Со мной всё правильно.

Вот же черт! Я увлеклась чтением и случайно прокусила кожу на указательном пальце – плохая привычка. Из ранки потекла красная жидкость, ее называют кровь, точно. Не люблю кровь, она сильно пачкает одежду и плохо отстирывается. Злюсь, ведь я опять себя поранила, хоть и обещала Чонгуку больше не делать этого. Из-за злости на саму себя закусываю губу, наблюдая, как красная тоненькая струйка стекает к ладони. Ауч! И губа опять не выдерживает под напором зубов и трескает, а во рту почувствовался металлический вкус. Да сколько можно? Не получается себя контролировать, и так каждый раз. Наверно это семейное, ведь мой брат, Чонгук такой же странный, как и я. Только со своими личными тараканами, немного другими, но это не мешает мне любить его больше всего на свете. Не могу утверждать, что хоть кто-то из нашей семьи был нормальным, ведь родители умерли, когда я была еще маленькой девочкой. Формально нашим опекуном стала бабушка, но она сосем скоро превратилась почти что в живого трупа, овоща, к тому же живущего через квартал. Вот так мы с Чонгуком остались одни. Старший брат стал главарем семьи, единственным родным и любимым человеком для меня. Капля крови красной дорожкой доходит до локтя, но меня слишком беспокоит неприятный привкус на языке, поэтому поднимаюсь с пола и направляюсь в ванную комнату. Холодная струйка воды приятно охлаждает палец. Он почти не болит – иногда кажется, что мой организм привык к самовредительству и нервные окончания уже не подают тревожные сигналы мозгу. Прозрачная вода на долю секунды принимает оранжевый окрас и исчезает в стеке, а я смотрю на свое отражение в зеркале. Замечаю, что волосы довольно спутаны и растрепанны – нужно расчесать, скулы стали острее, и синяки под глазами, кажется, стали ярче. Ну да, я ведь ночами видеоигры играю, те, что Чонгук постоянно тащит домой. На губах многочисленные трещинки, запекшаяся кровь и свежая, сегодняшняя ранка. Я наклоняюсь к раковине и промываю лицо все той же прохладной водой, прополаскиваю ротовую полость и поднимаюсь обратно, неожиданно встречаясь взглядом с чужими глазами в зеркале. Глазами стоящего за моей спиной. Он опять подкрался беззвучно, незаметно. – Ты уже пришел? – закрываю воду. Я знаю, что Чонгуку не понравятся новые ранки на моем теле, поэтому даже не поворачиваюсь к нему, только зыркаю на отражение, обматывая дежурным пластырем палец. – Ты опять это сделала, Боми? Чонгук медленно проходит в комнату, приближаясь ко мне. Даже если бы я была обнаженная и принимала водные процедуры – Чонгук бы зашел, ведь двери он приучил меня не запирать. В миг Гук становится совсем близко, прямо за моей спиной: ощущаю его дыхание где-то на затылке, слышу его, чувствую тепло его крепкого тела. Мне не нужно смотреть на Чонгука, чтобы узнать какое у него сейчас выражение лица, или куда смотрит – чувствую его на ментальном уровне. Заглядывает из-за моего плеча, со спины берет мою ладонь и к своим губам тянет: оставляет на пластыре нежный поцелуй, а потом наклоняется к шее. Я в полном доверии открываю ее для Чонгука, когда он щекочет своим дыханием кожу, и почти что невольно стону, когда невесомые поцелуи покрывают шею все чаще и гуще. Веки прикрываются, дыхание сбивается, когда его руки перемещаются на мою талию, забираются под толстовку и блуждают по плоскому животу. Чонгук поднимается поцелуями выше: к сонной артерии, целует линию челюсти, щеку, скулу, а потом пальцами одой руки поворачивает лицо к себе и впивается в мои губы, пока другая рука сжимает в ладони грудь собственной родной сестры. То, чем мы с Чонгуком занимаемся люди называют аморальщиной. Не знаю, какими старшие братья должны быть на самом деле, но Чонгук для меня – это буквально жизнь. Он еще с малого детства приучил меня к себе – и этим можно описать абсолютно все. Он всегда был моим лучшим другом, защитником, моей опорой, семьей, был примером для меня. Чонгук стал моим первым мужчиной, моим единственным парнем... В мои одиннадцать он впервые поцеловал меня в губы, в четырнадцать – лишил девственности. – Давай сыграем в бутылочку. – В бутылочку на двоих? – звонкий смех заливает комнату – чтобы поцеловаться им вовсе не нужна бутылочка. Девушка искренне поблескивает глазами, она не сразу замечает абсолютно серьезное лицо брата. – Если выпадет на меня, – притягивает внимание блестящих от интереса перед неизвестностью глаз сестры. – Я покажу тебе взрослый мир… Чонгуку восемнадцать. Боми четырнадцать. Бутылочка выпадает на Чонгука. Боми доверяется брату. Чонгук стал моим учителем по «взрослому миру». Единственный парень, которому можно ко мне прикасаться – так говорил сам Чонгук, так говорю я. Никогда не забуду, как жестоко Гукки избил моего одноклассника, который не прислушался к его предупреждению и на день рождения подарил мне цветы, продолжая проявлять свои чувства. Никому, кроме Чонгука, больше нельзя меня любить. Абсолютно ни в каком смысле. Там, где любовь, там и предательство, и боль, и только Чонгуки никогда не сделает мне больно. Он защищает меня и я благодарна за это. Всегда буду помнить, каким образом его лучше всего отблагодарить: где, в каком месте, с какой интенсивностью, с каким темпом, ритмом и как можно приятнее. – Это неправильно? – на выдохе спрашивает младшая, раскрывая ротик в немой агонии. Чонгук опять и опять вгоняет в нее свой член, сжимая в ладонях тонкую талию именинницы. Шестнадцатилетие его Боми проходит так, как Гук и планировал – никого постороннего, никаких друзей или вечеринок, только праздничный ужин на двоих, милый подарочек, благодарные объятья, счастливые глаза… И еще небольшое, но приятное продолжение. – Со мной все правильно, слышишь?! – рычит он невольно из-за переизбытка эмоций и наслаждения. Чувствует, что вот-вот кончит, только перед этим нужно прояснить ситуацию сестре. – Слышишь, Боми? Повтори! – С тобой…это правильно… – прерывистый хрип, смешанный со стоном. Тогда зародыши сомнений стучались к сознанию Боми, кричали: «этот человек не должен так касаться к твоему телу!», но сейчас Боми девятнадцать, Чонгуку двадцать три. Он мокро целует родную сестру в раненные губы. Я чувствую, как щеки наливаются краской от возбуждения и еще внизу живота приятно тянет, когда пальцы Гука проезжаются чуть ниже пупка. Но я поворачиваюсь к брату, чтобы тому было удобно целовать меня, знаю ведь, что хочет обхватить руками мое лицо. Из-за разницы в росте Чонгук будто нависает надо мной, стоит огромной горой, я чувствую его власть и силу. Не помню, когда именно брат избавил меня от шорт и как посадил на столешницу рядом с раковиной. Но меня не удивляют эти провалы в памяти, я уже привыкла, что мой мозг порой очень странно работает. С ним бороться бесполезно – он не прекратит лагать и искажать воспоминания. Чонгук до неловкости тихий и молчаливый, но я буквально чувствую все его тайные и явные желания; его возбуждение, что упирается мне в бедро, пока язык творит что-то невообразимое у меня во рту. Жилистая рука с татуировкой на кистях забирается в серые трусики и проверяет мою промежность – влажная, конечно, с Чонгуком не может быть по-другому. На его лице почти никогда нет ухмылки для меня, он просто по-доброму улыбается, демонстрируя одобрение, ведь его сестра опять делает для него лучшее, что может – истекает естественной смазкой, чтобы им обоим было приятно. Запускает два пальца – нежные стеночки уже давно к ним привыкли – я спускаю стон и опять выключаюсь на несколько секунд. Чонгук входит в меня своим достоинством, вторгается в узкую, горячую и податливую только для него плоть, а я проваливаюсь в блаженный рай, закатывая глаза и опираясь спиной о холодное зеркало. Мне кажется, что будь я без толстовки, которую Чонгук так и не стянул с меня (а значит не хотел), зеркало бы запотело фигурными очертаниями из-за моей раскаленной кожи. В комнате слышны тонкие стоны и невнятные мольбы, Гук-же молча вбивается в самое любимое и родное тело. Веки сложно поднять, но каждый раз, когда мне удается это сделать, я вижу безумно привлекательную, но все же будоражащую сознание картину: у Чонгука волосы взмокшие, спадают на сосредоточенное мокрое лицо, по подтянутому животу, что так отчаянно оголяет Чон, задирая футболку, стекают капельки пота. Прямо сейчас меня трахает вполне реальный, любимый, родной старший брат. – Это не… это неправильно… – еле как выговаривает младшая, ведь Чонгук не собирается останавливаться. Попытки привести их обоих в сознание очень и очень неуверенные, напуганные и слабые. – Это не… – Чон Боми, – грубо перебивает сестру Чонгук, наклоняясь ближе к ее лицу и опираясь ладонью о зеркало. Он не рассчитывал услышать когда-либо снова эти слова. – Повторяю: со мной все правильно! – Нет, я помню… – сквозь туман в голове шепчет Боми, в голове появляются жуткие и болезненные воспоминания. – Ты умер на прошлой неделе… Я помню… Авария… В ответ звучит тяжелый выдох и все вокруг замирает, вместе с Чонгуком в девушке. Боми, кажется, опять проваливается в беспамятство, в какую-то темноту опустошающую. – Ты права, сестра, – ледяной голос над ухом. Ничего не видно – темнота, только пугающий голос Чонгука эхом отбивается от стенок в голове. – Я больше не могу по-настоящему вернуться к тебе. Боми девятнадцать, она потеряла последнего дорогого человека в автомобильной аварии. Значит ли это, что вместе с Чонгуком она потеряла здравый рассудок?