Латентный

      Антон оттягивает пальцами петлю черного тонкого галстука, туго сжимающую заячью шею, и откидывается на спинку кухонного стула. Духота наполняет комнату, кажется, превращаясь в шестнадцатого по счету человека в ней и притесняя собой всех остальных. День рождения Смирновой был в самом разгаре, но Петрову хотелось свинтить оттуда с того самого момента, как он оказался на пороге ее дома. Полина была непреклонна. Антон должен был сопровождать ее в течение всего этого цирка: целовать у всех на виду, мешать в желудке алкоголь и рвать щеки фальшивой улыбкой. Он не терпел ложь, но лгал сам уже полгода. Его отношения с Полиной были самыми сладкими для всех, но ничего собой не представляющими для него. Полина просто спросила про «встречаться», а Антон просто промолчал. Не соглашался и не отказывался. На следующий день, стараниями двух лучших подружек, о случившемся знали все. Петров бы сам хотел знать, с каких пор Полина и Катя стали настолько близки, что начали проводить совместные жертвоприношения несчастных, вычищая кости до блеска. От запаха горького пива в ноздрях продолжало мутить. Больше всего на свете Антон желал забыть многочисленные подколы шайки Пятифана о «пришпоренном смелым ездоком». Хоть где-то Рома Есенина цитировал.       Стрелки настенных часов шагнули за двенадцать, но толпа старшеклассников и не думала покидать насиженных мест и оставлять своих прихваченных стаканов. Алкоголь лез в горло с трудом, вставая в пищеводе и вызывая изжогу. — Антош, ну что ты такой загруженный? — пьяная Полина буквально свалилась на руки Петрову, заливаясь смехом и обнимая его за плечи. — Кать, там вино осталось! Петров едва заметно морщится, удерживая свою девушку, и пытается сдуть упавшую на глаза отросшую светлую челку. — Да, Антош, разгрузись маленько. — хрипло звучит над ухом, и Петров замирает на секунду, широко распахнув глаза, чтобы в следующий момент резко обернуться к обладателю язвительного голоса. Пятифан вызывающе скалится, взирая сверху, и ведет линией крепких плеч, скрытых черной олимпийкой. — Предлагаю в бутылочку! — громко произносит он, внезапно опуская широкую ладонь на загривок Петрова и слегка сжимая горячую шею пальцами. Тело мгновенно отзывается: кожа покрывается мурашками от легкой прохлады, а сердце выламывает грудную клетку от липкого испуга. Никто не замечает. Или не хочет замечать еще одни странные отношения. Все лишь одобряюще ухают вместе с предавшей Антона Полиной. Антон дергает головой, уходя от прикосновения, и недовольно поджимает нижнюю губу. Опрокинутый залпом в самом начале стакан водки перекатывается в блондинистой голове шариками ртути. Рома обходит его стул и усаживается на ковер, собирая вокруг себя пьяных одноклассников. Катя самодовольно кладет стеклянную бутылку в середину кривого круга и поднимает взгляд на Антона: — Петров, а ты что, не будешь? — тонкий насмешливый голос льется по слуховому каналу. — Да ты не бойся, никто твою Полину не уведет. — Антона передергивает. Полина смущенно смеется и смотрит на него с блеском в полуприкрытых глазах. — Не хочу. — коротко отвечает Петров. Потому что хотел он оказаться дома под тяжелым одеялом и придавиться им, чтоб с концами. Пятифан садится прямо напротив стула Антона, открывая ему весь обзор на себя. Он смотрит надменно, упираясь руками позади в жесткий ворс ковра, и откидывается назад. Петров сжимает челюсти. Им стоило подраться и во второй раз. — Ну, как хочешь. — Катя хмыкает, стукая по бутылке острыми ноготками, и крутит первой, в честь своего восемнадцатилетия. Горлышко останавливается на Бяше. Она закатывает глаза под дикий хохот. Кто-то шутит про Бяшину дырку в передних зубах. — Ну че, погнали, на! — пьяный Ромкин приспешник неуклюже тянется к имениннице и слюнявит ей подбородок. — Фу, ты хоть бы целоваться научился сначала, придурок! — Смирнова трет рукавом лицо и едва не хнычет, когда поцеловать все же приходится. — Как есть, на, не жалуйся! — Бяша опрокидывает в себя очередную банку пива почти залпом, понижая градус, и крутит следующим, выбивая себе Полину. Антон устало хмурится и отворачивается к окну, не желая наблюдать эти 120 минут Содома. Полина виновато смотрит в его сторону, но из игры не выходит. Они с Бяшей коротко целуются, продолжая очередь и сливаясь с общим весельем. Катя подначивает — Полина крутит. Бутылка останавливается и идеально указывает в сторону Пятифана. Что-то в толпе взрывается, возможно, это какая-то часть Антона. Петров вздрагивает от гула и поворачивается, смотрит на ненормального Рому, не скрываясь и даже подбираясь на стуле. Воздух ощущается пленкой. — По рукам пошла. — ухмыляется Пятифан и грубо тянет Полину на себя, впиваясь в ее губы. Его ладони по-хозяйски скользят по ее талии и бокам, беспрепятственно спускаются ниже, гладят, задирают юбку и усаживают на свои разведенные колени. Черный капрон упруго обхватывает ее бедра. Полина бесстыдно сжимает пальцами его плечи. Роман смотрит на Петрова с неприкрытой насмешкой, пока вылизывает рот его подружки и улыбается. Щеки Антона полыхают весенними сухими пожарами. Он дышит сквозь приоткрытые губы, тяжело сглатывая вязкую слюну. Пожар настигает и внутри. Больное возбуждение льется горячим медом по животу, заставляя сводить ноги вместе, чтобы не капало на пол. Антон желает уничтожить себя первым. У него стоит на хулигана, так нагло пользующегося его пьяной девушкой. Им действительно стоило подраться во второй раз, чтобы расставить границы и начать ненавидеть друг друга. Пятифан отрывается от чужого рта, облизываясь, и глаза его дикие, развеселые. Он смеется Антону в лицо, пока тот подрывается со своего места и быстро покидает ожившую с новой силой комнату.       Нутро трепещет и бьется вместе с мотыльками у пресловутой жгучей лампы в сенях. Август льнет к разгоряченному телу прохладным порывом. Антон смотрит на приветливо машущие ветви елей вдалеке, скорее ощущая скрип открывающейся двери, нежели вслушиваясь в него. Пятифан не заставляет себя долго ждать, появляясь за его спиной и запуская вместе с собой чувство невозвратного. — Так ты все-таки педик, Тошка, а? — его голос напоминает собой шипящее радио. Петров разворачивается, сжав кулаки, впуская злобу в свою кровь подобно яду. — Невъебенное дополнение к готовой на все девке. — лающий смех толкается в уши. Рома подходит вплотную, убрав руки в карманы и забрав воздух для чужого вдоха. Глаза в глаза. Антон заражается безумием, передающимся воздушно-капельным. — И давно ее ебут при тебе, м? — Пятифан улыбается, переходя на какое-то сипение, и эта улыбка становится красной тряпкой. Петров бьет резко и в наглое лицо, содрогаясь от напряжения. Где-то в лесу хрустят ветки под лапами волков. Рома отступает на шаг, опустив голову, и Антон надеется, что стер эту поганую ухмылку с его губ. Сейчас Пятифан посмотрит на него с выражением, полным несдерживаемой ярости. Но его плечи начинают беззвучно сотрясаться. Петров дергает ладонью, пытаясь унять саднящую боль от собственного удара. «Неужели плачет?» — это первое и тупое, что возникает в его голове. Сенцы наполняются дрожащим нарастающим смехом. Пятифан медленно поднимает голову. Его глаза блестят от сумасшествия. Он смеется и жалостливо приподнимает брови. Кровь капает с его подбородка ниже, оставляя за собой следы на светлой футболке. Ровные зубы пачкаются в ней и горькой слюне, стремительно наполнившими его рот. — Наконец-то! — Рома рычит, корчась от веселья, и дергает Петрова на себя за ворот белой рубашки, сорвав вторую пуговицу. Антон успевает поставить предплечье поперек чужого горла, оставляя небольшое расстояние, и кривит губы в отвращении. Пятифан внезапно разворачивает его, впечатывая в стену, и хлещет под дых. Земля, коротко качнувшись, уходит из-под ног. Антон давится воздухом, оседая на холодный грязный пол, и Роман дергает его снова, как тряпку, повалив и подмяв под себя окончательно. Очки хрустят и слетают от удара по лицу. Боль накрывает вспышками и витает рядом, приветливо касаясь внутренних органов. Ледяная ладонь сжимает шею Петрова, и он закатывает глаза, вцепившись в короткие волосы на затылке Ромы, остервенело тянет от себя и лупит второй рукой, попадая в печень. Тот шипит, ослабляя хватку; Антон использует это незамедлительно, сталкивая Пятифана с себя и седлая его бедра. Он наносит удар по лицу снова, задевая скулу, и издает нечленораздельный звук, когда Рома выворачивает его опорную руку, заставляя упасть на себя. Пятифан сжимает светлые пряди в кулаке на затылке, не оставаясь в долгу, а затем натягивает шею Антона, подаваясь вперед и сталкиваясь с его зубами. Рот пачкается в чужой крови. Рома целует разъяренно, кусает губы и толкается языком, удерживая блондинистую голову без возможности увернуться безболезненно. Антон крепко держит его руку, тянущую волосы, за запястье, и горячо дышит в поцелуй, отвечая с той же яростью. Где-то взрывается сверхновая. Они едва не рвут друг друга, запоздало упиваясь давнишним желанием. Петров ерзает и откровенно трется задницей о вставший член Пятифана, шире разводя худые бедра. Рома лезет под испорченную рубашку, сминая пальцами бок, и отрывается, когда перед глазами мелькают искры от недостатка кислорода. Дорвались. Петров выпрямляется, чуть откинувшись назад и опустив руки на торс Романа, глядит сверху из-под опущенных ресниц. Пятифан ведет раскрытой ладонью по внутренней стороне чужого бедра, не отрываясь от голубых глаз. Губы горят, словно их натерли перцем. Антон зеркально облизывается, повторяя за Пятифаном, и вздрагивает, когда приоткрытая дверь распахивается и бьется о стену. Никакие мысли не успевают появиться в воспаленном сознании. — Кошмар, что вы тут устроили! — Смирнова в ужасе прикрывает рот ладонью и остается на пороге, скрывая Полину за своей спиной. — Пиздец вы, пацаны, успокойтесь, на! — пьяный Бяша вваливается с другими парнями в проход и быстро оттаскивает Антона, пока остальные удерживают Пятифана за плечи. — Я нормально. — Петров хрипит и тяжело дышит, стряхивая Бяшины руки с себя. Драка. Никто и мысли не допустил, что они подрались здесь, а все оставшееся время сосались. Их не было от силы десять минут. Щеки не перестают гореть. Антон смотрит на избитого Пятифана, продолжающего вызывающе улыбаться, и разворачивается, распихивает людей, пробираясь обратно в дом. Нельзя, чтобы другие заметили его возбуждение. Нельзя, чтобы другие заметили его стыдливо дрожащее тело или фантомные следы чужих ладоней на нем. — Нихуя он тя отделал, на, — Бяша помогает Роману подняться и смеется, несильно хлопнув его по спине. Тот только хмыкает и сплевывает прямо на пол под возглас Смирновой о «невоспитанных свиньях». — Я дал ему фору. — Пятифан усмехается, имея в виду не то возможность первого удара, не то вариант не отвечать на поцелуй.