Волчино озеро

Поездка за город оборачивается кошмаром. Олег в сердцах пинает колесо заглохшей посреди глухой лесной дороги машины и проклинает севший телефон. Он готов поклясться, что когда взглянул на карту, прежде чем вылезти на мороз, там было процентов сорок. Гребаное китайское говно. Он битый час пытается задубевшими пальцами реанимировать лопнувший топливный шланг, что в принципе довольно бесполезное занятие в его положении. Запасную канистру Олег использовал две недели назад, а имеющийся бензин вытек через трещину в шланге. За последние часа три мимо не проехало ни одной машины. Окружающий пейзаж постепенно погружается в темноту — значит, примерно пять вечера, — и Олег начинает по-настоящему беспокоиться. Еще и ветер поднимается, заставляя падающий снег залетать за воротник и налипать на лицо. Лучшим решением кажется углубиться в лес и развести костер, чтобы просто-напросто не замерзнуть в зимней ночи. А завтра, если никто так и не проедет мимо после рассвета, он сможет отправиться пешком: до ближайшей деревушки, Хвалово, отсюда должно быть километров двадцать. Прихватив всю макулатуру, что удалось наскрести в машине, горелку и пистолет — мало ли, — Олег удаляется в чащу. Главное, найти приличную полянку и не заблудиться. В лесу как-то слишком тихо. В окружающем безмолвии Олегу даже чудятся странные звуки, которых уж точно не должно быть в зимнем лесу. Через несколько шагов он обнаруживает под ногами вполне оформленную тропинку. Даже в ночи видно, что по ней часто ходят: последние следы снегом лишь припорошило. Олег облегченно выдыхает: ну все, где-то рядом лесничий или охотничий домик, в котором можно будет переждать ночь и поднимающуюся метель. По тропинке Олег идет довольно долго — следы успевает замести, и он несколько раз теряет ее. Наконец, впереди очерчивается что-то, непохожее на лес. Становится слышен шум, который Олег определяет как гудение генератора. Воспрянув духом, он ускоряет шаг. Чаща расступается, и Олег выходит на относительно открытую местность. Перед ним возвышается явно не дом охотника. Это больше похоже на чью-то старую заброшенную усадьбу. Желтое готическое здание с башней, резным балконом, арочной дверью и полукруглой лестницей, тут и там поросшее голыми деревьями и занесенное снегом, выглядит сюрреалистично и слегка жутковато. Может быть, даже не слегка. Но перспектива замерзнуть насмерть еще более жуткая, и, к тому же, судя по звуку, там точно работает генератор. Прогнав глупые мысли, Олег шагает вперед. В конце концов, Сирию прошел — а тут-то что может быть страшного? По крайней мере, ничего, страшнее его самого, точно не будет. Дверь поддается с трудом. Внутри так же холодно, как и снаружи, но хоть снега нет. Олег решает идти на звук рокота генератора. Полы в помещении изношены и местами вздуты, но целы. Будь это место совсем необитаемо, такой паркет растащили бы на раз-два. Пройдя коридор — или как это называется в таких местах, — и целых две арки с дверями, в полтора раза его выше, Олег попадает в зал. Убранства помещения полностью не разглядеть из-за темноты, но все явно очень старое и очень… Дворянское. Другого слова он подобрать не может. В помещении по-прежнему холодно, а еще пахнет пылью. Олег идет дальше. Еще дверь, такая же здоровенная, как и предыдущие, за ней — длинный деревянный стол со скамьями. Грубо сколоченный, никак не вписывающийся в общую атмосферу и немного подгнивший. Под ним поеденный молью, огромный, грязный ковер — какая мерзость, — и кто-то решил оставить это все на своем месте. Олег брезгливо идет по краю, поднимает глаза на противоположную стену и замирает. На стене висит картина, а с картины на него смотрит… Он сам. Олег подходит ближе, забыв о ковре и обо всем на свете. Его точная копия, одетая в военную шинель. Если бы Олег помнил, он даже мог бы определить род войск по клапанам на груди и петлицам на воротнике — что-то такое было в школе в историческом кружке. Олег на всякий случай моргает несколько раз. Его лицо с картины никуда не девается. Он хочет идти дальше, но понимает, что не может сдвинуться с места. Не может даже отвести взгляда. Все тело будто парализовало. Олег пытается сосредоточиться на чем-то кроме, но не получается. Что-то гудит, мешая глядеть на картину. Должно быть, это важно. Знакомый шум, такой шум издает… Штуковина, которая сжигает топливо, выдает электричество, ну же! Олег не может вспомнить ни слово, ни зачем он сюда шел. Глаза двойника притягивают, заглядывают в самую душу, выворачивают наизнанку, вызывая невыносимо страшную тоску, боль, вину… За что он виноват? Боже, как он виноват, как скучает… — Кто это у нас пойма-ался, — раздается вкрадчивый голос из-за спины, слишком близко. Олега сносит на пол ударом. Боль, крик, темнота. *** Он просыпается плавно, продирается наружу сквозь гудящую голову. Лежит, кажется, на мягком. Разлепляет веки. Вокруг светло, перед глазами некоторое время все плывет. Олег несколько раз моргает. Картинка становится четче, окружающее пространство формируется в кучу мониторов и копну рыжих волос, обрамляющих бледное лицо с синими-синими глазами. — Фуф, — выдает лицо, — уже начал бояться, что не проснешься! Олег пытается припомнить, как здесь оказался. Машина, метель, усадьба, его портрет и… Он резко поднимается с подушки, занимая сидячее положение, и тут же расплачивается резким потемнением перед глазами. — Где он? — рычит Олег, пытаясь нашарить пушку в кармане куртки, но оказывается, что куртку с него сняли. — Где моя куртка? Рыжий мужчина выглядит растерянно и совсем безобидно, разве что улыбается слишком усердно. Больной, что ли? — Все в порядке, Олег, он больше не придет, — говорит тот. — Боже мой, я так скучал! Рыжий, откуда-то выведавший его имя, вдруг проворно перекидывает через него ногу, забираясь сверху, и приближает кончик носа к самому лицу, не прекращая лыбиться. Олег тупит пару секунд — больно странно все это, — и скидывает того прочь. Правое плечо отдает болью от старого ранения, левое тоже как-то не совсем в порядке. Рыжий плюхается на пол. Олег обнаруживает, что сидит на матрасе прямо на земле. — Ай! — провозглашает тот. — Но ожидаемо. Нам о многом надо поговорить, верно? Рыжий уже не улыбается, вмиг посерьезнев. Олегу больше нравилось, когда улыбался. — Ты вообще кто? — интересуется он, выдав самый угрожающий тон, на который сейчас способен. — Ух, волчара… — с придыханием произносит рыжий, заблестев глазами. Затем снова сникает. — Не помнишь меня? — Впервые вижу, — уверяет Олег, одновременно силясь понять, что стряслось с левым плечом. Вроде кости целы. — Ну конечно, — рыжий обнимает руками колени, утыкаясь в них лбом. — А я-то надеялся… Может, оно и хорошо. Я… Птица там куснул тебя немножко, — тот указывает на плечо Олега, — но я ему помешал, чем смог. Олег наконец смотрит на плечо. Раз рыжий и так в курсе его пониженной боеспособности, терять уже нечего. Свитер с него сняли, а ворот окровавленной футболки надрезали. Место предполагаемой раны — трапециевидная мышца, черт бы их, — заклеено бинтом. — Значит так, — Олег слезает с матраса и встает на ноги, слегка шатнувшись и оглядывая так и оставшегося на полу рыжего. — Либо ты рассказываешь, что за херня тут происходит, либо я и тебя, и птицу эту снаружи под сосенкой прикопаю. Сережа издает истеричный смешок. — А в волка ты перекидываешься? — спрашивает он, слегка поежившись. — Очень смешно, — рычит Олег. — Заканчивай хихоньки-хаханьки и колись давай. — Ладно, хорошо. Даже не знаю, с чего начать, — рыжий поднимается на ноги и отступает с поднятыми руками, будто показывая, что не хочет драки. Конечно, не хочет — такой дохляк, да еще и в халате на голое тело. Все чудесатее и чудесатее. Второй, которого тот назвал птицей, судя по всему, поопаснее будет. Рыжий окидывает взглядом комнату. — Это, — говорит тот, — серверная. Выходить не советую: единственное теплое место в усадьбе. Просто… Техника на холоде загнется. А меня Сережей зовут. Олег переваривает информацию и думает, что Сережа издевается. — Тебе жить надоело? — интересуется он, приподнимая бровь и складывая руки на груди. — Надоело, — задумчиво выдает Сережа. — Послушай, мне так много нужно объяснить, что… Ты голодный? Давай сперва принесу поесть? Жди тут! Не дожидаясь ответа, Сережа вылетает из помещения, хлопнув обычной межкомнатной дверью, из-за которой тянет холодом. Олег провожает того глазами. Чего только с ним ни приключалось, но настолько странного еще не было. Конечно, «ждать тут» он не собирается. В небольшом помещении без окон, куда помещаются только стол с невероятным количеством экранов, матрас на полу и компьютерный стул за столом, довольно прохладно. Как в его квартире в середине октября, когда отопление еще не дали, но уже пора. Олег еще раз оглядывает помещение и обнаруживает, что на стуле висит его куртка. Чем черт не шутит, он решает проверить, и в кармане… Есть! В кармане так и лежит нетронутой любимая девяносто вторая беретта. Олег проверяет патроны — все на месте. Вот идиоты. Он натягивает свитер, который обнаруживается тут же, под курткой, и саму куртку. Левое плечо по-прежнему болит: по ощущениям, ножевое, — но ничего, это потом. За дверью обнаруживается обеденная зала, в которой на Олега было совершено нападение. Он выходит с пистолетом наизготовку. Через множество окон помещение освещает луна. Та же ночь? Следующая? Не мог же он проспать сутки? Или мог? По крайней мере, метель утихла. Вспомнив последние события перед отключкой, Олег отворачивается от стены, где висит злополучная картина, хотя очень хочется взглянуть еще раз — приснилось или нет? И идет к выходу. По мере удаления все слабее трещит генератор — видимо, стоит где-то там и питает Сережину «серверную». Незамеченным уйти не выходит. Прямо посреди двора перед усадьбой разведен костер, а перед костром… Сережа так и остался в халате. Олег пораженно смотрит, как тот вышагивает босыми ногами по снегу, явно силясь поджарить что-то, нанизанное на шампур. Сумасшедший дом. Олег хочет тихонько развернуться и поискать другой путь, чтобы уйти в обход через чащу, но Сережа его замечает. — Так и знал, что не послушаешь! — кричит тот. — Вечно уходишь, когда просят не уходить! Спускайся давай. Олег моргает. Может, это он сошел с ума? Он спускается по полукруглой лестнице, спрятав руку с пистолетом в кармане. Подходит ближе к Сереже. Тот жарит на шампуре куски мяса от неаккуратно освежеванной заячьей тушки, валяющейся рядом. Олег залипает на кровь, разбрызганную по снегу. — Еле поймал, — хвастается Сережа. — Это непросто в человеческой форме. Нормальную еду уже заказал, завтра будет! Тот явно ждет, что Олег его похвалит: видно по пристальному взгляду. Был бы у Сережи хвост, точно махал бы им из стороны в сторону. — Знаешь, — осторожно говорит Олег. — Давай я просто пойду отсюда, а? — Нет! — выкрикивает Сережа, на мгновение становясь каким-то напуганным, и чуть не роняет шампур. — Нет, в этот раз не уйдешь. — Ладно, — выдыхает Олег, — видит бог, я не хотел, — и наставляет на Сережу пистолет. — На колени, руки за голову и не дергаешься. А я ухожу. Давай, это совсем не сложно. Сережа не торопится выполнять указания. Руки за голову, правда, складывает. И крадучись делает несколько шагов, останавливается в паре сантиментов от пистолета. Самоубийца, что ли? — Красивый ствол, — говорит тот и подается вперед, обхватывая дуло губами. Взглядом из-под ресниц обжигает. Олег, у которого мыслей в голове не осталось, стреляет. Пол черепа сносит, тело оседает на пол. — Супер, — констатирует он. И бежит. Скорее, скорее: на тропинку, по тропинке вглубь леса, к дороге, пока сообщник этого бедолаги его не нагнал. Он бежит слишком долго: дыхание начинает сбиваться, а значит, километров пять уже за спиной. Дошел до усадьбы он явно быстрее. Кажется, все же сошел с тропинки. Олег притормаживает. Надо бы сориентироваться и понять, где дорога. Он поднимает голову вверх, выискивая созвездия; кажется, он шел на северо-запад вчера, значит… Так, Медведица, Лира, ага… Есть! Олег разворачивается на сто восемьдесят градусов, приготовившись снова бежать… И тут же застывает на месте. Перед его глазами, в просвете между деревьев, виднеется все та же усадьба. Он трясет головой, зажмурившись, и смотрит снова. Усадьба никуда не девается. — Что за чертовщина? — бормочет Олег пораженно. — Да прям уж, чертовщина, — говорят за его спиной. Олег, не успев подумать, резко разворачивается, выцепляя пушку. Рефлексы не пропьешь. И видит целого и невредимого Сережу. — Я же… Тебя убил, — только и может выдавить он. — Ага, — скучающе тянет тот. — Ты меня убил. Между прочим, было больно. Потом проснулся птица, — Сережа склоняет голову вправо, — наелся зайцем, — склоняет влево. — Скажи спасибо, что тебя не догнал. Он успокоился и — вот и я. Хочешь, сделай так еще раз, я заслужил. — Ничего не понимаю, — говорит Олег, опуская пистолет. Кажется, с ума он таки сошел. Не следовало давать на лапу психиатру, назначенному после Сирии, нужно было честно отхаживать все положенные сеансы. — Так я тебе и говорю, что объясню. — Сережа хмурится. — Только поешь сначала. Больше суток не ел, холодно, да и крови потерял… Не хочу, чтоб ты заболел. — Тот протягивает руку и оглаживает его щеку, задерживая ладонь секунды на три. Олег стоит истуканом. — Ладно, — тупо отвечает он. *** Мясо снаружи подгоревшее, а внутри сыроватое, но сойдет. Олег действительно безумно голоден. Жрет, как животное. Сережа сидит на снегу в халатике, да смотрит с таким обожанием, будто кота своего кормит. — Столько лет прошло, а манер не прибавилось, — говорит тот. Вразрез с репликой, выглядит очень уж довольным. — Не знаю, что ты такое, — Олег отрывается от зайчатины, — но меня с кем-то путаешь. — Олег! Олег, тебя я не перепутал бы ни с кем другим, уж поверь. Ты даже не представляешь, сколько я ждал… — Может, объяснишь уже хоть что-нибудь? — рычит Олег. Он, конечно, этого черта боится, но сколько можно? — Конечно, — стушевывается Сережа и нервно поправляет волосы. — Прости, так давно ни с кем не говорил, что, кажется, разучился. — Тот невинно улыбается. — Может, у тебя есть конкретные вопросы? Олег открывает рот и тут же его закрывает. Вопросов слишком много. Подумав, задает главный: — Мне можно уйти? — Нет, — Сережа отводит взгляд, — прости. — Ясно. А… Что ты такое? — Ну, — тот сконфуженно улыбается, — это сложно объяснить. Можешь считать меня вампиром. Да, так будет понятнее всего. — Сережа пожимает плечами и приосанивается. — А еще я — Сергей Разумовский, создатель «Вместе». Олег трет лоб пальцами. Полудурок начитался статей желтушников о миллионере, не показывающемся людям на глаза, и спятил на почве паранормального. А то, что Олег видел, наверняка какие-то фокусы… — Из леса координируешь крупнейшую соцсеть в России? — с ухмылкой уточняет он. — Долгая история. Понимаешь, когда сидишь тут безвылазно столько лет… Не знаю, что делал бы без интернета. — Ну и сколько же лет? — скептически поднимает бровь Олег. — Девяносто два года, — говорит Сережа. — С момента смерти, конечно. До этого еще… — Господи, да ты псих! — не выдерживает Олег. — Да? — тот улыбается. — То есть, да, но не так, как ты думаешь. — Сережа поднимается на ноги и шагает прямо в костер. Пламя взвивается, пожирая остатки халата, а он стоит прямо в середине целый и невредимый. Олега обдает жаром, но он все равно трогает пламя пальцами и, обжегшись, мгновенно одергивает ладонь. — Волч! — Сережа тут же выпрыгивает из пламени и хватает его за руку. — Ну чего ты? Я же так, покрасоваться… Больно? Из-за горизонта все отчетливее проступают очертания психушки, где он точно окажется, если отсюда выберется. Сережа улыбается, и Олег впервые обращает внимание на зубы. Он видит длинные, заостренные клыки. Что, правда вампир? — Ты меня сожрешь? — обреченно спрашивает он. — Еще как, — Сережа переходит на шепот, — но снова не так, как ты думаешь. Олег переваривает реплику непозволительно долго. Кажется, доходит. — Фу, — он одергивает руку, которая все еще находится в чужих пальцах. — Оденься, бога ради! — Нра-авлюсь, — довольно тянет Сережа. Быть может, в другом контексте Олег бы и задумался над привлекательностью этого создания, но точно не после того, как увидел, что Сережа топчется в пламени и восстает из мертвых. *** С наступлением дня Сережа пропадает. Олег совершает еще пару вялых попыток выбраться из леса, окончательно промерзает и, старательно избегая смотреть в сторону картины, идет греться в серверную. Приходит мысль разнести тут все к чертовой матери, но Олег быстро передумывает. Мало ли, что психованный вампир с ним после этого сделает. Свернувшись на матрасе, Олег засыпает. *** Когда смеркается, Сережа действительно приносит обещанную еду — сплошные полуфабрикаты, — и устанавливает в серверной микроволновку. — Ну вот, — тот довольно упирает руки в бока. — Теперь ты сможешь нормально питаться. Олег бы не назвал это «нормальным», но выбирать не приходится. Он устало поднимает взгляд со своего матраса. — Ты где это все вообще взял? — Заказал, — говорит Сережа как само собой разумеющееся. — Я не могу выходить из леса, поэтому мой человек доставляет все, что нужно, на ближайшую поляну. Ты скажи, если чего-то захочешь. В смысле, — Сережа мнется, — все, что захочешь. Что угодно. Олег прогоняет ощущение сюрреалистичности происходящего. — То есть, это отработанная схема? — Ну да. — И ни у кого не возникает вопросов? — Если достаточно платишь, — улыбается Сережа. — Что захочу? — Да. — Хочу уйти. — Нет. — Тогда пуховик, футболку и свежие трусы, — говорит Олег. — Завтра будет! — И зубную щетку. Как ты такой чистый вообще, где ванная? — спрашивает Олег, прищурившись. У Сережи волосы ниже лопаток — идеальной чистоты, волнятся волосок к волоску. И вообще, тот весь цветами какими-то пахнет. И халаты эти… Словно не живет в полуразрушенном доме, в котором не то что горячей — никакой воды нет. — Ну-у, — тянет Сережа, — вообще-то, обычно я совсем не чистый. Тут же лес. Еще кровь, перья, знаешь… Отмылся в озере, но тебе такое не подойдет: слишком холодно. Дай мне дня три-четыре, все будет. Прости, что не подумал раньше, просто… Так давно не общался с живыми не в сети. — Зачем ты все это делаешь? Я похож на твоего друга? — Ты и есть он, — отвечает Сережа. — Просто… — вздыхает. — Давай потом. А знаешь, — тот стекает на матрас, присаживаясь рядом с Олегом. — Это ведь я для тебя старался. Нравится, как пахнут? — Сережа встряхивает волосами. Действительно, запах приятный, в отличие от ситуации. — Я везде чистый, — подбирается ближе, — чтобы тебе понравиться, Олег. Олег без раздумий врезает тому кулаком по виску. Человек Сережиной комплекции от такого удара как минимум вырубился бы. У того лишь мотнулась голова и слегка отклонился корпус. — Свали, — рычит он. — Чтоб понравиться, не надо меня тут держать. Сережа смотрит печально, поднимается и, потирая ушибленную часть лица, уходит. *** — Ты там в гробу, что ли, спишь? — спрашивает Олег следующей ночью, когда Сережа проскальзывает в серверную. Днем он снова безуспешно пытался покинуть лес, а затем, забавы ради, отправился на поиски Сережи, мечтая воткнуть в спящую грудь осиновый кол. Только осинового кола у него пока нет. — В подвале, — говорит тот. — Держи, — Сережа опускает на пол несколько свертков, в которых явно больше одежды, чем Олег просил. Сегодня Сережа наконец надел штаны. Правда, по-прежнему не оставляющие никакого простора для воображения, но и на том спасибо. К счастью, Олегу тот приносит совершенно обычную одежду. Олег с удовольствием переодевается в чистое, безапелляционно выставив Сережу за дверь, и наконец снимает бинт. Два прокола в коже, расположенных на более широком расстоянии, чем Сережины клыки, будут болеть еще долго, судя по всему. Нужно узнать о птице, про которого говорил Сережа. Неужели еще один кровопийца? И тот, в отличие от озабоченного собрата, явно намеревался Олега сожрать. Жизнь продолжается. *** — Слушай, а ты умрешь, если попадешь под солнце? — спрашивает Олег. Сережа фыркает. — Ах если бы. Но больно будет. Очень. — Не хочешь прогуляться днем? *** — Где этот птица, о котором ты говорил? — Забудь о нем, — дергает плечом Сережа. — Легко сказать. Он сожрать меня хотел. — Он всех сожрать хочет. Но ты не бойся, больше его не увидишь. *** Сережа не уходит из серверной, почти сутки решая какие-то компьютерные вопросы. Шум мониторов мешает спать. *** — Олег, твоя ванна готова! — Сережа впервые за несколько дней снова лучится улыбкой. — Ура. — Эй, чего такой хмуроволк? — По дому скучаю. — А где живешь? — Не твое дело. — Можно с тобой в ванну? — Нет. *** Сережа всю ночь напевает какую-то незнакомую мелодию. Олег понимает, что полностью подстроился под вампирский график бодрствования. *** Сережа забирается ему под бок, пока Олег спит. Он выкидывает того с матраса. *** — Посмотрим фильм? — предлагает Сережа. — Меня уже тошнит от фильмов, — кривится Олег. — И от игрушек. Могу я хоть под твоим присмотром кому-нибудь написать? — Нет. А если «Сумерки»? Олег прыскает. — Ладно, давай. *** Если забыть о том, что Сережа попивает кровь животных и держит его тут насильно, тот оказывается не таким уж плохим парнем. И, к тому же, ходячей энциклопедией. *** — Олеж, посмотри сюда. — Сережа зачем-то нацепил на себя юбку и вовсю нарушает личное пространство. — Боже, откуда она у тебя? — Хочешь узнать, что под… Ай! *** — Что это за здание вообще? — интересуется Олег. — Ты его построил? — Это усадьба Сназина. Зданию двести двадцать четыре года. По моим расчетам. А мне всего сто семнадцать. Построил генерал-майор Сназин. Кстати, ему было всего двадцать три. В двадцать три — генерал-майор. Как думаешь, он сосал императору? Олег смеется. Сережа неисправим. — Тут было целое поместье когда-то, — продолжает тот. — Сохранилась только усадьба. Ее перестраивали в двенадцатом году. Тысяча девятьсот двенадцатом, я имею в виду. А с революции семнадцатого переделали под детский дом. Я попал сюда в двенадцать, лишившись родителей. — Я тоже детдомовский, — улыбается Олег. — С тринадцати. — Да, конечно, — Сережа качает головой. — Иначе и быть не могло… *** — Почему второй этаж закрыт? — спрашивает Олег. — Это не важно, — непривычно грубо отрезает Сережа. — Не пытайся туда попасть. *** Сережа пропадает куда-то на всю ночь. *** — У меня сегодня день рождения, — оповещает Сережа тихо. — О, — глубокомысленно изрекает Олег. — Ты не мог бы меня, пожалуйста… Обнять? Привычное «Нет» застревает в горле: уж больно жалостливым выглядит Сережа с этой просьбой. Олег со вздохом раскрывает объятия. Тот даже обнимается странно: кладет руки на плечи, приникает вплотную, дышит в шею. Олег смыкает руки на худой спине. Холодный. Ладно уж, раз день рождения… Сережа на ощупь весь угловатый и будто хрупкий. Когда тот отстраняется, Олег делает вид, что не замечает слез, катящихся по бледным щекам. *** — …в Сирии была операция, в Израиле, в Тыграе… — загибает пальцы Олег. — Значит, посмотрел все-таки мир, — вздыхает Сережа. — Ну, можно и так сказать. В Италии, Мексике… О, там, кстати, забавный случай был… *** Олег находит озеро на исходе дня. Просто гуляет по лесу, и, услышав Сережину болтовню, решает посмотреть, с кем тот говорит. Он подкрадывается — на вытоптанной к озеру тропке снег не скрипит, даже следов почти не остается. К счастью, Сережа — когда удается увидеть того из-за деревьев, — повернут спиной. И говорит, похоже, сам с собой, стоя по пояс в проруби. Олег невольно залипает: кругом белым-бело, а Сережины волосы, пусть и намокшие, выделяются ярким пятном. Он подходит чуть ближе, чтобы расслышать слова. Сережа, увлеченный купанием и болтовней с самим собой, его не замечает. — … и ни за что бы не подумал, что ты можешь быть таким невыносимым. Я, конечно, сам виноват. Думал — вспомнишь… Ну и как теперь быть? Знаю, скажешь — нужно было с самого начала все рассказать. Легко тебе говорить! А если станет только хуже? Вот что мне с тобой делать, Олег? Он вздрагивает, заслышав свое имя, но Сережа по-прежнему отвернут спиной и продолжает говорить. Олег осторожно пятится, решив, что достаточно наслушался. Бред какой-то. *** Впервые он видит спящего Сережу, когда тот, видимо, не успевает уйти из серверной до рассвета. Олег возвращается с прогулки: день и ночь перепутались, любое подобие режима продержится не более дней трех. Скорее бы начало светлеть раньше: он хоть сможет отдохнуть от неизменного присутствия рядом в течение большей части суток Сережи, который, кажется, вообще не оперирует понятием времени. Сережа спит на его матрасе, лицом уткнувшись в подушку, и умудряется занять тщедушным тельцем все пространство импровизированной кровати. Под Сережей скомкан один из свитеров Олега. То ли не заметил, то ли специально положил... Жуть. Будить как-то совсем не хочется: тот выглядит почти мило, когда спит. Олег засыпает в компьютерном кресле, уронив голову на стол перед гудящими мониторами. *** Спустя полтора месяца заточения, Олег думает, что ничто в этой жизни его уже напугать не способно. Прошлое как-то затерлось и померкло, будто усадьба, окружающий ее лес и их рыжий обитатель всегда были частью его реальности. Обыденностью становится и отворачивание от занавешенной Сережей картины, и Сережины резкие исчезновения, и чаща, которая ведет себя странно, но только когда не смотришь. И даже периодические Сережины предложения откровенно того трахнуть уже не раздражают. У него нет-нет, да и промелькнет мысль скрасить скуку, поддавшись на провокации. В конце концов, что он теряет? И чуть не теряет жизнь. Сережа подходит, как и обычно, хитро блестя глазами. Олег это настроение уже как по нотам выучил. — Я тут подумал, — подходит еще немного, — что тебе будет интересно. Сережа немного оттягивает полу халата у шеи, обнажая крестообразный шрам, перечеркивающий грудь, и часть портупеи, которая, видимо, является очередным гениальным способом его соблазнить. Олег приближается вплотную и, потянув за пояс, который развязывается и падает прочь, обхватывает руками холодную талию. Черные ремни красиво врезаются в бледную кожу. В конце концов, окажись Олег в своей привычной среде обитания, он за таким, как Сережа, сам бы с высунутым языком бегал, а тут — бери не хочу. — Ну, давай посмотрим, что ты можешь предложить, — мурлычет он Сереже на ухо. — Что? — Сережа округляет синющие глаза и делает шажок назад. — Правда? Все что угодно, Олег! Но… У меня, п-правда, так давно никого н-не было… То есть, никого, кроме тебя, вообще не было, честно! Олег, я… Можно сперва… Олег моргает, потому что ему кажется, что Сережа весь как-то чернеет. Оказывается, что не кажется. На линии челюсти у того пробиваются мелкие… Перышки? Олег отпускает Сережу и отступает на пару шагов. На всякий случай. — Пожалуйста, Олег, уходи, я… Я сейчас не справлюсь! — испуганно бормочет Сережа. Затем разворачивается и бежит. Олегу дважды повторять не надо — он делает ровно то же самое. Бежать, бежать! Скорее, вниз по лестнице, пока не стряслась еще какая-нибудь чертовщина. Что вообще произошло? Сердце бешено стучит, отдаваясь в уши. И куда бежать, в лес или… — Стоять. Олег замирает, едва сбежав с лестницы. Голос будто Сережин, но в то же время совсем не похожий. Он медленно оборачивается. Вслед за ним неспешно спускается… Нечто. «Птица, — думает Олег. — Ну конечно. Он и есть птица». У существа Сережино лицо. Тело, покрытое перьями, кажется несколько крупнее Сережиного. А за спиной покачиваются два огромных агатовых крыла. Существо улыбается зубастой пастью. Расстояние между клыками у того, похоже, в точности совпадает с отметками, оставленными на плече. Так вот что напало на него в ту ночь. — Олежик, — птица качает головой, продолжая приближаться. В мимике у того не осталось ничего Сережиного. Даже синева глаз сменилась жутким янтарем. — Зачем же ты пугаешь его? Он так старается… — птица останавливается перед ним, расправив крылья. Олег и шага сделать не может. — Бежать бесполезно, — сообщает тот. — Я не стану тебя убивать, ты ему дорог. Пока не стану. Так что впредь будь умницей. Давай, иди сюда. Олег подходит ближе — хотя куда ближе: он почти утыкается носом в Сережино лицо. Руки предательски дрожат. Птица берет его за плечи, протыкая когтями куртку. Хватка стальная. Тот приближает лицо, и Олег зажмуривается. Его кусают в шею — банально и больно. Птица приникает к укусу горячей пастью и пьет. Глаза Олег решает не открывать, пока все не закончится. Через несколько минут, показавшимися вечностью, хватка слабеет и пропадает вовсе. — Прости, — шепчет Сережа. Олег открывает глаза. Сережа вернулся в свой прежний облик и повис у него на плечах. — Знаешь, о таком надо предупреждать прежде, чем пытаешься залезть в штаны, — выдыхает Олег. Его затапливает облегчением. Сережа где-то потерял все, что было на том надето. Олег накидывает Сереже на плечи свою куртку, отодвигая на второй план мигом окутавший тело холод и кровь, стекающую по шее вниз. — Простудишься, — слабо протестует тот. — Тебя больше всего сейчас беспокоит именно это? — Олег подхватывает того на руки. Легкий, как котенок. И вот этот вот мог убить его? — Ты такой хороший, Олег… — Сережа жмется к нему всю дорогу до серверной. Внутри Олег опускает Сережу на свой матрас. — Прости, мне надо прийти в себя, — говорит тот, садясь. — Ага. И больше оттуда не выходить. Что это было? Сережа отводит глаза, весь подбираясь. — Я думал, что справлюсь, — отвечает он тихо. — Ты не должен был его видеть. — Твой крылатый друг мне угрожал, — Олег хмурит брови, подсаживаясь рядом, — не хотел, чтобы я пугал тебя. — Он защищает меня от… От всего, в общем-то. Чтобы я не умер. Это мое проклятье. — Голос Сережи становится таким тихим к концу реплики, что Олег и не расслышал бы, не сиди он так близко. — Тебя типа… Прокляли? Обрекли на вечную жизнь и все такое? — Вроде того. Птица не дает мне умереть и… Уйти за границы леса. Каждый раз, когда я голоден или испытываю слишком сильные негативные эмоции, приходит он. И не уходит, пока не нажрется. Я должен жить здесь, пока… Пока не буду прощен. — Сережа поднимает на него глаза. — И кто должен простить тебя? — Ты. Олег раздосадованно фыркает. Конечно, как же иначе. — За то что запер меня тут ради развлечения? — скептически уточняет он. — Нет, — Сережа прячет лицо в ладони и что-то говорит. — Подними голову, я не понимаю. — За то, что я убил тебя, Олег. Из глаз у того начинают катиться слезы. — Тише, — он опускает ладонь Сереже на плечо и слегка сжимает. — Я живой. Паззлы в голове со скрипом складываются цельную картинку. Видимо, Олегу не повезло походить на Сережиного почившего бывшего. Или повезло — крылатое чудище наверняка сожрало бы его в первую ночь, если бы не походил. — Сейчас да, — соглашается тот, утирая слезы. — Ты мой второй шанс. — И что, я должен тебя простить? — Думаю, да, — отвечает Сережа, вяло поджимая плечами. — Без проблем. Прощаю, — разводит руками Олег. — Все? Сережа задумчиво себя оглядывает. — Кажется, так это не работает. — Именно! Потому что я не тот, кого ты замочил, — говорит Олег. — Тот. Я узнаю тебя даже через тысячу лет, — улыбается Сережа. — Может, есть смысл поискать другое решение? Не хочу, знаешь ли, протусоваться с тобой тут всю жизнь, — усмехается Олег. — Кто вообще тебя проклял? — Сама суть вещей, — отвечает тот. — Есть законы, по которым работает наш мир. И вещи, которые не прощаются. — Супер. Я ничего не понял. — После того, как убил тебя, — Сережа пялится перед собой, в пустоту, — долго я так не смог. Пошел и утопился. А из озера вылез уже птица. — Из того озера, в котором ты купаешься? — Да. Он разговаривает со мной в отражениях. Говорит, что мне не заслужить прощения, и что всегда будет со мной. — Дела-а, — глубокомысленно произносит Олег. Он вздыхает. Чтобы выбраться, надо лишь убедить Сережу, что Олег вовсе не тот, за кого его принимают. А для этого предстоит расчехлить портрет и хорошенько вглядеться. Его передергивает. *** Он дожидается утра, чтобы в нерешительности застыть перед занавешенной картиной. Делает глубокий вздох и дергает за край полотна. На него снова смотрит точная его копия. Должны, должны же быть отличия, так просто не бывает. Глаза, написанные маслом, проникают под кожу. Олег не может двинуться с места. Тоска, вина, боль затапливают с головой. Нет, нет, это не его эмоции, он же ни в чем не виноват… Он стоит, завороженный, и пытается уговорить себя отвести глаза. Мир вокруг картины перестает существовать. Есть только он, картина и жуткое желание сдохнуть. Все что угодно, лишь бы это прекратилось. Ощущение времени потеряно, контроля над собственным телом у него нет… Стоять, стоять и стоять ему перед собственным портретом, до конца, сколько будет, столько и стоять… Его голову берут в ладони и мягко поворачивают. Мир, шумя, гремя и воя, возвращается на место и схлопывается на синих глазах. — Эй, — говорит Сережа. — Сколько ты уже так? За окнами темно и снова поднялась метель. У Олега жутко болят спина и ноги. Его трясет от холода, он буквально не чувствует пальцев на руках и ногах. — Дольше, чем рассчитывал, — хрипит он. Голос не слушается. — Пошли скорей. — Сережа взваливает его на себя и ведет в серверную. Олег без сил валится на матрас. — Что это было? — спрашивает он, едва придя в себя. — Что не так с этой картиной? Сережа опускается на пол, собрав под себя ноги. — Сам не знаю, — говорит он тихо. — Это я нарисовал. Перед ней люди в будто в транс впадают. Забредали сюда… Никто самостоятельно не ушел. Хорошо, когда я находил — уводил до границы леса. А когда птица… Закапывал потом на поляне. Перевешивал ее несколько раз, в подвал даже убирал — все равно находят. Хотел сжечь, да только… Не могу. До того, как ты пришел, это единственное, что у меня осталось с тех времен. От него. От меня. — Расскажи про него, — просит Олег. Сережа поднимает глаза, и в полутьме Олегу кажется, что тот помолодел лет на десять. Мальчишка совсем, даже линия подбородка мягче становится. Моргнув, Олег скидывает наваждение. — Он был для меня всем, — говорит тот после непродолжительного молчания. — Не знаю, что рассказывать. Был как ты, только… Любил меня. И еще обращался в волка. А в остальном… Ты. — В волка, — тупо повторяет Олег. Он невольно вспоминает, как в детстве ему постоянно снился один и тот же сон: он бежит по заснеженной степи с нечеловеческой скоростью, оставляя за собой собачьи следы. Олег скорее отгоняет эти мысли. — Да. Его мать была чистокровной полуволчицей. Он, конечно, помельче был, чем они, а в остальном… У тебя только фамилия от волчьего и осталась. — Сережа улыбается, но тут же сникает. — Он все, что я хотел, делал. Пока рядом был, мне казалось, что я… Неуязвимый, понимаешь? Казалось, что захоти я — он себя саблей проткнет. — Он был мягкотелый, твой Волк, — говорит Олег. — Судя по описанию. Я совсем не такой. Сережа фыркает. — Только со мной он был таким. Мой Волк обращался в зверя, способного без труда перекусывать позвоночники. И, поверь, перекусывал. *** — Хочу показать тебе озеро, — тихо говорит Сережа, войдя в серверную и бесцельно побродив от экрана к экрану несколько минут. — В такую метель? — уточняет Олег. — А. Тогда давай сходим в другой раз. — Сережа обхватывает себя руками и явно не знает, куда деться. После истории с портретом тот мало говорит и редко улыбается. И, кажется, стал Олега немного избегать. — Да нет, пошли уж. Дай только шарф найду. Они идут по чаще несколько дольше, чем Олег ходил до озера в прошлый раз, а того все не видать. Или только кажется, что дольше, из-за метели. У Олега язык чешется поспрашивать о прошлом, но Сережа тащится рядом совсем понурый, периодически покрываясь совсем мелкими черными перьями и страшно этим Олега нервируя. — Как вы с Олегом попали в детдом? — наконец спрашивает он, решив, что рассказы о детстве приносят скорее положительные эмоции, а не те, которые способны призвать крылатую заразу. Сережа слегка улыбается. Улыбка выходит печальной, но во взгляде вдруг загорается огонь. — Моя мать бастовала на Путиловском в семнадцатом, — говорит тот таким тоном, что сразу становится понятно: матерью Сережи надо гордиться. — Колыбель революции. — Тот сжимает кулак. — Отец был солдатом, перешедшим на сторону рабочих. Долой самодержавие! Костьми за это легли, мне двенадцать всего было. А отец Олега был кулаком. Спутался с полуволчицей, та оставила ему волчонка и сбежала. Его поместье раньше было недалеко отсюда — сожгли в девятнадцатом. Олег хмурится. Выходит, Сережин Олег так же, как и он сам, не знал собственную мать и отца потерял примерно в том же возрасте, что и он. Может быть, у того Олега тоже была бабушка. Он не спрашивает, боясь подтверждения. Они идут через сосновую рощу и, наконец, выходят к озеру. На открытом пространстве ветер задувает сильнее, Олег ежится. — Волчино озеро, — говорит Сережа, окинув широким жестом покатый берег. — Тут я увидел тебя впервые. — Не меня, — поправляет Олег, приспуская шарф. — Как знаешь. — Сережа пожимает плечами. — Меня постоянно обижали другие дети, и в тот день побили. Я сбежал и пришел сюда. Думал, — тот издает смешок, — утоплюсь всем на зло. И увидел волчонка. Там, за кустами, — Сережа указывает куда-то влево. — Раньше тут было побольше растительности летом. Он смотрел круглыми-прекруглыми глазами прямо на меня. Я перепугался вусмерть, думал бежать. Только он сбежал первым. А спустя неделю на том же месте стоял мальчишка с такими же круглыми глазами: так мы и познакомились. — И тебя не напрягло, что он, ну, — Олег изображает руками волчьи уши. — Меня напрягали голод и жестокость окружающих, — отрезает Сережа. — А Олег защищал от всех, ловил нам птиц и зайцев. И даже лося завалил, когда подрос. Мы сидели у этого озера часами. Разговаривали, обсуждали всякую чушь. Олег учился контролировать превращения. Я учил его читать. В детдоме меня стали бояться. Решили, что колдун, раз приручил волка. — Сережа замолкает и задумчиво смотрит на снежную поляну, в которую превратилось замерзшее озеро. — Ты совсем ничего не помнишь? — с надеждой спрашивает тот. — Нет, — качает головой Олег. — Прости, — зачем-то добавляет он. — Совсем скоро сожгли его дом вместе с семьей, и он перебрался к нам. Плакал сначала — а кто бы не плакал? Потом привык. Мы стали совсем неразлучные, по ночам в лес убегали: под луной Олегу сложнее всего было человеком оставаться. Затем наступила зима. Олег еще пробовал снаружи ночевать, а я не мог. У воспитателей появились вопросы. Одна женщина проследила за ним и все увидела, Олегу пришлось… Он загрыз ее. Из столицы приезжали разбираться, отправляли охотников, но так никого и не нашли. Я все знал, и мы сидели тихо, как мыши. Тогда детский дом расформировали. А мы с ним решили остаться тут. Олег про себя чертыхается. Таких совпадений не бывает. — Я убил воспитателя в нашем детдоме, — говорит он. — В ухо ему карандаш… А, не важно. Не специально, просто испугался и… Повезло. Он к детям приставал. — И правильно убил, — пожимает плечами Сережа. Тот не выглядит удивленным. — Все замяли: нехорошая была история. Неудобная. — Он ненадолго прерывается, отгоняя воспоминания, о которых обычно старается не думать. — Можно считать, повезло дважды. А вас что… Вас просто оставили? — спрашивает Олег, скорее переводя тему и жалея, что вообще начал говорить об этом. — Да там не до нас было. Это сейчас дети такие ценные, а тогда, как тебе сказать… Людям своих бы прокормить, что им сироты. Мы сбежали, нас и не искали даже. Когда затихло, вернулись в поместье и стали жить. — Сережа вдруг широко улыбается. — Самые счастливые годы в моей жизни. Делали что хотели, ели вдоволь, спали в тепле, любились постоянно. А какую сокровищницу обнаружили в подвалах! И сколько книг… Владимир Федорович, драпанув отсюда в семнадцатом, видимо, думал вернуться за добром, да только мы первее успели. Охотников до чужого имущества правда прибавилось, как детдом съехал, да и какое помещение простаивает, но Олег их быстро отвадил. Подрос к тому времени, лапы у него стали длинные, смешные такие… Сережа улыбается воспоминаниям, кажется, совсем забыв про Олега, который находится рядом. Неоформленное чувство, смутно походящее на ревность, маячит у Олега на периферии сознания. А затем Сережа как-то резко сникает. — А потом? — подбадривает Олег. — До двадцать пятого так и жили. Потом он ушел, — говорит тускло. Олегу эта перемена настроения до боли не нравится. Сережа, когда улыбается, такой заразительный. Так и прет из того свет. И забываешь сразу, что вокруг глушь, ночь, метель, да и не человек он вовсе, этот Сережа. — Слушай, — говорит Олег, — а как вы вообще… Полюбили друг друга? Сережино лицо озаряет улыбка: будто солнце выглянуло из-за туч. Олег и сам немного улыбается. — Полюбили. С первого взгляда, наверное. Детьми еще. Дружили-дружили, потом мне захотелось, я его и поцеловал. Он так перепугался, что обернулся волком, а обратно смог только через два дня, представляешь? — Сережа смеется. — Более чем, — Олег тоже смеется. — Ладно, пошли обратно, а то заморожу тебя совсем. В сторону поместья идут в приподнятом настроении. Может быть, все дело в том, что Олег предвкушает отогревание в серверной замерзших конечностей и ужин. А может, в Сереже, на губах которого впервые за последние дни поселилась мечтательная почти-улыбка. Тот вдруг кидается вправо с радостным восклицанием. — А у этого дерева, — Сережа приобнимает одну из сосен, ничем не отличную от десятков таких же в этой роще, и зачем-то обтирается щекой о кору, — ты впервые взял меня. Мы были такими детьми, Олег! — смеется тот, и в этом смехе слышно столько невыплаканной тоски. Впрочем, Сережа тут же меняется в лице и обнимает ствол руками, прислоняясь к тому грудью: — Хочешь? — Боже, нет, — округляет глаза Олег, припомнив прошлый раз. Весь оставшийся путь до поместья он все не может прогнать из головы образ распластанного по злосчастной сосне тела. Голые лодыжки, высвеченные лунным светом. Рыжие локоны в беснующейся метели. *** — Это я виноват во всем. Мы почти не выходили за границы леса, и я прочел все книги, которые тут были, по несколько раз. Олег стал наведываться в Хвалово, деревушку километров за двадцать отсюда. Книг, конечно, было почти не достать, но он стал таскать нам газеты. Несколько названий было… Не помню, я их сжег. Он оттуда поначитался про всякое. Поехали, говорит, в город. Мол, люди там дружные, не то что деревенские — нам хорошо будет. Он сам в армию захотел, а меня — учиться. Я отказался. Тогда уже понимал: люди везде одни и те же. — Он уехал один, — догадывается Олег. Он сам так и сделал бы по молодости. У него тоже были идеи, амбиции. Мир за горизонтом казался сказкой. — Он не имел никакого права меня оставить, но оставил, — шипит Сережа. — Он не был твоей собственностью, — возражает Олег. Если Сережа закрыл своего Олега в этом месте так же, как и его самого, он вполне знал, почему тот сбежал. — Ты не понимаешь, — Сережа грустно улыбается, — мы принадлежали друг другу. Нас обвенчала вода. Олег действительно не понимает. Не понимает даже того, серьезно ли Сережа говорит о венчании, или это очередная витиеватая фигура речи. Впрочем, решает не уточнять. — Я просил не ходить, — Сережа резко опускает кулак на стол. Эхо удара гуляет под потолком. — Никто бы нас тут не нашел, а хоть бы и нашли… Олег бы перебил. Всех перебил бы. Да только, видишь ли, мир ему надо было посмотреть. Сережа тяжело дышит. Видно, как нелегко даются ему эти воспоминания. — Я умолял, плакал. Но он ушел. Предал меня. Вступил в Красную Армию, писал через раз. Там познакомился со своими, — Сережа презрительно кривится, — товарищами. Понабрался. Стал антисталинистом. Против военно-феодальной эксплуатации крестьянства, все дела. А мне… Мне пришлось уехать. Один я бы тут… Не смог. Сережа тяжело дышит, смаргивает выступившие слезы. Когда открывает глаза, те полыхают золотом. По линии челюсти прорезаются мелкие, пока еще редкие, перышки. Олег подается вперед, обнимая. — Тише, — говорит он. — Тише. Не ходи в лес. Давай так. — Олег оттягивает ворот футболки. Сережа забирается на него, держится за плечи и приникает к шее. Олег старается игнорировать то, как Сережа притерся к его паху, и сжимает челюсти, чтобы не зашипеть, когда клыки прорезают плоть. Тот пьет совсем немного, больше зализывает ранки и дышит под ухо. Шепчет: — Спасибо. Но слезать не спешит — умостил подбородок на его плече. Олег уже не уверен, что против. — Расскажешь дальше? — спрашивает он. — Если тяжело, не нужно. — Да, — говорит Сережа после продолжительного молчания. — Я продолжу, только… Можно остаться так? Ты совсем, как он. — Хорошо, — соглашается Олег, проигнорировав укол раздражения, направленный то ли на Сережу, то ли на очередное сравнение. — В общем, я перебрался в Москву, — продолжает тот тихо. — Старая новая столица. Тяжело было, но освоился. Той зимой у большевиков проходил четырнадцатый съезд, только о том и разговоры были. Ох, что творилось, какие кипели страсти. Мне было всего двадцать, я влюбился в коммунизм как мальчишка. Это казалось решением, панацеей от всех болезней общества! Все станут счастливыми и сытыми, улицы очистятся от грязи — так я думал. Я стал погружаться в партийные дела, и тогда мы с Олегом окончательно потеряли связь. Они с товарищами на тот момент уже принялись создавать партию, — Сережа горько усмехается, — «Для борьбы за свержение фашистского рыковско-сталинского режима», — так он писал. Олег округляет глаза. Историю он прогуливал и в школе, и в университете, который так и не удалось закончить, но любовь между коммунистом и антисталинистом даже ему казалась чем-то слишком уж абсурдным. Пожалуй, проще было воспринять любовь между вампиром и оборотнем. Сережа, тем временем, слезает с него и начинает вышагивать по зале. Шаги эхом отражаются от кирпичных стен. — Я вступил в партию и добился успеха! — повышая тон, говорит тот. — Такого успеха, какой сироте из леса и приснится не мог! А он… Он! Я видел его листовки. «Восставайте. Жгите колхозы, совхозы и все обобществленное, — Сережа переводит дыхание. — Уходите в леса и оттуда нападайте. Коммунисты и комсомольцы, сдавайте свои партбилеты и выходите из партии, иначе гнев народный настигнет вас везде и всюду!». Господи… — Сережа обессиленно опускается на софу, словно кончился запал. — Каким это все казалось важным тогда. Они молчат довольно долго. Сережа сидит сгорбленный, уставший. Извечная идеальная осанка и кокетливые ужимки стекают с него в этот момент, оставляя от эксцентричного существа лишь печального мужчину. — Ты не понимаешь, каким он был опасным, — глухо говорит Сережа. — Для партии, для страны. Он мог собрать вокруг себя таких же полуволков и развалить армию. — Оборотни в оппозиции? — усмехается Олег. — Зря смеешься, — скалится Сережа. — В сорок втором Гитлер сколотил отряд из таких, как я. Если бы в здешних лесах не водились полуволки, маршировали бы сейчас под Эрику. Олег притихает. Это все походит на совсем уж плохую теорию заговора. — В общем, — тот снова сникает, — я написал ему в тридцатом. Попросил помощи, сказал, что меня преследует КГБ. Он, конечно, приехал. Прямо сюда. Потому что я попросил. Попросил его, и он приехал. — Сережа прижимает ладони к лицу и судорожно вздыхает. — Я попросил и… — Я понял. — Олег придвигается поближе и кладет ладонь Сереже на плечо. Тот скашивает глаза на его руку, всхлипывает. Набирает побольше воздуха и выпаливает: — Я убил его. Н-не просто убил. Мы занимались любовью, а когда… Когда он уснул, я взял кинжал и… Я говорил, что люблю его, когда он брал меня. Я любил его! Любил! — Сережа утыкается ему в ребра и сжимает в объятиях, рыдая. Олегу кажется, что его сейчас раздавят. К счастью, тот вовремя приходит в себя и, выпрямившись, продолжает: — Здесь, на втором этаже, в кровати, я пять раз ударил любовь всей моей жизни кинжалом. Он истек кровью на моих руках. Сережа замолкает. Олег не знает, что сказать. Почему он вообще здесь, и почему оказался точной копией человека, убитого столько лет назад. Он не знает, как утешить, и — нужно ли. Он так хотел бы помочь Сереже, но даже если он — реинкарнация того несчастного парня, то как может простить то, чего не помнит? — Я привязал камень и утопил тело в озере, — шепчет Сережа. В озере, возле которого мы впервые друг друга увидели. В котором мы венчались в ночь на Купалу, когда нам было по пятнадцать. В котором клялись любить и оберегать друг друга целую вечность. — Волчино озеро, — говорит Олег. — Это ты его так назвал? — Да. — Господи. — Не Господь меня проклял. — Сережа переводит на него глаза. Синие и ясные, как январское небо в здешних местах. — Само мироздание. — Жаль, мирозданию не понять значимости политических распрей, — грустно улыбается Олег. — Хорошо, что ты здесь, — вздыхает Сережа. — И хорошо, что я не успел прикончить тебя во второй раз. — Вот спасибо. Сережа прыскает. — Даже шутишь так же. Ты точно такой же, как он. Да, и не смотри на меня так. Может, ты и не помнишь той жизни, но… У тебя его характер, замашки, жесты, все — его. Ты даже моргаешь, как он. Просто поверь. Пожалуйста? — После того, что увидел и услышал, я, кажется, поверю во что угодно, — сдается Олег, вздыхая. — Только что это меняет? *** Сережа стонет под ним как в последний раз. Ногтями вцепляется в спину — Олегу спины не жаль, Олегу в этот момент для Сережи вообще ничего не жаль. Пускай вылезает птица, пускай выпьет хоть всю его кровь. Теперь, когда не осталось загадок и недомолвок, когда тело к телу, — они как единый слаженный механизм. Олег и не знал, что так бывает. Он всего Сережу зацеловывает, с головы до ног, с ума сходя от того, каким тот выглядит счастливым. После всего они лежат, развалившись на матрасе и переплетя конечности. Сережа трогает шрам от пулевого ранения на его плече. — Они все там же, куда я ударил тебя кинжалом, — шепотом сообщает он. — Я рад, что ты жив. И что на этот раз они — не моих рук дело. — Сережа оглаживает не до конца поджившие следы от укусов. — А эти... Тоже будут шрамы. Снова я тебя раню. — Царапины, — уверяет Олег, явно переборщив с бравостью. — Лучше расскажи о своих. — Он пальцем повторяет очертания крестообразной отметины на Сережиной груди. — Эти у нас парные. Я свой получил в плену. А ты? — От ножа из клыка полуволка. Единственная вещь, способная меня повредить, насколько знаю. Узнал случайно: местные, когда еще наведывались в этот лес, наняли охотника за нечистью. Пренеприятный тип был. Дело былое. А этот, — Сережа указывает на едва заметный шрамик на левом колене. — В детстве на камни упал тут, недалеко. Ты меня потом волком успокоил, зализал. Сказал — заживет, не вспомню даже. Выходит, ошибся. — Выходит, что так, — улыбается Олег. — Небогатая у тебя история на коже. — Это при жизни небогатая. Потом следов не оставалось. Не представляешь, сколько раз я пытался убиться. Все перепробовал. Ну не делай такое лицо. Есть еще один, кстати. И рассказать-то стыдно. — Сережа собирает волосы, открывая шею. Олег видит явно рваную рану в форме укуса. — Мы экспериментировали, — скоромно сообщает Сережа, — и ты слегка потерял баланс между формами. — Ого. Звучит небезопасно. — Да, ты долго не мог в себя прийти, очень виноватился. Но знаешь, — Сережа мечтательно глядит в потолок, выпрямляясь на матрасе в полный рост и складывая руки за голову. — Лучше бы ты меня убил тогда. Хорошая была бы смерть. *** Сережа показывает ему подвал. Олег представлял себе гробы, свечи и… В общем, что-нибудь сугубо вампирское. Но подвал оказывается ледяным сырым помещением с голыми кирпичными стенами. Из мебели тут только большой сундук. Но недостаточно большой, чтобы в нем поместился Сережа. — Это здесь ты спишь? — недоверчиво тянет Олег. — Ну да, — пожимает плечами Сережа. — Тут раньше был матрас, но я отдал его тебе. — То есть, ты можешь позволить себе портативную ванную комнату, но вот кровать… — Могу, конечно, — говорит Сережа. — Но так даже лучше. Я заслужил. Олег хочет возразить, но Сережа останавливает его жестом. — Я хочу попросить тебя кое о чем, — говорит тот. — Это очень серьезно. Сережа подходит к сундуку и поднимает крышку, которая на вид едва ли не тяжелее самого Сережи. Внутри сундука находится зубастый череп, размером больше лошадиного. — А я думал, там смерть твоя, — улыбается Олег, стараясь разрядить обстановку. Ему ой как не нравится Сережин настрой. — В утке, зайце, или кто там еще был. — Она самая, — говорит Сережа. Олега перетряхивает. — Это череп настоящего полуволка. Не представляешь, сколько он стоил. Олег. Я хочу отпустить тебя. Ты и так подарил мне за эти месяцы гораздо больше, чем я заслужил. Я переведу тебе на счет деньги, сколько захочешь. Да вообще все! Ты сделал так много… Но у меня будет еще одна просьба. — Сережа делает паузу, и Олег изо всех сил гонит из головы единственную версию. — Перед тем, как уйдешь, убей меня. Позови сюда, я сам его достану, лягу в пасть головой. Я бы нанял кого-нибудь, но птица от тебя одного не чувствует угрозы. Сам не могу: пытался, он не дает… Тебе надо будет лишь наступить, пожалуйста… Решать тебе, но прошу… Умоляю тебя. Я больше так не смогу. Не смогу, но придется — еще десятки, сотни лет, Олег, пожалуйста! — Нет, — глухо говорит Олег. — Иди ты к черту, Сережа. Иди к черту. Он выходит из подвала, оставляя долбаного Сережу сидеть на полу рядом с долбаным сундуком. *** Сережа исполняет обещание. Чаща расступается перед Олегом, открывая вид на дорогу. Все тут кажется теперь ненастоящим. И жизнь по ту сторону леса кажется такой странной. Неужели он может вернуться в свою квартиру? Устроиться тренером в какой-нибудь кружок по самообороне — хватит с него приключений в этой жизни, — завести собаку, как давно мечтал? Обрасти настоящими друзьями, может быть, даже семьей. Олег невольно улыбается. На месте его машины стоит огромный сугроб, подтверждающий, что все случившиеся в чаще леса — не сон, привидевшийся, когда он уснул, пригревшись у костра той ночью, как и планировал. Долбаный вампир спятил, думая, что Олег может на что-то повлиять с этими проклятиями, портретами, птицами и прочей чертовщиной. А если тот считает, что может сначала раздвигать под ним ноги, а потом просить прибить в подвале, то явно не настолько хорошо знает Олега, как утверждает. Он уедет. И, может быть, Сережа напишет ему во «Вместе», и они какое-то время будут общаться. Олегу будет больно, потом жалко. Потом общение, конечно, сойдет на нет. Олегу будет за это совестно иногда. Нет, лучше и вовсе не начинать. Зачем мучаться? Если Сережа хочет себя истязать — пускай. Олег не собирается в этом помогать. Если тот и нуждается в прощении, то только от себя самого. Олег цепляется за последнюю мысль, не дойдя буквально пару метров до дороги. А что если этот идиот действительно должен простить себя сам? Не Олег, не мироздание, не птица. А сам Сережа, в котором боли и вины столько, что тот смог каким-то образом обречь себя на вечные мучения. Что смог написать портрет, глядя на который, люди чувствуют то же, что чувствовал Сережа. А если до сих пор чувствует? Это совершенно не его заботы. Не Олег наворотил дел, и не он после этого вконец спятил. В воображении встают глаза, полные слез. Смеющиеся глаза. Удивленные, напуганные. Синие, синие глаза. Олег разворачивается и делает шаг в единственно верную сторону.