На середине реки.

В приятной полутьме погребка за грязным липким столиком сидели двое прилично одетых мужчины — толстый и тонкий. В воздухе витали винные испарения и запах пережаренных колбасок, в общем был создан типичный Верлинский уют. — Ну с днём рождения тебя, Генрих! Выпьем! — проговорил тонкий, таким же тоненьким голоском и, отпив, продолжил мысль: — Тебе перевалило за четвёртый десяток и у тебя всё есть! Всё! Жена — есть! Дети — есть! Дом — есть! И Скотина тоже есть! Счастливый ты человек! Толстый, насупившись, стукнул своей кружкой об кружку тонкого и хмуро пробубнил: — Да счастливый и всё у меня есть, но вообще Хьюберт я не собирался праздновать! — А зачем же ты меня тогда позвал? — возмутился тонкий, насаживая колбаску на вилку и, исподлобья глядя прямо в глаза хмурому собеседнику. — Просто выпить, сегодня пятница, балда! — отмахнулся Генрих и, сделав большой глоток, заметил: — Дни рождения в моём возрасте уже встречать стыдно! Ты бы ещё выпил за моё здоровье… — Да кстати давай выпьем за твоё здоровье! Живи сто лет! — перебил Хьюберт и, долив из кувшина в кружку вина, поднял её и прогремел: — Именем покровителя твоего Генриха Нотландского: заклинаю - будь здоровым, как бык! — Тьфу на тебя, — обиделся Генрих, отвернувшись. На его лице была несвойственная именинникам грусть и задумчивость, да и вино он пил без удовольствия, даже морщась при глотках. — Ну знаешь ли! Я у жены моей незабвенной, пол часа отпрашивался, не для того чтобы ты тут в меня плевался! — разозлился Хьюберт, стукая кулаком по столу, он уже захмелел, но пока ещё держался прямо. — Извинись, а не то уйду! Это не по-Ик-товарищески — Ну прости, — буркнул Генрих и, ещё раз отпив, мечтательно посмотрел на стену, на которой висела картина неизвестного автора, на которой был красавец-пароход гребущий своими громадными колёсами по реке, проговорил: — Знаешь что, друг? — Хьюберт поднял заинтересованные маслянистые глаза от тарелки с колбасками, — Я хочу на середину реки! У тощего расширились глаза, теперь они были похожи на два здоровых подстаканника, а не на масляное болото. — Чего? Да ты брат пьян! — протянул Хьюберт, помотав головой. Генрих, усмехнувшись, отпил и сказал: — Я трезвее тебя, балдахин ты, надкроватный! Повторю — хочу на середину реки! Хьюберт, часто захлопав глазами, чуть не упал со стула и, закусив колбаской, протянул: — В толк не возьму о чём ты? Какая река? Ты что топиться собрался? Не дури, у тебя семеро детей и жена красавица… — Да какое топиться? — расхохотался Генрих и начал объяснять: — Ну помнишь в молодости, на Хельге, мы ещё вот такие были, — мужчина многозначительно приподнял ладонь над столом, — Все хотели на середину реки, там глубоко было очень, да и сам знаешь - Хельга в ширину миля! И так годами! И я был первым кто смог доплыть, мне тогда едва четырнадцать было, помнишь? Глаза Хьюберта просветлели в настольгичном умилении, он залил остатки вина себе в глотку и, закусив, бросился обнимать друга. — Как же не помнить? Там же наше место было! На берегу, ох, помню как мы тогда бахвалились, а стоило тебе доплыть до середины, как все девчонки твои были! Так ты с Аннет и познакомился, да? — Нет, с ней я познакомился на другой реке, на Лине, тогда наш сорок третий полк застрял посреди реки на понтоне… — грустно проговорил Генрих и, вдруг рассмеявшись, заметил: — Ты тогда в воду упал, мы тебя еле выловили! Ох как ты орал, тебя же пулей прям в задницу ранили… — Ага и потом в лазарете Инга, моя незабвенная, её оттуда выковыривала! Я неделю сидеть не мог, — поддержал Хьюберт и тоже расхохотался. Генрих посерьёзнел, так же внезапно, как до этого повеселел и проговорил: — Вот я и хочу на середину реки! — Зачем? — прищурившись спросил Хьюберт хитро ухмыляясь: — У тебя жена, дети, дом, хозяйство, зачем тебе на середину реки? Генрих молча продолжи истреблять колбаски, на лице его прошёл парад из грусти, задумчивости и уныния. Он был как будто чужой в этом тихом погребке, где среди бочек сидели и валялись такие же Верлинцы, а с потолка приветливо подмигивали керосинки. — Можешь не отвечать, — заметил Хьюберт, вытирая руки об край старого пиджака, — Я тоже бывает хочу, но не на середину рек, а в яму! Да, не удивляйся! В яму! Случай был — меня папка на охоту взял, а я не будь дурак заблудился и провалился в волчью яму. Ну сам понимаешь, ноги в кровь, ботинки всмятку! Просидел я в ней всю ночь, а к краям стая волков собралась. Так я не дышал почти, молился чтобы не загрызли, а они на запах моей кровушки пришли. Ну один ко мне спустился, я ему челюсть кулаком сломал и добил, накрылся им, больше меня эти твари не трогали, а потом пришёл отец… — тут Хьюберт остановился и, серьёзно посмотрев в глаза Генриху, отпил из кружки и продолжил: — А потом такой же случай на войне был, ты должен помнить — мы тогда под Брогами в атаку пошли! Ну я в лунку от снаряда упал, опять та же ситуация, ноги в кровь, сапоги всмятку, а ночью Рутенцы в атаку пошли, так я чуть не попался! Часов пять в луже лежал, только нос торчал наружу, а потом сам знаешь: воспаление лёгких, заражение крови, опять моя незабвенная меня выхаживала, ну и потом со мной домой и укатила, под венец, как раз Адамова война кончилась. Но до сих пор хочется вновь оказаться в яме с кольями, или водой на дне, чтобы немели ноги, а в душе шла искренняя молитва! Генрих поднял глаза на друга, тот был серьёзен и мрачен как туча, они обменялись настроением, теперь он улыбался, а Хьюберт насупился. — Так вот к чему это я? — решил подвести итог тощий, — Да бывают такие мысли, кто-то хочет на середину реки, кто-то в яму, но надо помнить что нам уже за сорок и ничего этого мы больше не увидим! Так что давай лучше пить за твоё сорока трёх летие и добрым словом вспоминать детишек и жён! — Ага! — подтвердил Генрих, заливая в кружку вино и, расстроено добавляя, — У меня сын в армии, на морфлоте. — Ну так и хорошо! Будет ему за сорок, будет хотеть на середину моря! — рассмеялся Хьюберт.