Колючие твари

***

«− Какое прекрасное растение − роза! − Холмс прошёл мимо кушетки к открытому окну, приподнял опустившийся стебель розы и полюбовался тончайшими оттенками розового и зелёного. Эта сторона его характера мне ещё не была знакома — я до сих пор ни разу не видел, чтобы он проявлял интерес к живой природе. − Нигде так не нужна дедукция, как в религии, — сказал он, прислонившись к ставням. − Логик может поднять её до уровня точной науки. Мне кажется, что cвоей верой в божественное провидение мы обязаны цветам. Все остальное — наши способности, наши желания, наша пища — необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием её существования. Только божественное провидение может быть источником прекрасного». — Артур Конан Дойль «Морской договор»

***

Холмс проходил мимо двери кухни, когда заметил стоявшего у раковины Уотсона. Задняя сторона его брюк была в грязи. Холмс резко остановился. − Уотсон! Святые небеса... Уотсон развернулся к Холмсу; выражение его лица было одновременно удивлённым и смущённым. − Ой! Вы меня напугали. Рубашка Уотсона спереди тоже была испачкана грязью и порвана в нескольких местах. Правый рукав была закатан, а рука.... Холмс сразу же шагнул вперёд и мягко взял Уотсона за запястье. Его кисть распухла, а предплечье было покрыто царапинами, довольно глубокими и кровоточащими. Нахмурившись, Холмс усадил Уотсона за стол, взял фланель из другой его руки и сам начал обрабатывать порезы. После минуты или около того молчания Уотсон прочистил горло и сказал: − Я полагаю, вам интересно, что я... − Вас ужалила одна из моих пчёл, вы споткнулись о камни и упали в заросли ежевики. Так много очевидного, − перебил Холмс с оттенком нетерпения. − Что не так очевидно, так это то, что вы делали так далеко. − Участок, который вёл к заднему полю их коттеджа в Сассексе, уже несколько месяцев серьёзно нуждался в заботе, но поскольку Холмс редко выходил за пределы пасеки, а Уотсон больше не занимался садоводством, они не обращали на это внимания. Цветы и кустарники были оставлены расти дикими, а среди них буйствовали пробравшиеся внутрь кусты ежевики. − Я знаю, знаю, − уныло сказал Уотсон. − Я только хотел дойти до забора. Мускусные розы были такими прекрасными... − Он улыбнулся. − Я хотел сорвать их для вас. Руки Холмса на мгновение дрогнули, а затем он прочистил горло и повернулся, чтобы порыться в ящике стола в поисках медикаментов. − И вас ужалили и поцарапали за это. − Он нашёл помятую жестянку и возобновил очищение ранок; поправив очки, он внимательно вглядывался, чтобы убедиться, что жала больше нет и что в других ранах нет колючек. − Мне так жаль, старина, − сказал он, нанося мазь, стараясь, чтобы его прикосновение и тон были как можно более лёгкими. − Без сомнения, вы когда-то считали, что деревенская жизнь − это лёгкость и комфорт. Боюсь, вместо этого мы окружили себя колючими тварями. Уотсон усмехнулся, тепло и ярко, на ухо Холмсу, когда тот склонился над своей работой по очистке ран и перевязке. − Лёгкость и комфорт! Я ничего подобного не предполагал и не хотел бы такой жизни. Вы действительно вообразили, что я так считал? − Это то, чего вы заслуживаете, − коротко ответил Холмс. «То, что вы могли бы иметь», − подумал он, но не сказал. − Чего я... − начал Уотсон, а затем остановился. Холмс приклеивал пластырь на небольшие порезы, когда другая рука Уотсона легла на пальцы Холмса, успокаивая их. Холмс поднял голову и увидел, что Уотсон пристально на него смотрит. − Джон... В этих глазах была целая жизнь преданности, таких же ясных и тёмно-синих, какими они были всегда, несмотря на морщинки вокруг них, и посеребренные волосы. Даже после всех этих лет их способность захватывать его дух не уменьшалась. − У меня есть это, − сказал Уотсон, переплетая их пальцы вместе. Он прижался губами к руке Холмса. − У меня есть вы. Осмелюсь сказать, больше, чем я заслуживаю, но, клянусь Богом, вы мой, я люблю вас и собираюсь сохранить вас. Потом Уотсон поцеловал его. Доктор целовался тщательно и с большим мастерством, применяя опыт, накопленный на трёх континентах, не говоря уже о его собственном значительном природном таланте к этой деятельности. Любое возражение, которое Холмс мог бы выдвинуть против этого заявления − а на самом деле было только одно − растворилось под этим пьянящим натиском. Что было даже к лучшему, потому что это был единственный пункт, по которому они никогда не могли прийти к согласию. − Я надеюсь, что это решено, − сказал Уотсон некоторое время спустя. Он крепче обнял Холмса, меняя их положение так, чтобы им было удобно лежать бок о бок, а голова Холмса покоилась на его здоровом плече. − И всё из-за нескольких царапин. Вы совершенно нелепый человек. Если после всего этого времени вы не можете понять, как я отношусь к нашей совместной жизни, что ж. − Он фыркнул. − Вы оказались прекрасным детективом. Очевидно, что я сильно преувеличил ваши способности в своих хрониках ваших дел. Мне придётся опубликовать открытое письмо в «Стрэнде», униженно извиняясь за то, что я ввёл читателей в грандиозный обман. − Ну, в свою защиту скажу, что я отошёл от активной практики уже более десяти лет, − с надеждой предложил Холмс. Уотсон снова фыркнул. − Как будто это что-то значит. Вряд ли это оправдание. Эпические пропорции, скажу я вам. Ваша обожающая публика будет ошеломлена и безутешна. Им ничего не остаётся. − Вы, конечно, правы, − кротко сказал Холмс. − Я должным образом наказан, и я полагаюсь на вашу милость. Мне очень жаль, дорогой. Вы простите меня? Ещё одно фырканье, на этот раз чуть более смягчённое. Холмс рискнул примирительно поцеловать Уотсона в правую ключицу. Тот забинтованной рукой погладил его по боку, и Холмс улыбнулся. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Уотсона и закрыл глаза. Он уже начал засыпать, когда Уотсон заговорил задумчивым тоном: − Холмс? − Х-м-м? − Все шутки в сторону, вы действительно верите, что я всё ещё сожалею, не так ли. − Уотсон смотрел на него сверху вниз, теперь серьёзно и нахмурившись. Холмс колебался, но он уже достаточно испытал судьбу − и характер Уотсона − для одного дня. Об уклонении не могло быть и речи. Он слегка кивнул и пожал плечами, снова прижимаясь щекой к тёплой коже большой грудной мышцы Уотсона. − Вы никогда не давали мне повода усомниться в вашей любви или вашей верности, ни разу. Но сожаления... Ну, это было бы вполне естественно, не так ли? Вы всего лишь человек. − И я, несомненно, человек, − признал Уотсон. − Как и вы. У вас есть сожаления? Все следы сонливости исчезли, когда Холмс высвободился из объятий Уотсона и сел прямо. Уотсон приподнялся, чтобы сделать то же самое, и они сели лицом друг к другу. Вопрос повис в воздухе между ними, ожидая ответа. Избранная им работа всей жизни по раскрытию преступлений и разгадыванию тайн была полезной профессией, которая стала ещё более ценной благодаря энергичному и стойкому присутствию Уотсона рядом с ним. Действительно, он не мог представить себе никакого другого пути, по которому он мог бы пойти сам, но жертвы, которых это потребовало, были тяжёлыми и неизбежно сказались как на нём, так и на Уотсоне. Хуже всего было расставание: три ужасных года, которые он намеренно позволил Уотсону оплакивать его как умершего, два года, которые он провёл за границей в неопределённых и опасных обстоятельствах, служа своей стране. С годами появились другие отлучки; более короткие, необходимые, но не менее трудные. Всё это драгоценное потерянное время, которое никогда не будет восстановлено. Тогда тоже было потеряно время другого рода. Он посмотрел вниз на следы уколов на своей левой руке, шрамы от битвы с собственным разумом, ад, который он сам придумал. Подняв глаза, он увидел вспышку боли в глазах Уотсона при воспоминании об игре, которая никогда не стоила свеч. О да, он сожалел. Но затем страдальческий взгляд исчез, сменившись выражением тихой гордости и торжества. Ибо шрамы были старыми и поблекшими, всего лишь следы той давней битвы, из которой они, наконец, вышли победителями. Общая битва, совместная победа. И это был ответ: там, в глазах Уотсона. Он должен был понять. − Не о нас, − сказал Холмс, и он знал, что это правда. Он поднял руку, чтобы обхватить любимое лицо. − Я не сожалею ни о каком действии, большом или малом, которое привело нас сюда, в этот день, в это место. − Здесь, где они были всем друг для друга и их жизни были наполнены удовлетворением, которого Холмс никогда не смог бы ни вычислить, ни даже вообразить, даже за сто лет. Уотсон одарил его улыбкой, тёплой и ласковой − и с оттенком самодовольства. Учитывая обстоятельства, Холмс был склонен это допустить. − Я тоже, − сказал он. − Я не боюсь колючих тварей, Холмс. У розовых кустов есть свои шипы, а у пчёл − свои жала, но посмотрите, что они нам дарят: прекрасные цветы и самый сладкий мёд. − Доброта, которая даёт дополнительные возможности, − произнёс Холмс. − А, − сказал Уотсон, его улыбка стала шире, − вы вспомнили. − Естественно. Я сказал то же самое вашему другу Фелпсу и его наречённой, мисс Харрисон, не так ли? − сухо спросил Холмс, и Уотсон фыркнул от смеха. Потому что Холмс, на самом деле, не произносил этих слов. Уотсон, благослови господь его романтическую душу и его дурацкий юмор, сам написал эти слова и приписал их детективу в своём опубликованном рассказе о деле, о военно-морском договоре, скорее к раздражению Холмса в то время. Теперь, однако, эти слова правдиво прозвучали в ушах Холмса и в его сердце: доброта, которая даёт дополнительные возможности, украшает жизнь. Джон Хэмиш Уотсон − моя уверенность в существовании Провидения. Вслух он сказал: − Цветы и мёд. Этого достаточно, Джон? − Цветы, дорогой, и вы, − просто сказал Уотсон. − Да, Холмс. Этого достаточно, и так будет всегда.