Безумие и наслаждение

      Орочимару хрипло стонет.       Кабуто лишь ехидно ухмыляется.       — Что такое, Орочимару-сама? — пальцы лениво скользят по разгорячённой, бледной коже бёдер, поднимаются чуть выше к животу, затем к груди, едва касаются сосков, но и этого хватает, чтобы заставить сеннина вздрогнуть и выгнуться. — Неужели Вы уже на грани?       Мужчина молчит. Даже если бы и мог, не ответил бы.       — Отчего же Вы молчите, господин? Язык проглотили? — Кабуто хихикает, легонько царапая его рёбра. — Прекрасное зрелище. Подумать только, один из сильнейших, гениальных и умнейших ниндзя лежит сейчас подо мной. Такой беспомощный, изнывающий, связанный... — хищный оскал. — И превращающийся в дрожащий от удовольствия комок нервов. А главное из-за чего?       Орочимару отворачивается. Хотя в этом нет необходимости, поскольку тёмная повязка на глазах прекрасно справляется со своей задачей, однако заискивающие интонации Кабуто, его острый язык и бархатный голос буквально пробираются под кожу, вынуждая возбуждённое сознание работать против сенинна. Этот голодный, соблазнительный взгляд мерещится ему аж сквозь повязку.       Взгляд, полный откровенной наглости и жгучего желания.       Ирьенин с удовольствием отмечает, как дёргается кадык Орочимару, который, очевидно, нервно сглатывает, терпеливо ожидая, когда Кабуто продолжит говорить.       Как очаровательно.       И Кабуто продолжает.       — Из-за простой щекотки, — сеннин судорожно выдыхает, невольно дёргая связанными руками. — Что такое? Простое слово так сильно Вас будоражит?       Пальцами он цепко впивается в подмышки, наслаждаясь вскриком и последующим приглушённым кляпом хохотом. Словно играя на музыкальном инструменте, Кабуто исследует тело своего мужчины, то и дело отпуская фразы, от которых тот едва ли не переходит на крик.       — Вы настолько чувствительный, Орочимару-сама...       — У Вас потрясающий смех, Орочимару-сама!       — А здесь Вы боитесь щекотки? А здесь? И даже тут! Ну надо же!       — Не надейтесь, что Ваши соски останутся без внимания, господин Орочимару. Зря я приготовил эти чудесные перья специально для Вас?       Из-под повязки льются слёзы, которых Орочимару не чувствует вовсе. Кажется, в данный момент он пребывает где-то не здесь, а скорее на седьмом небе от переполняющего его удовольствия.       В голове — блаженная пустота. Тело напряжено до предела. Внизу живота всё трепещет, в предвкушении дрожит, сладко ноет.       Не успевая привыкнуть к щекотке, Орочимару вновь и вновь срывается на громкий смех и сдавленные стоны. Вот пальцы Якуши проходятся по бокам, пересчитывают рёбра, сбиваются и начинают заново, а вот они уже на внутренней стороне бёдер, — щекотка в этих местах одновременно невыносима и до звёзд перед глазами приятна — потом неожиданно перемещаются к коленям и ногам, но надолго там не задерживаются, устремляясь к животу.       И так по кругу.       Снова. И снова. И снова.       В особенности Кабуто нравится мучить его чувствительные подмышки и твёрдые соски — любимые места, что тут сказать.       Оба же члена сеннина он игнорирует, будто не существует ни их, ни стекающего с них предэякулята.       Орочимару дрожит от удовольствия, хрипит, смеётся, извивается, не то умоляя прекратить, не то, наоборот, продолжить, пускай его слова невозможно разобрать сквозь кляп. Но Кабуто и не пытается. Ему это и не нужно.       Он лишь негромко хмыкает, сосредоточиваясь на щекотке изящными фиолетовыми перьями ареол сосков и груди.       Неожиданно Кабуто останавливается, давая партнёру передышку.       Мужчина глубоко дышит, набирая в лёгкие побольше кислорода. Не то чтобы он не вынес бы беспрерывной щекотки, но всё же он искренне благодарен за короткий отдых. Он чувствует, как ладонь его благоверного опускается на живот, ободряюще поглаживая.       — Вы в порядке? — голос обеспокоенный, а руки заботливые, тёплые. И как только этот парень совмещает две столь разные личности в себе?       Орочимару кивает.       — Помните стоп-сигнал?       Кивок.       — Готовы продолжить?       Ещё один кивок.       — Отлично, — те самые хитрые нотки опять слышны в его голосе, в глазах же наверняка мелькают лукавые огоньки. — Что ж, тогда Вам лучше приготовиться, Орочимару-сама.       Без лишних слов ирьенин берёт те самые перья, и Орочимару с ужасом понимает, что настоящая пытка начинается только сейчас.       Перья скользят по всей длине обоих стволов, щекоча и лаская головки, яички, мошонку, обводя рисунок вен, игриво поддразнивая, почти не останавливаясь на чём-то одном дольше нескольких секунд. Невыносимые ощущения. Жгучие, яркие, от которых хочется скрыться и которые он жаждет испытывать вечность напролёт.       Орочимару мечется ещё сильнее, ещё отчаяннее, чем раньше.       Кабуто лишь смеётся.       И надолго мужчину не хватает. С долгим, протяжным стоном он изливается, рефлекторно двигая бёдрами. Сознание мгновенно покидает его, что не удивительно после всего произошедшего за последние два с половиной часа.       Поэтому Орочимару совсем не замечает, как верёвки больше не сдерживают его руки и ноги, как тело очищают от спермы, как кто-то ложится рядом, обнимая, а после накрывая их обоих тёплым одеялом.       Орочимару мирно сопит.       Кабуто, улыбаясь, засыпает следом.