Ответ без вопроса

Габриэль ищет шута. Вообще-то потерялась стрела — он стреляет из лука — но дядь-Дэн махнул безразлично рукой, мол, шут бы с ней, и Габриэль не на шутку забеспокоился. Если стрела потерялась, значит, Шут тоже потерялся? Каково это — быть потерянным? Ищет ли он себя или просто скучает в компании неразговорчивой стрелы? Или в пустоте одиночества, где ему не над кем насмехаться? Если Шут грустит, сможет ли он кого-то развеселить? Мысль не додумывается. Там, где у нормальных карточных духов находится чаша терпения, у Габриэля — пиала любопытства, мелкая и надтреснутая. Вопросы множатся и наконец расплескиваются. Дядь-Дэн подхватывает Габриэля под мышки и усаживает к себе на колени. Ладони у него большущие и непременно горячие; в них, что в жерле вулкана. Уютно или нет, Габриэль еще не разобрался. Контрастно — это точно. Сам он похож на легкий прохладный ветерок, играющий воздушным змеем. — Один человек обратился к мудрому доктору с просьбой исцелить его от черной меланхолии, — пространно вещает дядь-Дэн, — Доктор посоветовал ему посетить представление бродячего цирка, где выступает замечательный клоун — ах, такая умора! Однако человек не смог выполнить предписание. Этим клоуном был он сам. — Правда? Разве от депры так лечат? — Это притча. Поразмысли над ней. Габриэля спускают с колен и легонько подталкивают промеж острых лопаток — мол, топай уже. Почему-то трефовым полагаются нормальные объяснения, пиковым — затрещины, червовым — сюсюканья, а бубновым — вот такие присказки. Поди туда, не знаю куда, запутайся окончательно и не возвращайся конопатить мозги благородному мужу. Габриэль вяло бесится. Кто додумался заклеймить их всех мастями и заставил отыгрывать расписанные роли? Это не принято обсуждать. Так заведено. Вот только кому лучше от незаданных вопросов? Кто решил, что в бракованной колоде дефектные именно валеты-дети, а не короли? Разве живое существо не должно расти и развиваться вместо того, чтобы восседать на троне, упиваясь своей завершенностью и непогрешимостью? Почему валетов нужно воспитывать и делать это должны именно короли? И главное, кто придумал эту дурацкую разбивку по мастям — очевидный ответ на вопрос не всегда правильный, ну же! Почему Габриэлю — ладно уж, бубновому валету — не достался дядь-Маку, невероятно умный и способный перехитрить даже самого себя? Не дядь-Пик, грозный, но напротив, до смешного бесхитростный? Не изысканный и артистичный дядь-теть-Рома? Почему Габриэля определили этому дундуку-Дэну с его краснокирпичными волосами, мордой тем же кирпичом и идиотскими — ни слова в простоте — прибаутками? И добрыми горячими ладонями, уютными все же… Но руки-то можно оторвать и пересадить, а в целом — ну почему? Почему-почему-почему? Габриэль обиженно сопит и снова целится наугад, пытаясь приманить шута. — Шут-Шут, поиграй и отдай! Ни его, ни первую стрелу он не находит. Вторая тоже теряется. Вечно у Габриэля так: чем больше ищешь, тем больше теряешь. И теряешься.

***

Вторая стрела находится. Или это первая? Габриэль не трефовый, чтобы их нумеровать. К тому же, чтобы пронумеровать, нужно знать, какие и в каком порядке потеряются, верно? Или те, что теряются, уже не в порядке? Как бы то ни было, стрелу спрятал Вару. Чисто на поржать. То есть чтобы развести на эмоции, внимание и чего там еще ему не хватает. Габриэль это понимает, потому не обижается, а целует. Он точно знает, что делать с зелеными лягухами, ловящими твои стрелы — в сказке была подробная инструкция. Уста почему-то не сахарные. Они пахнут мятной жвачкой. Sugar free, тут и сказочке конец. Вару плюется и бьет наотмашь. Бьет воздух над головой Габриэля, который вертким вихрем поднырнув под руку, бодает Вару в живот. Тот пошатывается, но не падает. С большого бодуна — так короли говорят — свалился бы, а Габриэль бодун миниатюрный. Дядь-Пик с видом хозяина болота лениво косит на них золотым драконьим глазом и цыкает неодобрительно: — Подставился, дебила кусок. И снова горячие ладони, теперь по животу, прямо под мешковатую рубашку. Габриэля перехватывают поперек туловища и молча уносят. Брыкаться и кусать без толку — дядь-Дэну от этого хоть бы хны. Проверено. Дэн никогда не читает нотаций, не ругается и не жалеет. Он только отвлекает внимание Габриэля — как будто тот не умеет сам отвлекаться — идиотскими игрушками и не менее идиотскими побасенками. На этот раз обходится без них. Все куда хуже. Дядь-Дэн усаживается, скрестив ноги, вперивается взглядом в свой пупок и принимается раскачиваться. Габриэля от этого штормит. Приходится сесть и раскачиваться в такт, чтобы не стошнило. — Загляни в себя. Внутри весь мир. Что было, что есть и что будет. — А чем сердце успокоится? Габриэлю жуть как хочется постичь суть этого гадания, но дядь-Дэн не отвечает, только мычит низко и монотонно. От его пупка вниз сбегают красные волоски. У Габриэля таких нет — может, в этом загвоздка? Или в том, что сам пупок ужасно мелкий и невыразительный? Но погодите… В нем сегодня какая-то непонятная фиговина. Не то отверстие, не то спираль, не то ирисовая диафрагма — дядь-Маку про такую объяснял. Фиговина прокручивается, хищно щерит лепестки и утягивает внутрь. Внутри абсолютно пусто. Нет даже бутерброда с кетчупом и земляничной зубной пастой, которым Габриэль завтракал. Вообще ничего. Пустейшая пустота, которую срочно нужно заполнить кирпичами, антидепрессантами, лягушонками в коробчонках, арбалетными болтами, дорогущими кроссовками, песчаными дюнами, автоматными очередями, бирками из морга, лихорадочным румянцем, золотыми браслетами, загадочными незнакомцами и ответами на все-все-все вопросы. Габриэль задыхается. Воздуха в пустоте тоже нет. Дядь-Дэн отпаивает его горьким травяным настоем. Руки у Габриэля трясутся так, что половина проливается на штаны. За его первый выход в астрал почему-то пьют, не чокаясь. Неужели все так плохо? Говорить с Дэном бессмысленно. Он весь в себе, и внутри него целый мир. У Габриэля, с точностью до наоборот, весь мир снаружи. После дядь-Дэн укладывает Габриэля на живот и принимается легонько поглаживать его вдоль позвоночника. Кисточка красноватых сандаловых четок, намотанных на запястье, приятно щекочет кожу. Горячие ладони растирают, мнут, похлопывают, пощипывают, раскатывают, и щупленькое тельце Габриэля блаженно пластилинится под ними. Может, такие моменты стоят всех бубновых заскоков?

***

Габриэль отталкивается локтями от белого изничегошного пола и подползает к королям. Шаровары из органзы шуршат и сдают его с потрохами. — Эльфийские ушки на макушке, — манерно тянет дядь-теть-Рома, не глядя в его сторону. Короли вмиг замолкают. Габриэль молча бесится. Ну почему эльфийские? Очевидная догадка не всегда правильная. Может, они орочьи или фавнячьи? Может, он вообще Антибудда? Навроде Антихриста. У всемудрого и всеведающего Просветленного маленькие кончики ушей и громадные мочки, а у Габриэля все с точностью до наоборот. Может, всетупой и всенезнающий он пришел в этот мир, чтобы повергнуть его в хаос бесплодных поисков и круговерть страданий? Вообще-то он сейчас не собирается ничего никуда вергнуть. Подслушивать королей тоже — больно надо! Он просто охотится на дядь-Пика. Не на всего целиком, а только на его рожки-ушки-колтуны, что они ни есть. Разве не любопытно, как они устроены и почему шевелятся? Дядь-Пик смотрит на Габриэля неожиданно ласково. — Хвалю, шкет. Почти по-пластунски. Задницу только не отклячивай — подстрелят. Дядь-теть-Рома закатывает глаза. — О вульгарный милитаризм! Ты у нас сегодня змейка, душечка? — Почему не инвалид-спинальник? — Габриэль весело лепит первое, что пришло на ум, — А, дядь-Маку? У того нервно дергается уголок длинного рта. Мгновение замешательства — лучшее время для вопроса в лоб. Про рожки-ушки, конечно. — Не отвечай, друг мой, — как назло вмешивается дядь-Дэн, — Не то запытает. Но дядь-Маку не выносит незавершенности и недосказанности, потому принимается бухтеть о какой-то хрящевой ткани. Не в том суть — Габриэлю сразу же становится ясно. — Это теоретически или вы сами мацали? Бледное, цвета отсыревшего мела лицо дядь-Маку вспыхивает лихорадочным персиковым румянцем. Может, оно и неплохо… Признак правильной циркуляции одной их пяти телесных жидкостей, как объяснял дядь-Дэн. Вот только Габриэлю становится не по себе. Обижать дядь-Маку ему совсем не хочется. Тот так ценит Габриэля, что называет его "альтернативно одареным". Альтернативы - это варианты и возможности, разве не здорово? Дядь-Маку рассказывает так, что через слово непонятно, но оттого не менее интересно. А еще во какой высоченный — с него можно с парашютом прыгать. На один парашют нужна пара шутов. Купол шьют из двух шутовских колпаков. Бубенчики, конечно, отрезают, чтобы десантнику на нервы не действовали. Габриэль вот всем действует. Невпопад, сам того не желая. Вару дразнит его «бубенчиком», а дядь-Дэн называет «отрезанным ломтем». Все сходится. У Вару есть рыжий кот. Ему тоже пора отрезать бубенчики. Вместо этого кота вскоре усыпляют, и почему-то делает это добрый дядь-Дэн. Кот воскресает, дядь-Дэн — не особо. Он еще глубже погружается в себя, запечатывается, как конверт, краснокирпичным сургучом и все время молчит. Габриэль рассеянно рассматривает разводы грязи на своей рубашке. Откуда она только берется на белом полу? Дядь-Дэн вконец забивает на стирку. На рубашке формируется культурный слой. Вару, засунув руки в карманы, изображает бурное шевеление в штанах и немузыкально орет: — Эх, ехали на тройке с бубенцами! Габриэлю совсем не обидно, но и не смешно. Видимо, он начинает постигать суть безразличия.

***

На лице Фела улыбка якорьком. Холеные пальчики касаются тетивы лука, будто струны арфы. — Ты с ним — вылитый Амур. Габриэль знает, что это за тварь. Дядь-Пик порой слушает о ней песню. Амур амур, алле воллен нур дихь цемен — как-то так. Габриэль припоминает обрывки перевода, поэтому уточняет: — Ты хочешь меня приручить? По закону жанра сейчас должен появиться Вару — позубоскалить о ручном тормозе. Закон не срабатывает. Фел ничего не понимает и мелодично смеется — совсем как дядь-теть-Рома. Фел, когда-то бурливший радостью, как молодое вино из одуванчиков, теперь то и дело прячется за пап-мамиными масками. Габриэлю тошно думать о том, что он сам становится неуловимо похожим на дядь-Дэна. Потерять настоящего Фела — еще страшней. Тот был первым, кто нашел Габриэля в белой ничегошности пустого мира. Лук падает с деревянным стуком. Габриэль укладывает кончики указательных пальцев в ямочки на пухлых феловых щеках. Идеальное совпадение — это тебе не паззлы один в другой вдавливать. Якорек улыбки растопыривает лапы. Фелу прямо промеж глаз прилетает скомканный бумажный листок. На листке — бранное слово. — А мы чё? Мы ничё! Это свободная пресса. Четвертая власть! Вару гогочет. Зонтик, прихвостень с печальными глазами и мятыми бумажками за шиворотом, подхихикивает в кулачок. Та еще парочка ушлепков. Черные масти, блэк лайф мэттерс, все дела. Габриэль недоумевает — когда у них целых три власти смениться успело? По старой привычке он идет донимать дядь-Дэна. Вопрос поистерается по дороге и выходит по-бубновому расплывчатым — обо всем и не о чем. — Что такое власть? Дядь-Дэн отмалчивается до тех пор, пока Габриэль не орет ему в ухо. Оно нормальное, не заостренное, не деформированное, но не желает никого слышать. — Банальная тема, сын мой. Разве ты не читал комикс? Глаз дядь-Дэн так и не разлепляет, только щелкает четками красного сандала. Габриэль теряется еще больше. У него нет комикса. Или есть, просто он никогда о нем не слышал. Ком-Икс. Габриэль раздирает тетрадку, в которой Зонтик решает тригонометрические уравнения, и комкает листки. Первый икс комом. В изломах бумаги Габриэль видит собственное лицо — взрослое, острое лицо нечеловечески задолбанного жизнью бубнового короля. Вот и ответ. Он сменит старика-Дэна и больше не сможет игнорировать вопросы власти. Зонтик шмыгает носом, сводит брови жалостливым домиком, но не ревет. Лучше бы свой гайморит лечил, чем характер вырабатывать. Если бы Габриэль мог, он вырвал бы Зонтика из картины мира и засунул мятую бумажку за шиворот Вару. Обоим сделалось бы несказанно приятно. Суть взаимоотношений черных мастей Габриэлю давным-давно ясна. У красных все чуточку изящнее.

***

Дядь-Дэн окончательно забивает на Габриэля болт. Габриэль тоже забивает болты — он теперь стреляет из арбалета. Сегодня вместо мишени яблоко на голове Зонтика. Яблоко невероятно унылое. Уж если стрелять, то под седьмое ребро справа. Считать легко — ребра у Зонтика рельефные. Кажется, несуразный скелет запихнули в маловатый ему кожаный чехол. Жалкое зрелище. С болтом в бочине будет красивее, прямо произведение искусства. Над камином в кабинете дядь-тети Ромы висит полотно с мужиком, истыканным стрелами, святым Себастьяном или вроде того. Донельзя гейская картина, Габриэль это нутром чует. Дядь-теть Рома не опровергает догадку, только складывает губы умильным бантиком. Зонтик едва заметно переминается с ноги на ногу и глядит покорно. Бесит. Габриэль тянет взводный рычаг арбалета нарочито медленно, словно ждет чего-то, сам не зная чего. Ждать Вару — больно надо! Специально — никогда, безотчетно — именно так и выходит. Щелчок спускового механизма, и Вару накидывается на Габриэля, хватает его за грудки. — Ты охренел, чмо бубонное? Куда ты ему целишься? Габриэль дергается неловко и все-таки стреляет. Он не целится, но всегда попадает. Обычно в цель, иногда впросак, всенепременно по больному. На этот раз еще и в яблочко. В яблоко. Вару, оказывается, прекрасно знает границы дозволенного. Затем он и бесчинствует, чтобы их прощупать. Для Габриэля этих границ просто не существует, ни у кого — известно у кого — не дошли руки их обозначить. Зонтик стыдливо выковыривает из волос ошметки яблока. Вару беззлобно хохмит, но принимается украдкой помогать. Жалкое зрелище - два, теперь с вайбами хэппи-энда. Фел окольцовывает запястье Габриэля мягкими пальчиками и широко улыбается. — Ты расчудесно все подстроил. Я же говорю, добро и любовь всегда побеждают. Габриэль неопределенно передергивает плечами. Он не мыслит категориями добра и зла. Разучился, а может, никогда не умел. Дядь-Дэн — добрый, дядь-Пик — злой. Толку с того — чуть. Есть тонкие материи позанятней. Малюсенький аккуратненький Фел похож на золотенькую побрякушку. Сережку — когда шутливо прикусывает кончик габриэлева уха, кулон — когда виснет на шее, сейчас вот — браслет. Только бы не потерять — побрякушки вечно теряются — и не остаться при стариковских четках красного сандала. Не потеряться.

***

Габриэль слишком взрослый для пряток. Ему бы и в голову не пришло затеять такую игру, но на сукхаватском Гранд-Базаре она случается сама собой. Ты просто идешь между лотков и вдруг находишь себя сидящим на шелковом ковре внутри одной из лавчонок, потягивающим вместе в торговцем чай из грушевидных стаканчиков; сбивающим цену на совершенно не нужный тебе ятаган до отрицательных величин; провалившимся сквозь хлипкую решетку якобы водостока в одну из потайных комнат опиумной курильни. Теряться вдвоем еще веселей. До тех пор, пока не теряешь. Ну как он мог Фела прое… Проехали, ладно. Габриэль не слишком учтиво отмахивается от рук, протягивающих ему кубики лукума. Сахарная пудра осыпается в жирную грязюку под ногами. Габриэль вдруг вспоминает коронную фразу старика Дэна, позволявшего ему болтаться где угодно сколь угодно долго. Есть захочет — найдется. Габриэль не больно-то любит есть, это муторно и однообразно. Но не для Фела. Фел отыскивается перед лотком с мороженым. В руке — вафельный рожок, янтарные глазенки завороженно наблюдают за вязкой белой колбасой, приманчиво тянущейся из чана. Торговец дразнится. Он подает шарик мороженого и тут же выхватывает его черпаком вместе с рожком, позволяет Фелу дотянуться и снова отдергивает руку. Рожок падает, торговец наполняет мороженым новый, крутит его в грязной руке туда-сюда и вдруг тычет им Фелу в лицо. Губешки Фела обиженно трясутся — это очень плохой знак. Зонтик не рискнул бы даже приблизиться к лотку с уличной едой — антисантирия же. Вару давно бы отнял черпак, подцепил им торговца за яйца и полакомился мороженым из его же фески. Фел принимает все слишком близко к сердцу и взрывается. — Эй, может хватит? Это же просто тупая развлекаловка для туристов, а? — примирительно говорит Габриэль. Фел беснуется, колотит кулаками по металлическому краю лотка. — Это злая развлекаловка! Обидная! Шутки должны быть добрыми! Габриэль разворачивает его за плечи к себе, попадает под несильные удары — плевать на них — и слизывает мороженое с кончика фелова носа. Сладко. Липко. Холодно. Холодно не от мороженого, а от внезапного осознания того, что Фел не выживет в этом недостаточно добром мире.

***

— Душечка, тебя можно подавать на званых ужинах как визуализированное меню. Давай-ка тебя переоденем. Рубашка Габриэля сегодня не такая уж и заляпанная. Всего-то пара пятен джалляба и кофе с перцем. Габриэль пил их с двух рук, пытаясь проникнуться контрастом вкусов и температур. Не проникся. Роман переодевает его всякий раз, когда Габриэль приходит в гости. Феловы кружевные рубашонки — не сказать бы распашонки — ему коротки и широки. Тело Габриэля тонкое и плоское, что бумажная фигурка. Под кожей сплошные тетивы сухожилий. Переодевания последнее время затягиваются, хотя число пуговиц и завязочек на одежде не изменилось. Почему? Роман льнет прохладной гладкой щекой к спине Габриэля, аккурат между лопаток. Это не похоже на массаж, и тогда до него доходит. Он читал Камасутру, классическое неиллюстрированное издание — старик Дэн бульварной литературы в своей библиотеке не держит. Там говорилось об аскезе и нравственности, о важности соблюдения целибата и чуточку о том, как его не соблюдать, не навредив духовному развитию. Этого недостаточно, чтобы по-настоящему разбираться в вопросах несоблюдения. Габриэлю любопытно. — Вам в принципе нравится так делать? Или приятно то, что Фел смотрит? От рубашонки-распашонки, поспешно натянутой ему через голову, пахнет лавандой. С Фелом он больше никогда не видится.

***

Фел мертвый. Не как модный дэд-инсайд с депрессией на втором месяце внутриутробного развития, а по-настоящему мертвый. Мертвый настолько, что по обычаям бубновых его полагается сжечь до захода солнца. Настолько, что по обычаям червовых его следует уложить на стол, как праздничный пирог, пялиться всей семьей трое суток, а после закопать. Старик Дэн держал эту новость в себе, как в гребаном морге, хренову тучу лет. Почему он не сказал ни о восстании у червовых, ни о…? Почему-почему-почему? Это ведь Фел, а не чужой никому не нужный труп. В голове перещелкивает спасительное реле, иначе Габриэль свихнулся бы. Ему вдруг становится интересно, сколько хранят невостребованные трупы в морге. Туда он и звонит. На горячей линии его посылают холодным ни разу не сексуальным тоном. Несостыковочка. Приходится ехать и выяснять все на месте. Пара сотен динар развязывает хмурым санитарам языки. Отличный черный юмор идет приятным бонусом. От камфоры мутит. Медицинский спирт смерзается в желудке угластым комком. У старика-Дэна большущие горячие ладони, они могли бы растопить… Зачем Габриэль об этом вспомнил? Он курит одну за одной и разглядывает синеватые ступни, выглядывающие из-под покрывал. Бирки, вопреки стереотипам, привязывают не на большой палец ноги, а на лодыжку. Санитары объясняют, что с пальцев они легко сваливаются, и зовут Габриэля играть на бильярде. У них очень уютная комната отдыха — все простенько и по-домашнему, шторы в тюльпанчик. Оказывается, невостребованные тела хранят до тех пор, пока хватает места, а после сжигают в порядке поступления. Старик-Дэн поступил также. Габриэль уходит под утро. В левом ухе вместо серег из нержавейки вдеты две бирки.

***

Ездить по ушам можно не только в переносном смысле. Тележка, груженная тюками рыжих бархатцев, прокатывается в самом прямом. Больно. Габриэль отрывает тяжелую голову от земли и, отталкиваясь руками от дощатого настила, усаживается. Его штормит. Море цветов волнуется не раз. Гирлянды, что сигнальные флажки. Протяжный крик муэдзина с радиоточки — гудок корабля. Картина «Приплыли». Маслом. Розовым маслом. Косуха им насквозь провоняла, даже шипы на ней кажутся не брутальными, а цветочными. Цвет нации, чтоб его. Во дворец в таком виде нельзя. Во дворце — ответственность. Время дурацких детских вопросов прошло, настал черед держать ответ. Габриэля едва ноги держат. Один ответ, и будет перегруз. Оплата — расплата? — за перевес неизбежна, и ни одна платиновая карта не поможет. Габриэль предусмотрительно плетется по стеночке и ныряет под арку в храмовый двор. Здесь легко затеряться в толпе и есть где совершить омовение. В миру — освежиться. Прочухаться. Кальян был вроде как на яблоке. Не иначе, познания и раздора, два в одном. Габриэль помнит, что приставал к кому-то с расспросами и нарывался на драку. Драться он не умеет, только уворачиваться. С такой ловкостью, которая приводит в бешенство не меньше его вопросов. Что-то было после — что? Габриэль плещет водой в лицо, приличия ради моет руки и ступни. Он щурится, словно пытается настроить резкость видоискателя. Двор донельзя знакомый. Здесь никогда ничего не меняется, и время течет не линейно, а по кольцу из пяти ежедневных молитв. Когда-то Габриэль, потерявшись на цветочном базаре, частенько отыскивался у этого храма. Он всякий раз парковал подле широких ступень свои кроссовки, limited edition, пять тысяч динар за пару, и выжидал, когда их попытаются спереть. Хотелось расспросить о жизни такого незаурядного отморозка, что решится на воровство в священном месте. Таинственный незнакомец не объявился. Внутри храма на полу зеленый ковер, вкусно пахнущий едким моющим средством. На стенах — орнаменты, от которых рябит в глазах, и трудночитаемая вязь из стилизованных букв. Изображать живых существ не дозволяется. Двойные стандарты. Аккурат напротив храмовых дверей из-за ограды маячит плакат с фоткой шейха. Старик-Дэн, морда кирпичом. Э, нет… Это «кирпич», дорожный знак «Стоп», дэнова морда выше. Фу, блин! Весь ностальгический флер испортил. По закону жанра сейчас должен был случиться флэшбэк, ожившее воспоминание. Из ниоткуда возник бы сухонький мулла, сложил бы морщинки на лице в полуулыбку и лукавый прищур… — Отрадно видеть вас, о юный Джабраил. Мяу. Мя-а-а-у! Габриэль вздрагивает. О его ногу трется бродячий кот. Рыжий, как бархатцы, с разодранным ухом. Точно такой же кот был у Вару. Точно такого же убил добрый-добрый дядь-Дэн. Почему? Почему все пошло тогда наперекосяк? Почему-почему-почему? Шерстка искрит под пальцами. Есть в том что-то родное, бубновое. Кот исчезает так же внезапно, как и появился — это тоже по-бубновому. Габриэль пытается сосредоточиться на лице с плаката, но в поле зрения навязчиво маячит знак «Стоп». Что старик-Дэн пытался остановить? Пресечь? Сдержать? Как там еще? — Окей, поисковик! Словарь синонимов? Телефон разрядился в ноль и не в силах дать ответ.

***

В знак особого уважения к докладу министра внутренних дел, Габриэль вытаскивает один наушник. Из уха сыплется песок. С чего бы вдруг? Габриэль не такой старый. Или такой? Дядь-Дэну было примерно столько же, когда на него свалился Габриэль. Дэн тогда казался древним, как его перекосодрюченные от зауми побасенки. Сам Габриэль едва ли стал бы возиться с доставучим мелким валетом. Отослал бы его куда подальше или просто игнорил бы. Делать ему массажик — фу, нахрен — он бы точно не стал. А значит, вправе ли он обижаться на старикана? Не такого уж и древнего. Мудрого. Доброго — слишком. Песок из Габриэля сыплется не от старости, а наоборот — по молодости. Он в том возрасте, в котором не чудить — моветон для бубновых. Неделю он провел в пустыне, в компании wannabe-экстремалов, с которыми был знаком от силы полчаса по переписке. Они катались на бордах по дюнам и ночевали в палатке, до того хлипкой, что, считай, спали на песке и песком укрывались. Песочные часы перевернулись — пришла пора возвращаться. Габриэль то и дело теряется, но непременно появляется во дворце снова. На это смотрят сквозь пальцы. Сквозь пальцы течет песок времени — Габриэль нутром чувствует его движение и всегда возвращается в нужный момент. Разобрать кипы бумаг, пока они лавиной не обрушились со стола. Явиться на тошнотворно важный прием, назначенный на тот же вечер. Разрулить какую-то хреномуть, которую старик-Дэн целеноправленно — неужто, в воспитательных целях — довел до такого состояния, что того и гляди, полыхнет. Теперь точно полыхнет. Устный отчет — всего лишь глупая традиция. Габриэль не вслушивается в слова министра. Он читал по диагонали краткое изложение доклада. Излагая суть совсем кратко, ему уготована участь Фела. Не то чтобы Габриэлю не было пофиг. Он преуспел в искусстве забивания болтов, пусть его арбалет и висит теперь на стене приемной в назидание чиновникам.

***

Габриэль больше не стреляет. И не ждет. Он немедленно отдает приказ стрелять. Он старательно понижает тон, но в конце фразы тот предательски вихляет вверх. Силовики в непонятках. Приходится прикрикнуть и пояснить, что это был не вопрос. Старик-Дэн щелкает четками и снисходительно улыбается. Бесит. — Мы в дерьме, ты не заметил? — злится Габриэль и стряхивает пепел сигареты на ковер. Шарики красного сандала бегут по замкнутому кругу. Габриэль в этой временной петле все еще несмышленыш в больших горячих ладонях дядь-Дэна. В них уютнее всего на свете, он проверял. — Скажешь, что дерьмо относительно? Что оно только проекция дерьма в нас самих? — Так и есть. У меня нет другого ответа. Но сарказм в твоем голосе говорит о несогласии. Разумеется, Габриэль не согласен. Он задолбался заглядывать внутрь себя. Там все та же пустота. Пустей изначальной пустоты Карточного Мира. Почему он не бросил смотреть? Почему в себя? Разве интересно проваливаться в свой пупок, по-прежнему мелкий и невыразительный? У старика-Дэна круче. Только пупок, а не весь Дэн, естественно. Габриэлю давно не нужно скрещивать ноги, раскачиваться и мычать. Он просто заглядывает — почему бы и нет? Внутри стена огня, без конца и без начала. Габриэль не видит бесконечность, но знает это наверняка. В огне корчится что-то черное. Не от боли, оно паясничает. Дразнится. Оно растягивает длинный рот в ухмылке, обнажая частокол острых зубов. От гримас и ужимок делается не по себе. Оно настолько отбитое на голову, что свистнуть кроссовки из храмового двора для него — детский лепет. Оно — клоун? Шут? Габриэль слышит звон бубенцов. Не бубновых. Оно вне мастей и разумных классификаций. Джокер? Неосторожное движение, всполох, и огонь опаляет челку. Габриэль выныривает. Снаружи доносятся звуки автоматных очередей. Легко успокоить себя и представить, что там гуляет свадьба. Легко до тех пор, пока не слышишь протяжный клич и "хлопок" - так именуют взрывы в официальных СМИ. Это дерьмово. Однако дерьмо и правда относительно. То, что Габриэль увидел внутри Дэна куда страшнее. Шут или бесконечный огонь — что ужаснее? Почему старик никогда не говорил об этом? Почему Габриэль в упор не видел намеков? Почему не догадался спросить или заглянуть? Почему, из-за дурацкого эгоизма и детской обиды, смотрел только внутрь себя и вокруг себя? Куда угодно, только не в суть того, что действительно важно. Почему он боялся потеряться и потерять кого угодно, но не Дэна? Хваленая проницательность подвела Габриэля всего однажды. Он забыл задать лишь один вопрос, самый главный. Ответ всегда был рядом — только спроси правильно. Шут бы с ним — и Шут был с ним. С дядь-Дэном. Почему-почему-почему?

КОНЕЦ