Драбблы

семьдесят лет, наверное, всё же много, чтобы помнить всё в самых мелких деталях. только человек по природе своей очень жаден, и алчной душе не важно хорошее или плохое. если нет места в памяти и переполнены воспоминания, разум выскребет даже на стенках черепа, как на скрижалях. и тогда, сквозь года, сквозь метели, отчаянье, крики, против воли придётся нести с собою. и рукою касаясь исчерченных стенок, будешь помнить лишь об одной самой страшной ошибке. когда совсем чуть-чуть не успел, не смог дотянуться и в бездну, неосознанно разделяя себя и его смерти чертою. а буквы впитаются и с днк, с кровью, с импульсами нервными по всему телу. и даже спустя семь десятков лет будет жечь изнутри, поедать, разлагать, заживо убивать. и спокойно спать уже не получится, вспомнить что-либо безумно больно и медленно будешь тлеть, подходя к своему пределу. мирозданье не просто тварь, а сука, не жалеет, не ценит и, кажется, заливается смехом. человек напротив стоит и смотрит, и ты смотришь в ответ, и понять не дано вам обоим, что смешного. ведь сердце может не выдержать, слишком опасно, когда воспоминания вот так, стук за стуком, отдаются в грудине эхом. самый страшный кошмар словно восстал из мёртвых и теперь это всё в реальности. только "страх" всех бессонных ночей и сам смотрит загнанно, почему-то всё так же целясь в голову. и спросить обязательно, почему так, только "страх" не отзывается даже на имя, хотя имя всего лишь формальности. глядя в пустые глаза и видя почти чужого и до боли знакомого, всё же хочется вдруг ошибиться. обознаться, в запале могло показаться, но только кого обмануть ты пытаешься, знаешь, человек этот именно твой. и за долю секунды решить, что теперь никогда, ни за что, даже с дулом у сердца не захочешь, не сможешь ты с ним проститься.