда не мечтал о чём-то таком, — зарывается лицом в шею старшему, — Сейчас я начинаю думать об этом по-настоящему, потому что знаю, что мы с тобой… настоящие. — Главное — будь готов к тому, что наше будущее будет шумным, ведь наши дети точно будут так же шуметь и веселиться, как и мы. — Господь, помоги, как мы вообще пришли к таким разговорам? Фу…  Парни продолжают тихо говорить и смеяться, пока их слова не переходят в тишину. Чанбин проводит пальцами по щекам Хенджина, и тот, все еще уткнувшись носом в его шею, ощущает, как к ним приходит сон. Утро следующего дня начинается с умопомрачительного запаха медовых оладушек, просачивающегося сквозь щель неплотно закрытой двери. Хенджин готов поклясться, что первые секунды пробуждения кажутся ему продолжающимся сном, пока он не раскрывает глаза, парень даже не может сказать, где находится. Лишь сопящий на ухо и давящий своими жаркими объятиями альфа напоминают Хвану, как закончился вчерашний вечер. Теплые солнечные лучи пробиваются сквозь полупрозрачные занавески, приветливо лаская сонные щеки, отчего омега щурится, а Чанбин, возвышаясь над ним, сонливо прячет лицо глубже в подушку, чтобы их избежать и поспать чуть подольше без раздражителей. Около двери слышаться шаги, а следующий за этим женский шепот окончательно прогоняет сон из тела Хенджина. Парень буквально скидывает с себя душащие его руки Со и подскакивает на кровати, ударяясь плечом о деревянную спинку — все таки матрас рассчитан на одного взрослого человека. Шорох по ту сторону комнаты продолжился. — Я не собиралась врываться к ним! Просто постучу в дверь и позову завтракать, — мама Чанбина грозно шепчет, видимо, его отцу, — Да не хотела я подглядывать, сама знаю, что они уже взрослые! Хенджину кажется, что его бледное от природы лицо сейчас пойдет красными пятнами смущения. Он так переживал на счет темы интима в доме родителей альфы, ему вовсе не хотелось выставлять себя в плохом свете, чтобы все думали, будто он легкомысленный или доступный. Парню даже удалось остановить полуночные приставания Чанбина, лишь бы не нарушить покой и тишину дома своими стонами. А получается, все всё равно думают, что они тут лежат голые в объятиях друг друга, и за столом будут хитро обмениваться «понимающими» взглядами. — Прекрати надумывать, — едва различимо бурчит Со, — Я отсюда чувствую, как ты себя накручиваешь невесть чем. Моя мама просто очень дотошная. Судя по звукам из коридора, женщина осознала, что ее укрытие обнаружено — она трижды стучит в дверь и заглядывает внутрь лишь после ободряемого мычания сына. Чанбин, как специально, перекладывает голову с подушки на живот Хенджину и обхватывает парня поперек талии. Хвану остается лишь звонко выдохнуть и натянуть на лицо легкую улыбку, хотя внутри начинает кипеть котел разных чувств. — Дети, доброе утро! Завтрак почти готов, мы с отцом на кухне ждём вас, — уже закрывая двери мама бросает фразу, заставляющую омегу тихо застонать, — Сын, не забудь надень футболку с рукавами. Две пары глаз устремляют внимание туда, где остановился взгляд женщины — на плечах и спине Чанбина все ещё видны лунки и расцарапанные дорожки от ногтей младшего, ярко краснеющие в свете утреннего солнышка. Черт бы побрал Со, который игнорирует футболки и спит почти голышом, выставляя напоказ победные трофеи их совместных ночей. Хенджин думает, что не сможет запихнуть в себя и кусочек вкусных оладушек из-за пережитого стресса. После полудня отец Чанбина уходит на собрание в местную церковь, а мама убегает на соседнюю улицу, чтобы похвастаться подружкам приездом сына, но перед этим просит парней разобрать комнату альфы и чулан. Совсем скоро в пригороде состоится блошиный рынок — отличная возможность разыскать среди старого хлама действительно полезные вещи и отдать тому, кто в них нуждается. Начинают парни с комнаты. В груде коробок из шкафа будто запечатались прожитые годы Чанбина, с младшей школы и заканчивая последними курсами колледжа. Как бы альфа не противился признавать, но в душе его присутствует тяга к сентиментальности, из-за чего среди вещей всегда находились альбомы с фотокарточками памятных событий, рукодельные открытки от друзей из четвёртого класса или коллекции билетов со всевозможных концертов и фестивалей, куда Со довольно часто ходил в компании. В принципе, можно сказать, что каждая хранившаяся в этой комнате вещь — имеет свою историю. Хенджин чихает пару раз, буквально влезая носом в толстый слой пыли на полке, вытаскивает цветные боксы и принимает волевое решение вначале все перемыть в деревянном шкафу, прежде чем углубляться в воспоминания. Пару минут спустя синее ведерко с водой опускается на пол посреди комнаты, Хенджин закидывает на плечо небольшое полотенце, разглядывая оттопыренный кверху зад своего парня — тот зачем-то встал на четвереньки и в данный момент всматривался в темноту под кроватью. Вместо ответа на интересующий вопрос Чанбин лишь мычит неразборчиво и продолжает раскопки, Хенджин закатывает глаза, разворачиваясь обратно к коробкам, что остались стоять на пыльной полке в шкафу. Размеры черного короба оказываются намного меньше его веса, омега едва успевает подхватить его второй рукой, совершенно не готовый к такой тяжести. Крышка съезжает в сторону, являя на свет парочку лежащих сверху полароидов. Взгляд впивается в снимки, когда на первом Хван видит Чанбина, его Чанбина, только немного моложе, хмурого и с острыми скулами и выпирающим подбородком; на парне надета черная, будто бы запачканная маслом, кожаная куртка, а на фоне просматриваются очертания огромного гоночного байка. Снизу фото подписано вручную, но не почерком альфы, Хенджин знает автора подписи, из-за чего сердце его позорно пропускает удар. Только одна левша есть в их окружении. Губы собираются в тонкую полоску, когда парень поднимает глаза на Чанбина в попытке начать разговор, пока тот в позе таракана все еще мучает подкроватные тайники. — Ого, Джинни, иди сюда, — забвенно ржет Со, выуживая из темноты пожарно-красную открытку, — Походу, это любовное письмо от нашего вишневого романтика...ой, какие пошлости начертил, хорошо я это тогда читать не стал. Джинни? — Пепел?— голос Хенджина звучит ровно, но в нём чувствуется напряжение. Чанбин даже не сразу реагирует, а потом, осознав, замирает. Он медленно поднимает голову и встречается взглядом с Хваном, который несмело показывает ему ту самую фотографию. В комнате на мгновение становится очень тихо. Со выдыхает и закрывает глаза, стараясь собраться с мыслями. Смех как рукой снимает, парень выпрямляется перед омегой и вглядывается в слегка пожелтевший полароид. — Где ты это нашёл? — Случайно в твоих вещах увидел. Это ведь ты, да? С Минхо. Но кто все остальные? И почему ты никогда мне не рассказывал про… — он немного запинается, но решительно продолжает, — про гонки? Чанбин потирает шею, совершено не готовый сейчас рассказывать мрачные истории из своего прошлого. — Я просто… давно о них не вспоминал. — Серьёзно? — Хенджин прищуривается. — Ты не вспоминал про ту огромному часть своей жизни, где у тебя даже было чёртово прозвище?! Альфа молчит, а затем, взяв зажатое в ладони Хвана фото, долго на него смотрит. — Таким не стоит гордиться. — Но это часть тебя, — младший вытаскивает из коробки второй снимок, на котором людей немного больше, и протягивает Чанбину. Парень садится на край кровати и, держа полароид, наконец, решает открыть завесу тайны. Проводит пальцем по стертому краю фото, словно стряхивая пыль прошлого. Хенджин стоит рядом, скрестив руки на груди, ожидая объяснений. — Мы называли себя “Пепельный Круг” — малолетние романтики среди незаконных гонок. Минхо был лучшим гонщиком среди нас, — даже не так, — он был победителем этих чертовых гонок, а я. Я был тем, кто держал их всех на плаву. — Ты чинил байки? Чанбин кивает. — И не только. Я подбирал детали, знал каждую машину изнутри лучше, чем владельцы. Я знал, какой болт затянуть, чтобы байк выдержал очередной безумный заезд. И все в округе знали меня только как Пепла. Хенджин хмурится. Как бы странно не звучало прозвище Со, парню несмешно, он чувствует, что за этим стоит что-то трагичное. — Почему именно это прозвище? Со усмехается, но в этой усмешке нет лёгкости. — Потому что я был тем, кто приходил после пожара. После аварий. После проигрышей. Я восстанавливал, когда всё рушилось. Хван молчит, обдумывая сказанное. Затем осторожно садится рядом. — Ты действительно не гордишься этим? Ты ведь спасал их машины, спасал их самих. — Но я и наблюдал, как они сгорают. Иногда в буквальном смысле. Наступает тишина, но не та, что давит — скорее та, в которой осмысливают что-то важное. Омега берёт фото обратно и проводит пальцем по строке подписей внизу. Видя немой вопрос в глазах, Чанбин на мгновение задерживает взгляд на бледном лице своей омеги, прежде чем перевести его куда-то за окно. Вздохнув, он проводит ладонью по лбу, подбирая слова, а затем тихо, но отчётливо произносит: — Это фото сделано в последнюю ночь, когда Минхо ещё был частью команды. Хенджин немного подается вперёд, внимательный и сосредоточенный. Чанбин же начинает рассказывать. О гонках. О людях, чьи имена давно стерлись в памяти, но остались в сердце. О ночах, когда рев моторов заглушал собственные мысли. О том, как однажды он пообещал себе, что уйдёт из этой жизни, но не мог оставить тех, кто ему доверял. Хван слушает, не перебивая, запоминает каждое слово, словно это часть истории, которую он давно должен был узнать. Альфе думается, что все те знакомые очертания людей, которых он знал, остались в другой жизни. Превратились в пепел. Хенджин сидит рядом и ждет, не торопит, но Чанбин и так понимает, что теперь пути назад нет. Воспоминания давят на виски словно железный обруч, вынуждая парня вновь переживать те события. — В ту ночь… Я был там. И я пытался его остановить. Гонки тогда вышли из-под контроля. Всё было слишком опасно, ставки были слишком высоки, а организаторы — слишком жадными. Минхо сорвался, когда один из них решил, что можно манипулировать результатами и подставлять гонщиков, лишь бы заработать больше. Он знал, что его используют, знал, что он не проигрывал честно. Ли тогда уже был лучшим, но не все хотели его видеть на вершине. Он был слишком свободолюбивым для их системы и не играл по их правилам. Но вместо того, чтобы уйти, он решил доказать свою правоту кулаками. Хенджин затаил дыхание. — И чем это закончилось? — Он полез в драку. Против тех, кого нельзя было трогать. Минхо был хорош, но их было больше. Я пытался его удержать, пытался уговорить просто уйти, но ты же знаешь, какой он — если впился зубами, не отпустит. Чанбин коротко усмехается, но в его голосе нет веселья. Он выдыхает, вспоминая, как всё развернулось. Как кулаки Ли врезались в лица людей, которых не следовало трогать. Как его самого оттеснили в сторону, когда он пытался его удержать. Как в глазах этих людей мелькнул холодный расчет — они знали, что делают. — Буквально в одно мгновение Минхо потерял всё — статус, уважение, команду. Его просто вычеркнули. Когда начались проблемы с колледжем, никто из нас уже не мог помочь. Черт. Хенджин проводит языком по губам, обдумывая сказанное. — А ты? Ты тоже пострадал? Чанбин сжимает пальцы в замок. — Я мог бы остаться. Они не имели ничего против меня. Но я выбрал уйти. Без Минхо гонки не имели для меня смысла. В прочем, после этого инцидента нас с вишенкой надолго судьба развела. До момента, пока я не увидел тебя с ним тем вечером. — А Минхо? Он знает, что ты жалеешь об этом? Альфа хмыкает. — Минхо, мне кажется, никогда особо не жалеет ни о чем в своей жизни, чтобы еще думать о этом. Он принял это. Но, думаю, он знал, что я сделал бы всё, чтобы этого не произошло. Хенджин молчит, переваривая услышанное. Затем, аккуратно положив фото на стол, смотрит на Чанбина. — Ты был там. Ты видел, как он теряет всё. И после этого ты тоже ушел. Будто часть твоей жизнь потеряна? Со ненадолго задумывается, затем тянется за фото и снова смотрит на лица из прошлого. — Не потеряна. Просто закончена. Сейчас расклад моей жизни меня вполне устраивает. — Вполне? — дергает бровью Хван, бросая вызов словам своего парня. Чанбин улавливает настроение омеги и тянется за поцелуем, решая не начинать одну из их привычных дурашливых сцен, ситуация вовсе не подходящая. Он мягко сжимает скулу Хенджина одной рукой, надавливая вниз пальцем на подбородок, приоткрывает чужой рот. Дыхание младшего замирает на долю секунды, когда альфа медленно ведет большим пальцем по его пухлой нижней губе, любуясь видом перед собой. Их лица так близко, что они соприкасаются носами, Хван в предвкушении закрывает глаза и едва заметно подается вперед, но громкий хлопок входной двери разбивает теплый момент на мелкие кусочки. Парни слегла дергаются от неожиданности. — Дети, я дома, — громко объявляет мама Чанбина, — И я надеюсь, вы не занимаетесь там ничем важным, от чего я вас отвлекла! Старший фыркает на шутку матери, но покорно поднимается с кровати и протягивает Хенджину руку, чтобы помочь ему встать. Младший в очередной раз напоминает сам себе, что пока они гостят у родителей, себя стоит контролировать получше. — Погоди! — Хенджин резко тормозит в дверях, когда в его голове возникает важный вопрос. Чанбин не успевает затормозить и врезается подбородком в спину омеги, — Вы точно не спали с Минхо?! — Господи, милый! — голос парня срывается, — Нет, конечно. Что за вопросы? Говорил тебе уже сотню раз, что я отшил его давным-давно, и больше он ко мне не лез с тех пор. — Просто вы были так близки в те времена, и та открытка, — в коридоре мелькает чужая тень, заставляя обоих развернуться в ту сторону, — Прости, не могу выбросить из головы все это. Ладно, пошли скорее, твоей маме скучно без нас. — Ничего подобного! — кричит из кухни женщина.

*

Совсем скоро таз начнёт расширяться из-за размягчения тазовых связок, что поспособствует увеличению диаметра родового канала, а это уже является признаком начала родов. — Чан, я тебе сейчас врежу, серьезно! — Через десять минут после рождения ребёнка и небольшого отдыха матка вновь начинает сокращаться для изгнания последа,— Бан намерено игнорирует раздражённые вздохи омеги рядом и продолжает листать содержимое сайта с первой страницы гугла. — Он тебе корова что ли? Либо найди нормальную статью, либо замолчи. В палате вот уже третий час снежным комом растёт напряжение, скапливая по капельке в одну большую чёрную тучу страх перед родами и тяжелое ожидание появления на свет нового человека. Чан грызёт безостановочно третий пакет солёных крекеров, совершено не чувствуя жжение в уголках раскрасневшихся и содранных в кровь губ, и засиживается на разных сайтах с советами для молодых родителей, а Минхо трясёт ногой в такт своему бешеному сердцебиению, разбрасывая ритмичный гул в глубину помещения, и хаотично бегает глазами по палате в попытках найти хоть какую-то статику. Джисон с кирпичом вместо лица играет в стрелялку на телефоне, совершено не обращая внимания на устроенный двумя альфами балаган вокруг, периодически легко прокатывается на большом резиновом мяче вперёд-назад. Если бы он знал о тонкой душевной организации парней, не позволил бы и на порог палаты ступить, но дело уже сделано, а поддержка какая-никакая омеге нужна. Через пару часов врачи увозят скулящего от боли и сыпящего проклятиями на обоих альф Хана в сторону родильного, оставляя нарушителей собственного спокойствия один на один в ожидании. Чан хрустит пальцами и старается взять себя в руки, морально готовится принимать маленький, но долгожданный, конвертик с дочкой. Минхо готовится прыгать из окна в переизбытке чувств — он так и не разобрался в природе их возникновения, и это вселяло дикий животный страх неизвестности. А если ненависть возьмёт вверх и альфе захочется разодрать причину потерянного счастья с Баном, то есть новорожденного ребёнка? Парень не слышит собственного рыка и не замечает появление пары клыков во рту, пока огромные шершавые ладони Чана не опускаются ему на талию. Тот с силой тянет Минхо в объятия, едва слышно убаюкивает тёплым мурчанием на ушко и гладит по спине. Младший всхлипывает и сжимает побелевшими пальцами хлопковую ткань на мощных плечах, словно за спасательный круг цепляется. — Тихо, тихо,— шепчет Чан, а Ли всей грудью вдыхает шоколадный запах тела и зажмуривается до пятен перед глазами,— Контролируй зверя внутри себя, не позволяй ему питаться страхом. — Не хочу тебя терять,— голос сиплый,— Не выдержу этого. — Я никуда не ухожу, тише,— сердце старшего альфы бьется размеренно, спокойно. Минхо жестко бьет себя по щекам мокрыми ледяными руками и ужасается от увиденного в отражении — все лицо покраснело, глаза опухли от горьких слёз, а на шее проступили фиолетовые вены. Истерика все таки взяла вверх над парнем, оставляя после себя лишь пустоту и глухое отчаяние потери любимого. Сердце чувствует — оно скоро будет разбито. За дверью слышится шелест колёс и жужжание медсестёр, видимо наставляющих отцу-альфе как правильно держать малыша, а в скором времени в носу щекочет слегка уловимый, но жутко притягательный запах мёда с какими-то лесными травами. Едва шевеля чугунными ногами, Минхо вытекает из ванной и доходит до кушетки, рассматривая полуживого, но улыбающегося Джисона, ловит траекторию взгляда и на свой страх смотрит на Бана с другой стороны кровати. От радости у альфы проявились давно забытые ямочки на щеках, а сам Чан завороженно наблюдает за движением маленьких белых ручек у своего лица. Оказывается, семья Бан пополнилась девочкой-альфой. Минхо давит рвотный позыв и стремится удрать из палаты как можно быстрее во избежание последствий своих неконтролируемых реакции, но в следующую секунду обмирает всем телом и перестаёт дышать. Глубокие угольного цвета глазки словно две наточенные стрелы насквозь пробивают Минхо, парализуя. В нос ударяет крепкий запах суктиниса и парень понимает. Он только что нашёл свою истинную пару. Хан просыпается спустя несколько часов от сухости во рту, но непроизвольно бегает глазами по палате в поиске дочки, полностью смирившись со своим родительским инстинктом. В комнате находится только дремлющий сидя на стуле у кровати Чан и полупустой кувшин с лилией на тумбе. Тревога зажимает сердце в тиски, Джисон грубо толкает альфу кулаком в живот и смотрит озадачено. Тот трёт тыльной стороной ладони глаза и потягивается, разминая затёкшие от напряжения плечи, за что получает повторный удар, но уже под рёбра. — Мы ещё не поженились, а ты домашнее насилие практикуешь,— перехватывает кулаки на подлёте к уязвимым точкам. — Где ребёнок?! — С Минхо. Не кричи так, тебе отдых нужен,— видит озадаченное лицо омеги,— Кажется, на няню нам тратиться не придётся. Новоиспечённые родители переводят взгляд в коридор. Крепкая фигура младшего альфы медленно плывёт вдоль белых больничных стен, удерживая в одной руке синий свёрток с новорожденной малышкой, пальцами другой щекочет надутые щечки, а в глазах — миллион звёзд. Потерянная вишня наконец-то нашла свой медовый алкоголь и больше не в силах расстаться с ним. — Ли Минхо! Я убью тебя! — голосит Джисон и хлопает себя ладонью по лбу в отчаянии. — Лучшего зятя не найти.

*

Вечером, возвращаясь от Джисона, — Хенджин помогает омеге разбавить атмосферу в доме, наполненном альфами, — парень попадает под сильный ливень. Чанбин предлагал его забрать, но задержался на смене в шиномонтажке, а Хван решил не злоупотреблять гостеприимством. Тем более, Джисон, выжатый как лимон, завалился спать под звук стучащих по окну капель, а малышка уснула на руках Минхо. Выбравшись из логова спутанных судеб, Хенджин спешит к себе в квартиру в надежде, что бег на пару кварталов вниз под проливным дождем никак не скажется на его здоровье. Но буквально следующее утро доказывает ему обратное. Омега чувствует себя отвратительно. Всё тело ломит, в горле будто наждаком прошлись, а голова такая тяжёлой, словно набита свинцом, от подушки оторваться вышло не с первой попытки. Он понимает, что заболел, но упорно пытается это игнорировать — утро началось как обычно, с учебных дел и рутины, но чем дальше, тем сильнее его клонит в сон, а слабость расползается по телу липкими щупальцами. К обеду Хенджин окончательно сдается, забирается на диван и укутывается в плед, мелко дрожа от озноба. — Ты выглядишь ужасно, — раздается над ним недовольный голос Чанбина. Хван приоткрывает один глаз и видит, как тот стоит в дверном проёме, сложив руки на груди, с таким выражением лица, словно собрался прочитать ему целую лекцию. Омега пытается сделать вид, что не замечает его взгляда. — Спасибо, ты всегда умел делать комплименты — хрипит он, натягивая плед выше, почти до носа. Чанбин лишь вздыхает, но ничего не говорит, скрываясь на кухне. Через несколько минут он возвращается с чашкой горячего чая и тарелкой тёплого супа. — Пей, — строго, протягивая кружку. Хенджин недоверчиво нюхает жидкость, ожидая подвоха. Он с детства не любит болеть именно из-за противных лекарств, которыми его сначала пичкали родители, а потом и Минхо. — Что это? — Имбирный чай с мёдом и лимоном. Должно стать легче. Хенджин кривится, но послушно делает глоток. Напиток обжигает пересохшее горло, оставляя после себя согревающее тепло. — Не так уж и плохо. — Конечно, не плохо, я же готовил, — самодовольно говорит Со и осторожно трогает его лоб тыльной стороной ладони, — Жар у тебя. Сейчас принесу градусник. Хенджин закатывает глаза, но не спорит. Он знает, что Чанбин всё равно не отстанет, пока не убедится, что с ним всё в порядке. Поэтому парень смиренно принимает заботу старшего. Весь оставшийся день альфа практически не отходит от него: укрывает, когда одеяло сползает, заставляет пить воду, периодически измеряет температуру и даже предлагает массаж висков, когда Хенджин жалобно стонет от головной боли. — Ты меня как ребёнка нянчишь, — бормочет Хван, лёжа на диване и лениво наблюдая, как Чанбин одной рукой что-то строчит в телефоне, а другой гладит его завернутые в плед ноги у себя на коленках. — Ага, большого и капризного, — усмехается, — Кстати, мама спрашивает, как ты себя чувствуешь. Хенджин удивлённо вздергивает брови. — Твоя мама? — А чего удивляешься? Она тебя любит, ты же знаешь. Сказала, что если тебе станет хуже, она пришлёт свои волшебные травяные настойки. — Ох… Нет, только не это, — выпячивает нижнюю губу Хенджин, вспоминая, какой крепостью обладают напитки мамы Чанбина. Альфа смеется и легонько треплет его по волосам. — Тогда постарайся выздороветь побыстрее. А пока отдыхай, я ещё тёплый плед принесу. Хенджин закрывает глаза и с улыбкой утыкается носом в подушку. При таком раскладе болезнь кажется не такой ужасной, когда рядом есть Чанбин. Вечером парню становится чуть легче. Температура спала, озноб ушёл, но всё равно чувствовалась слабость. Со настоял, чтобы он остался на диване, даже тащит туда ещё одну подушку, чтобы им двоим было удобнее делить узкое пространство. — Давай фильм посмотрим? — предлагает он, устраиваясь рядом и закидывая ноги на столик, — Что-то лёгкое, без лишнего драматизма. Хенджин согласно кивает. Ему не хочется думать, ему хочется просто лежать рядом, чувствуя тепло и запах Чанбина. Он подползает ближе, пряча ледяные пальцы в складках толстовки старшего. Со включает фильм, и на экране появляются знакомые сцены. Это одна из их любимых комедий, которую они пересматривали уже сотню раз. Хенджин хрипло смеется на забавном моменте, но тут же переходит на кашель, а старший моментально разворачивается к нему. — Всё нормально, — успокаивает его младший, махнув рукой. — Так, а ну-ка, пей сироп от кашля. У Хенджина лицо кривится от одной только мысли про мерзкое лекарство. — Милый, можно не надо? — Нет, — Чанбин уже тянет ему ложку с сиропом и смотрит так, что любые мысли о споре моментально испаряются. Хван недовольно вздыхает, но всё же делает глоток, зажмурившись. — Фу, он мерзкий. — Я знаю, — усмехается альфа и, дождавшись, пока младший сделает ещё глоток воды, обнимает его, — Но хочешь утешительный приз? Хенджин подозрительно прищуривается. — Какой? Старший наклоняется и осторожно целует его в висок. — Вот такой. Хенджин чуть улыбается и расслабленно утыкается лбом ему в плечо. — Тогда, может, мне ещё лекарства выпить? — Пока что тебе достаточно, — смеется Чанбин, подтягивая плед, чтобы укрыть их обоих. — Не надо больше одеял, — хнычет, словно ребёнок, — От тебя жар идет, как от печки. Я сварюсь под всем этим! Фильм продолжается, но Хван почти не следит за экраном. Он чувствует, как его накрывает приятная сонливость, пока рядом ровно и ритмично дышит его альфа. Ему, не смотря на небольшую температуру и зуд в горле, сейчас хорошо и, как никогда, спокойно.