Последняя Звезда, что купается в свете Луны

      Белла открыла глаза в комнате, полностью залитой солнечным светом. Она сидела напротив окна, на чем-то отвратительно мягком, едва ли плюше, с привязанными к подлокотникам руками.       Рукой.       Смех сам собой вырвался из груди.       Глаза привыкли, и она осмотрелась. Кругом горами был свален хлам: тряпки, книги, какие-то немагические побрякушки — никакой другой мебели, кроме стула, на котором она сидела, не наблюдалось. Огонь в камине не горел. Белла дернулась и постаралась высвободиться. Бесполезно. Магические путы без палочки не разорвать.       Она прикрыла глаза, слезящиеся от беспрерывно льющегося солнечного света, и под веками пронеслись картинки искаженного гримасой отчаянной решительности лица Молли Уизли.       Авада, летящая прямо в грудь.       Палочка, улетающая из рук.       Громкий девичий крик с другой стороны Атриума.       Белла крепко стиснула пальцы единственной руки в кулак и глубоко вдохнула кружившуюся в солнечный лучах пыль. Почему она была жива? Почему?       Нет.       Как?       Снова нет.       Милорд жив?       Нет-нет-нет. Что-то другое. Должно быть что-то еще.       Цисса? Драко? Мальчишка Поттер? Кто победил? Кто ещё выжил? Где она?       Какой из вопросов верный? Верный ли хоть один из них?       Сверху лестницы, ведущей на второй этаж, раздались торопливые шаги.       Топ-топ-топ. Бах. «Ай-ай, глупые кизляки, кто разрешил вам разбрасываться кофейниками?!» Топ-топ-топ.       Первыми показались узкие пальцы ног, покрытые пылью полов. Обуви снова не было. Белла покачала головой. Затем белые щиколотки; подранные, словно дикими собаками, полы шифоновой лиловой юбки.       Топ-топ. Топ.       Шаги все те же, давно знакомые — неравномерные; нерешительные сейчас, а через мгновение уже стремительно летящие, непостоянные — шаги безумца.       Белла узнавала в этой походке себя. И Ее.       Когда показалось лицо, прикрытое ладонью от вездесущего света, она уже знала, кто это. На самом деле, открывая глаза и не веря в то, что они все еще способны видеть, а сердце бьётся, она уже знала, чей это дом. Знала.       — О. Очнулась! Эй, все сюда, она пришла в себя!       На зов ожидаемо никто не откликнулся, никто не пришел. А может, и пришел. Белла уже ни в чем не была уверена.       Фантомные боли в руке пронзили внезапно, как гром, среди едва заметных туч на небе. Боль есть, руки нет. Странно. Ничего не скажешь — радикальное решение. Раз, и все. И нет проблемы. С глаз долой, из сердца вон. Снова пробирало на смех, но как-то неохотно, не так как всегда. Как-то лениво, что ли.       Нет.       Устало.       Снова нет.       Обречённо?       Думать было сложно, вязко. Мысли, как густой мед, переливались от одной детали к другой, от прошлого к настоящему. В голове будто чего-то добавилось: каких-то деталей, воспоминаний, собственных мыслей. Было гулко от пустоты, но в то же время пустота эта была заполнена, как этот солнечный проклятый дом, кучами хлама — который только предстояло разобрать.       Прохладная ладонь коснулась ее лба — мысли, словно притянутые чарами призыва, тотчас же устремились к избавлению от боли.       Белла вздохнула.       — Все же спасла меня... Зачем?       А, верно. Вот он. Вопрос, который она искала все это время. Вопрос, предположительно, правильный. Зачем.       — Прости за это, — усмехнулся голос с той стороны света. Белла снова не видела ее лица.       Она усмехнулась извинениям и перевела взгляд на обрубок руки. Тот был неровно обмотан тканью, едва мерцающей магией и покрытой запекшейся коркой крови. Сними чары — и она умрет от болевого шока. Сдери корку — и снова станет больно.       Теперь умрет, поправляла рациональность — раньше бы не умерла, раньше введь в голове-то боли места совсем и не было, не было места и собственной смерти — был лишь дурманящий туман Повелителя да безумие жадной ярости.       — Как долго меня не было? — спросила она.       — Доли секунды, — ответил голос. — Я не оплошала, видишь? Все как ты учила, Бель.       Белла поморщилась: Бель — едва ли. Она, скорее, чудовище. Но поправлять было бесполезно, как упёрлась рогом, мол Бель и все тут, и хоть цветы не цвети, — так уже два года Бель.       Шаги возобновились, вновь кружа свою хозяйку вальсом по захламленной комнате — дорожками-реками меж островов-куч. В стоящий у камина сероватый чемодан горой свалилась охапка одежды. Чемодан с чарами расширения, так что вещей там уже было, по-видимому, прилично. На чемодане усердно попрыгали, утрамбовывая.       От движений палочка из волос выскользнула, рассыпая те лучами не то луны, не то солнца, не то звёзд — Белле все равно, ей все подходит. Деревяшка незамеченной подкатилась к ее собственным ногам: стяни ботинок, подцепи пальцами, и магия вновь послушно запляшет темными буранами. Так манит. Трудно сопротивляться.       — Кто ещё знает?       — Мм, много кто. Я не удержалась поделиться радостными новостями. Прости ещё раз. Так, давай-ка посмотрим: я сказала Рейчел, Майклу, Дакотте Блюс и ребятам из библиотеки. А, ещё нескольким девочкам из сада, но ты их знаешь — они такие болтушки. О, а ещё, я, правда, точно не помню, но кажется, я сказала… постой, или нет?.. Да, точно сказала…       Значит, решила Белла, никто, кроме нее, самой полоумной и кучки ее воображаемых друзей, не в курсе. Может быть, ещё старик Лавгуд, но тот ещё безумнее, чем эта. Ему никто не поверит.       Все, что ей нужно было, дотянуться до палочки, освободиться, заавадить девку — и путь открыт.       Вот только — какой путь?       Куда идти-то?       Нет.       За кем идти?       Мордред, снова не то.       — Тебе наверное, жутко не удобно! Погоди, сейчас я развяжу тебя. Где-то тут была моя палочка…       Шаги снова пустились в пляс, длинные светлые волосы подметали пол, цепляя волнистыми кончиками прядей слой пыли, что не смела юбка.       Белла отсчитывала секунды до свободы. Рука снова потянула болью — снова фантомной. Не важно. Она сильнее этого. Она же Беллатриса Лестрейндж — такой мелочи не сломить ее. Нет. Ничему не сломить ее.       Кроме этих серебристых глаз.       Таких глупых. Таких мудрых. Проницательных — наивных. Вырывающих душу из самого существа, и залатывающих глубочайшие из ран.       Крыса, с бубонной чумой в пасти.       Ласковая ладонь сестры на горящей от удара отца щеке.       Плевок с кровью и крошками зубов в общественное мнение.       Ты самое большое ничтожество в этом мире, говорили глаза.       Но я люблю тебя больше жизни.       — Не надо, — прошептала Белла. — Не развязывай. Не надо. Нет, нет…       Палочка из остролиста поднимается в воздух, рассекая мерные потоки света и заставляя пылинки водить хороводы.       — Я развяжу.       Лучи путаются в отполированном древке, слепят — секира палача над шеей приговоренного жить.       — Я не хочу причинить тебе боль, я не хочу, нет, я… я… не могу контролировать это!       Слова, складывающиеся в беззвучный приказ — губы, растягивающиеся в улыбке. Магия.       — Я верю тебе, Бель, моя Бель. Я верю, что ты не причинишь мне вреда. Я… я должна тебе верить. Ведь больше некому. В путах нет свободы.       И путы спадают. Лёгкой, словно шелк, волной стекают магией по запястью, груди, животу. Тело пышет свободой, вседозволенностью. Полвека плененный безумием, разум разгуливается всласть — и от этого пока что — лишь страшно.       Луна тянется к ее культе и кладет ладонь поверх обрубка, пачкая тонкие белые пальцы-тростинки в крови. Сама ведь резала, вот здесь, перемешивая со слезами и криком.       От ее прикосновений больше не больно. От ее присутствия больше не страшно. Рядом с ней — солнце может сложить свои обязанности.       Ступай, родное, ты устало. Отдохни. Здесь есть, кому светить.       …Обе руки касаются светлых, почти белых в лунном свете волос. Пальцы разрывают эту паутину, но это совсем не больно. Бель знает, что Ей не больно. Ничто внутри не позволило бы причинить боль Ей. Никогда. Она — табу. Почему тогда Она отворачивается? Почему Ее губы кривятся? Почему покрыты кровью?..       ...Глупая...       ...Все хорошо. Посмотри на меня, прошу. Пока я буду уверена, что тронула Твое сердце, остаться рядом с Тобой — мое единственное желание, мое наваждение. Ты можешь сбежать! Но я всегда поймаю Твой взгляд… побитой собакой приползу к ногам, моля о помиловании, моля о Твоём всепрощении, и Ты не сможешь оторвать от меня серебра глаз. Я больше никогда не позволяю страху взять надо мной верх! Я выучу каждый Твой урок. Я остановлю его яд. Ты — мое противоядие. Я стану свободной. И после того, как свобода побежит в моих венах наперегонки с кровью и магией, я встану рядом с Тобой…       — И… куда мы теперь?       Смех. Чистый колокольчик надежды, финальной нотой звучащий в финале увертюры безумия.       — А куда угодно.       ...А Ты ведь не представляешь, как разрушаешь меня, чтобы собрать вновь из миллионов осколков. Ты просто не представляешь. Как мне хочется прижаться к Твоим ногам и плакать навзрыд…